Если ты прыгнешь, то и я прыгну тоже

Смотровая площадка границы грез — место, казалось бы, прекрасное: стоишь как будто на краю земли, а над головой только небо — сделай шаг и сможешь воспарить. Но Робин не видит сейчас в открывшемся виде ничего прекрасного: с недавних пор ее не радует то, что радовало раньше, не отвлекает от удушающих мыслей, не может подарить покой. И вроде хочется перелезть через ограду, но за ее спиной нет никого, кто сказал бы как в том старом фильме: — Если ты прыгнешь, мне тоже придется прыгнуть. Робин держится за перекладину ограждения, смотря вниз. Только на самом краю она может почувствовать хотя бы каплю того, что чувствовал ее брат все это время. Находящийся в шаге от падения, отвергнутый всем миром, одиноко несущий на своих плечах крест чужих грехов. Правильно ли то, что она собирается сделать с Пенаконией? Робин не знает. Она знает только одно: у каждого желания есть своя цена. Робин всегда думала, что больше всего на свете хочет создать рай для людей, где будет только гармония и счастье. А оказалось, что нужен ей — больше всего на свете — только он. Только ее любимый брат. Встретившись с Сандеем на Пенаконии спустя долгое время разлуки, Робин даже порывалась сказать об этом. Но было уже поздно. — Пенакония так сильно изменилась, — они сидят в зале в резиденции Утренней росы за круглым столом. — Не помню, где бы еще видела столько радостных улыбок. Между Робин и Сандеем есть расстояние, хоть и сели они на соседние кресла. Робин здесь неуютно, а отрешенный вид брата лишь еще больше усугубляет гнетущую атмосферу. — А как же твои концерты? Уверен, ты собираешь гораздо больше счастливых лиц, — Сандей тепло улыбается, смотрит прямо в глаза, на миг возвращаясь в реальность. — Ха-ха, да нет… что ты, — а Робин почему-то опускает взгляд. — Это мимолетная радость от концерта. Здесь же все будто… застыло в одном счастливом моменте. И не сказать, что ей это очень нравится. Все вокруг такое… ненастоящее. Хоть оно и в прямом смысле ненастоящее, они же в грезах. — Семья прикладывает много усилий, чтобы обеспечить всем постояльцам наилучшие условия. Это наша первостепенная задача. Почему он говорит так, будто перед ним не она, а очередной vip-гость? Робин теряется, не зная, как поддержать разговор. Ей неловко. Она поднимается с места, подходит ближе, Сандей удивленно смотрит на нее снизу вверх. — Брат, в чем дело? Он в ответ непонимающе смаргивает. Даже не осознает, не замечает сам, насколько все ненормально. — Все в порядке, — голос растерянный. — Я просто немного волнуюсь из-за предстоящего фестиваля. Сандей не врет. Он не умеет врать. А если и говорит неправду, то, по обыкновению, искренне в нее верит. — Ты сам не свой. — Да нет, — он усмехается. — Просто мы слишком давно не виделись, и ты, наверное, забыла, какой я. Слова горчат на языке, делают больно, оставляют укол глубоко под кожей в области груди. — Я так соскучилась, — Робин говорит тише и наклоняется к нему, забирается на колени, обнимает. — Жаль, что ты не уехал вместе со мной. Она жалела об этом каждый день, каждый час своей жизни. — Ты же знаешь, я не мог, — Сандей вздыхает, но обнимает ее в ответ. Так крепко, как только может. Пальцы одной руки ощутимо вжимаются в область под лопатками, другая придерживает бедро и даже через ткань платья ощущается дрожь. — Знаю. Ты остался, чтобы уехать могла я. Как заложник, как гарантия, что в нужный момент Робин вернется, предстанет перед Повелителем грез и исполнит его волю. Это было несправедливо. Весь мир — несправедлив. И как бы они ни мечтали изменить его, мечты о рае — не более чем утопия. Брат… почему твои пальцы так дрожат? Он оттягивает ткань бархотки с ее шеи, приподнимая, и губы касаются места старого шрама от пули. Сандей целует его в каждую встречу — так трепетно и так часто, будто надеется, что все эти поцелуи рано или поздно смогут его стереть. Но это так же бессмысленно, как надеяться, что на своих недоразвитых крыльях они когда-нибудь научатся летать. Робин обхватывает его лицо ладонями, целует лоб и глаза, и Сандей замирает, прекращая дышать. Его руки теплеют, Робин чувствует это сквозь ткань. Чуть гладят ее — медленным тягучим движением по бедру, от которого хочется сделать глубокий вдох и тоже задержать дыхание. Прижимается на мгновение лбом ко лбу, закусив губу. Они всегда хорошо чувствовали друг друга, любое изменение в настроении, любую тревожащую мысль, боль — как и положено близнецам. Робин всматривается в глаза брата, ищет в них ответ, но там только золото и единственное чувство, обращенное к ней одной. — Может… — Сандей сглатывает слюну, и Робин наблюдает как адамово яблоко скользит по горлу, — погуляем? Тревогой своей брат не поделится, но, по крайней мере, заводится он все еще достаточно быстро. — Нет, не хочу, — Робин улыбается и качает головой, по-прежнему держа руки у него на плечах. — Снаружи слишком много людей. А я хочу провести это время только с тобой. Давай лучше вернемся в реальность, побудем у меня в номере. Посмотрим какой-нибудь фильм. Мы так давно не смотрели ничего вместе. В последние годы они всегда встречались только за пределами Пенаконии, и встречи эти были недолгими. Изредка они могли провести ночь вместе или погулять по незнакомой планете инкогнито, а так чаще всего довольствовались несколькими часами в гримерке. Этого никогда не хватало, но что у Робин, что у Сандея графики всегда были плотные, а дни расписаны от и до на месяц вперед. — Как скажешь. Они действительно перебираются в ее номер, и там по ощущениям даже дышать становится сразу легче. Сандей снимает пиджак, шаги его нетвердые, будто ноги ступают по льду. Как давно он не покидал мир Грез? Робин обеспокоенно наблюдает, но, попавшись, сразу принимается искать фильм для просмотра. Почему-то смотреть в глаза брату ей теперь ужасно сложно. Пальцы перебирают бобины с кинопленками, ища нужную, пока Сандей готовит проектор. Когда-то в детстве у них любимым развлечением было смотреть диафильмы на белой стене их детской, потом появилось гораздо больше возможностей, но любовь к пленкам так и осталась. Может быть, из-за детства, а, может, потому что они выросли в окружении всевозможных кассет на Пенаконии. — И что же ты выбрала? — мягко спрашивает Сандей. — Вот! — Робин показывает ему пленку, улыбаясь. — Мы не смотрели этот фильм уже сто лет! Они запускают проектор и устраиваются на диване напротив. Фильм, выбранный Робин — старая история о разбившемся об айсберг и потерпевшем крушение пароходе. И, конечно же, о любви. Робин всегда пыталась донести чувства до Сандея иносказательно — песнями, поступками. Даже фильмами. Он поймет, почему она выбрала этот фильм, обязательно. Он поймет, что она хочет сказать. В какой-то момент звучит мелодия из любимой песни Робин: Мое сердце бьется для тебя. Когда-то в детстве она много и часто пела ее, это была одна из тех первых песен, с которой Робин при поддержке Сандея осмелилась выступить перед людьми. И сейчас, смотря как герои обнимаются на корме парохода, в мыслях она напевает заученные навсегда слова. В последний раз Робин пела ее Сандею, покидая Пенаконию. — Если ты прыгнешь, то и я прыгну тоже! — Наконец, главная героиня вместо того, чтобы спастись с тонущего корабля, возвращается к любимому, бросается в его объятия. Вопреки голосу разума, вопреки здравому смыслу. И, наверное, этим она его и губит, но такова уж любовь. Желание защитить от опасности нередко оборачивается куда большей опасностью. Сандей уже давно не тот впечатлительный и ранимый мальчик, который смотрел на кульминацию разворачивающейся трагедии со слезами в глазах. Сейчас он спокоен, даже почти равнодушен — если бы не один едва различимый вздох. Двое людей в открытом море на грани замерзнуть насмерть, на плаву у них лишь доска, способная уместить только одного человека. Юноша жертвует собой и, окоченев, уходит под воду. Они долго сидят в полном молчании, пока на экране не появляются титры. Несмотря на иллюзию счастливого финала, где герои воссоединяются после смерти, почему-то становится очень тревожно и… страшно. Сандей выглядит глубоко задумавшимся о чем-то своем, он вроде бы смотрит в экран, а вроде ничего и не видит перед собой. Робин пролезает под его руку словно птенец под крыло, желая согреться. — Все хорошо, — он, наконец, улыбнувшись, обнимает ее, желая утешить, как делал это всегда. — Знаешь, я… — пальцы с трепетом дотрагиваются до его щек. — Робин сглатывает нервный ком, прежде чем сказать те слова, ради которых смотрела весь этот фильм. — Если ты прыгнешь, то и я прыгну тоже. Во взгляде Сандея на мгновение отражается страх — ее собственный. Но больше всего на свете Робин хочет, чтобы он понял две вещи: он не один, а она — готова идти за ним до конца. Что бы ни было. — В этом не будет необходимости. Сандей говорит твердо, но чувство страха не отступает. Липкое, гадкое, сжимающее руки свои на плечах ее и шее. Робин хочется избавиться от него, поэтому она льнет к Сандею, улыбается, обвивает его шею руками. — Ты же хотел этого еще в резиденции Утренней росы? — говорит тихим вкрадчивым шепотом. — Намного раньше, — Сандей тоже понижает голос. Робин снова забирается к нему на колени, сейчас им не нужно ни торопиться, ни бояться, что кто-то войдет, можно просто расслабиться и побыть вместе. Пальцы расстегивают его жилетку, снимают осторожно, чтобы не потревожить крылья, ладони ложатся на тяжело вздымающуюся грудь, прежде чем расстегнуть и рубашку. — Как ты хочешь? — Чаще всего это спрашивает Сандей, но на сей раз Робин успевает раньше. — Так… — Он тянется навстречу, чтобы поймать ее губы. Ладонями ведет по бедрам, сминая юбку платья, Робин мягко отвечает на поцелуй, кончиками пальцев одной руки едва касаясь нижней линии его челюсти. Вторая рука торопливо расстегивает рубашку, чтобы добраться до теплой кожи. Робин так сильно нужно согреться, будто это она сейчас лежит на той доске посреди ледяного моря. Согреться и согреть Сандея, не дать ему утонуть, не дать умереть от этого холода. Он задирает ее юбку, она расстегивает его брюки. Нужно двигаться, чтобы сердце быстрее гнало кровь. Вверх-вниз, вверх-вниз. Жадно целуя губы, впуская язык в свой рот. Впуская его в себя, глубже, на выдохе. Еще. Ее пальцы зарываются в его волосы, немного тянут, заставляя откинуться на спинку дивана, его пальцы — стягивают лиф ее платья, оголяя грудь. Очередь Робин целовать в шею. Касаться губами выпирающего адамового яблока, двигать бедрами, сделать хоть что-то для Сандея. Она возвращается к его губам, а Сандей обнимает ее, заботливо поддерживает, и кольцо рук его, тепло их — за них Робин готова отдать все что угодно. Хоть собственную жизнь, хоть всю Пенаконию. Откуда ей в тот момент было знать, что эта нетрезвая мысль окажется настолько навязчивой? Откуда ей было знать, что этот вечер — последний? Что она больше не услышит его тяжелого дыхания и нежного шепота возле уха, обещающего любить ее всегда. Всегда. Вечно. Что они в последний раз лежат так обессиленные, но целостные… Сандей падает. Робин падает следом за ним. — Я знаю, что Корпорация Межзвездного мира хочет вернуть себе полную власть над Асданой, — Робин кажется, что прошел уже год, после событий на Пенаконии, после развернувшейся трагедии. И время утекает сквозь пальцы, а брат сидит в кандалах в тюрьме, и ходят слухи, что его даже могут казнить. — У меня есть информация, которая поможет в этом вам. Она стоит в ломбарде госпожи Джейд напротив его хозяйки, которая слывет способностью исполнять любые самые сокровенные желания. Вот только цена за желания обычно непомерно высокая. — Полагаю, эта информация имеет свою цену, — госпожа Джейд вздыхает и вежливо улыбается. Она прекрасно в курсе всего происходящего на Пенаконии. И, конечно, понимает, зачем на самом деле Робин пришла. — Удивительно… — госпожа Джейд качает головой, так и не дождавшись ответа. — Неужели вы и правда собираетесь продать Пенаконию за своего брата? Брату смотреть в глаза Робин в последние их встречи решалась с трудом. Взгляд госпожи Джейд она выдерживает с легкостью. — Продать? Я просто думаю, в руках Корпорации Межзвездного мира у Пенаконии больше шансов выжить и получить развитие, — Робин использует свою самую красивую медийную улыбку, — чем в руках оставшихся кланов, чья алчность и жадность, безусловно, ее погубит, тем более теперь, когда не осталось… никого, кто мог бы защитить простых людей, — однако с каждым словом улыбка становится все более и более натянутой. Робин никогда не позволяет себе показывать гнев, однако горечь все равно искажает ее лицо. — Но вы правы. Взамен я желаю, чтобы моего брата освободили из-под стражи. Улыбка же госпожи Джейд полна снисхождения и сочувствия. Она будто всем своим видом говорит: вы можете бесконечно успокаивать себя мыслями, что действуете в интересах Гармонии, но факт остается фактом, а предательство — предательством. Но это не страшно. Совсем не так страшно, как смотреть, как Сандей падает в пустоту с обрыва. Робин прыгнула следом за ним — как и обещала. Даже вроде бы спасла, но… Но никак не могла избавиться от воспоминания его потерянного безжизненного лица, будто скрытого от нее под толщей воды. Робин возвращается на смотровую площадку мира Грез после успешно заключенной сделки. Обрыв больше не выглядит таким пленительным. Ради нее Сандей отдал Пенаконию во власть Порядка. Ради него Робин отдала Пенаконию во власть КММ. Такая уж ли между ними большая разница? Он замарал свои руки, а, значит, и она свои замарать должна тоже. — Если ты прыгнешь, то и я прыгну. Помнишь?