Двойное самоубийство

- "И опять таки, как это ни странно, на этой фотографии он какой-то неживой... Он сидит в плетеном кресле, положив ногу на ногу, и снова улыбается. Только теперь это уже не обезьянья гримасса - его улыбку можно даже назвать изысканой. И все же что-то отличает её от обычной человеческой улыбки." Я смотрю на замеревшее выражение лица. Он застыл с протянутой рукой, до конца не улавливая смысл, но чувствуя значимость слов. Не протягивая руку в ответ, встаю, прижимая раненый бок и спокойно шагаю к вооруженным мужчинам. Все уже решено. Лучшим решением было бы свернуться калачиком на земле в ожидании смерти, но что-то отчаянное заставляет меня подняться. Я не знаю что. Я не понимаю зачем. Я просто делаю. Бывший врач улыбается. Понимаю, что он видит - разбитого, сломленного ребёнка. Он ошибся лишь в одном, или нет и мой возраст не имеет значения. Это все так не важно. Шляпа залита не отмывшейся кровью. Недолго думая, сжигаю её тем же вечером, наблюдая за пламенем с особой пристальностью. Что пытаюсь разглядеть? Наставница улыбается. Они все так бездушно тянут губы в отвратительных улыбках. Каждая из них по своему плоха и все они не наполнены и каплей счастья. Ни капли чистого тёплого чувства. Мне не сложно повторить. Все чувства будто выгасли. Я не реагирую на эмоции направленные на себя. Лишь красный шарф цепляет глаз, пока до меня пытаются достучаться. Напарник улыбается. Он пытается вытянуть меня на агрессию, сдергивает перчатки и наглядно режет не добиваясь желаемой реакции. Такой... Непонятный. Не понимающий самого себя, но до меня понимающий всех вокруг. Это выглядит... Как? - "И тут меня осенило : надо стать паяцем. Это будет последней попыткой перекинуть мост между мной и другими. Испытывая перед людьми сильный страх, на окончательный разрыв с ними я все же пойти не решался." Каждое моё тихое слово тщательно ловят, будто заговорил по меньшей мере бог и заканчивая последнее, я снова не произношу и пары лишних фраз при контакте с другими. Это тоже, впрочем, не контакт. Лишь проговаривание для себя, нежели для него. Просто вижу лицо, текст всплывает, путает мысли и не укладывается до того, как не выскажу. Кажется, вот, не обращает внимания, потерял интерес. Да только стоит заглянуть немного глубже и там отлично видно насколько тянет ко мне этого человека. Отчего? В чем суть и что будет в итоге? Иногда мне стает легче. Будто мучаясь в нескончаемой агонии, вливают наркоту, как обезболивающее. Пытаются облегчить. А потом снова накрывает. Да, по сути, накрывает всегда. В моменты просветления лишь причина иная. Мне не важно как выглядят мои волосы, когда почищены зубы, выстирана ли одежда. Я ищу что-то знакомое, что-то стабильное, лишь потому выгляжу чисто, выполняю банальные процедуры. Она ворчит. Указывает на неряшливость, неухоженность. - "И все же я и помыслить не смел о том, чтобы его убить. Не раз я мечтал быть убитым, но никогда не замышлял убить кого-нибудь. Да потому хотя бы, что это значило бы осчастливить ненавистного врага." Принятым женщиной решением, мои волосы плавно отрастали до плеч. Мне было все равно, когда она их расчесывала. Все равно, когда он дёргал их. Все равно, когда те прядками осыпались мне на колени. Иногда я все же задумывался : и чего таки прицепился? Его руки сделали немало. Они протягивались ко мне вроде бы открытыми ладонями вверх. Они держали ножницы, нож. Оставляли порезы. Аккуратные, сделанные прямо таки с любовью. Никогда эти руки не заходили более. Никогда, до того ухода. Прокравшись под одежду, лишь застыли. Взгляд тот был полон непонимая. Себя, своих действий и моего бездействия. Помнится, он весь тогда задрожал, отпрянул как от огня лишь наблюдая за тем, как я садился поправляя штаны и рубашку. Не было во мне ничего особенного, но люди окружающие то и дело обранивали разные слова так или иначе подразумевающие подобное. Младшие здешние, вовсе не по возрасту, только по званию, боялись. В этом месте каждому зналось, что кроется в моем теле. Кто. "Не от мира сего. Будто не отсюда. Какая яркая и ужасно правильная внешность. Он живой? Ну правда словно бог. " ... - "Теперь уже, если и выйду отсюда когда нибудь, на лбу моем всегда будет клеймо :" умалишенный" - нет," неполноценный ". Я утратил лицо человеческое. Я уже не человек. Моё тело выловили из реки поздней осенью. Когда природа замирала. Похоронами занялся один единственный человек, выбрав место под деревом. Через него, как по линеечке, стояла другая могила. Ему не нравилось, что "нам" бы приходилось делить место, поэтому его разделяло древо. Двойное самоубийство в итоге стало одиночным. Что ж... Это в любом случае пора было заканчивать. Первый раз я сам оборвал свою жизнь, сделаю это и второй. Жаль разве, что мы так и не открылись друг другу до конца. Что-то человечное все же в нас было. Все же. Все же некоторые мысли стоит обличать в слова даже таким как мы.