A swirling mess of hatred and envy

Feeding off the pain and misfortune of others

A maniacal unit of sub-human parasites

Warped into a feeding frenzy

With the smell of fresh blood

Говорят, это плохая примета: ехать в багажнике. Ночью. В разных мешках. Авантюрин, конечно, не чувствует себя расчленённым, но башка раскалывается очень натурально. Как после корпоратива. Только хуже. Поначалу ему кажется, что он попал в персональный ад: над ним склоняется белая тварь, скалящаяся через кровавую пену, а прямо на лбу как будто пальцем неровно накарябано «KISS ME». Она смеётся охрипло, тянет слова и глотает слоги, почему-то беспрестанно требует сладкое и закидывает на плечо автомат с обклеенным розовыми стразами прикладом. От этих страз рябит в глазах и хочется зажмуриться. Чуть позади ещё два мрачных типа с самыми нечитаемыми масками: они одновременно напоминают и судий, и Отцов-Основателей КММ, и чёртовых клоунов, которые смотрят якобы в одну точку, но в то же самое время — всегда на тебя, куда бы ты ни сдвинулся с линии взгляда. Четвёртый участник налёта молчалив, и не сразу скажешь, то ли это парень, то ли это девушка: в руках у не (го)ё перетянутая колючей проволокой бита, а вместо маски лик Свободы, некогда подаренной, а потом схваченной в кулак со стальными иглами, и лик этот каждые несколько секунд перечёркивает неоновая улыбка, грубо «зашитая нитками». Это последнее, что Авантюрин помнит [и так хочет забыть, но воспоминание неизменно возвращается каждый раз, стоит автомобилю влететь колесом в очередную выбоину на дороге]. Теперь, по крайней мере, он ни черта не видит, потому что багажник захлопнулся над головой несколько минут назад. Раз в год с 19:00 часов вечера 21-го марта и до 07:00 часов утра следующего дня преступная деятельность, в том числе убийства, становится полностью законной, а все службы помощи прекращают свою работу. Катарсис. Эта та ночь, которую Отцы-Основатели КММ подарили гражданам Пир-Пойнта во имя избавления от преступности, эта та малая плата за 1% безработицы и низкую криминальщину. Ровно одну ночь в году люди могут выпускать внутреннего зверя и сводить счёты с теми, кто, по их мнению, заслуживает расправы, а после ещё триста шестьдесят четыре дня живут в мире и подчинении законам Сохранения. 21 Марта считается отличным примером демократической свободы: в эту ночь на планету съезжаются туристы со всех уголков Вселенной, чтобы принять участие в бойне. Простые же люди шепчутся о том, что Судная Ночь позволяет Отцам-Основателям избавиться от биомусора и выгодно распределить ресурсы. Определённые группы людей в Судную Ночь всегда имели статус неприкосновенности [естественно это сами Отцы-Основатели, некоторые их приближённые и члены структур власти]. Авантюрин не помнит, чтобы на эту ночь со всех слоёв населения снимали иммунитет. Эти ублюдки настолько отбитые, что наплевали даже на статус неприкосновенности. Он бы с удовольствием посмотрел, что бы с ними сделали, если бы Отцы-Основатели узнали, что они вломились в его дом. Но он не уверен, что к тому времени будет ещё жив. Музыка оглушает. Крики похитителей невнятные, но до одури счастливые. Опьянённые вседозволенностью и запахом свежей крови, разливающейся по улицам. Именно «похитители», потому что если бы они хотели убить Авантюрина, то сделали бы это ещё тогда, когда перебили окна и влезли в дом, чтобы вытащить его и буквально взашей дотолкать до авто. Зачем-то он им нужен живым, а вот зачем… он не хочет знать. Нет правил. Нет законов. Нет пощады. На что вы злитесь? — На всё. На всех и каждого. И что вы делаете в этот момент? — Закидываюсь и убиваю. Вы не пытались усмирять свою злость не так радикально? — Нет. Только это позволяет опорожниться от всего дерьма этого мира. Опорожниться. То есть очиститься. Судная Ночь. Машина тормозит, и Авантюрин впечатывается щекой в боковину багажника. Неудобно, узко, тесно, к тому же нестерпимо воняет то ли бензином, то ли антифризом. Музыка становится чуть тише, раздаются крики. Авантюрин прислушивается, даже дышит через раз, настолько сосредоточен на том, чтобы понять, какого чёрта происходит снаружи. Картинка перед глазами неприятно плывёт, совсем слегка, но всё же. Затылок ноет тупой, не щадящей болью. А там, по ту сторону багажника, слышны хлопки автомобильных дверей. Даже само авто, кажется, едва ощутимо пошатывается, настолько громко и демонстративно кто-то захлопывает дверь. Минуты текут медленно, словно патока. Шум в ушах уступает место отчётливому стуку крови. Это гораздо быстрее, чем отсчёт секунд, Авантюрин сглатывает, когда ему кажется, что он чувствует как сердце застряло где-то в глотке. В этот момент он ясно понимает, насколько боится смерти. А его вывели отнюдь не на увеселительную прогулку. На прошлогодней Судной Ночи порядка двухсот человек показательно казнили на одной из главных площадей Пир-Пойнта. Что будет на этот раз? [Фэньгэ Биёс, он не хочет знать] Визг шин, сжигаемых о дорожное покрытие. Звуки выстрелов и борьбы. Невнятные вскрики. Авто вновь вздрагивает от глухого и сильного удара. Авантюрин вновь сглатывает и зажмуривается. Ледяные ладони скользкие от липкой влаги. Желудок сводит от страха смерти. Всё стихает. Некоторое время ничего не происходит. Тишина давит на нервы похлеще осознания того, что ему придётся сдохнуть прямо здесь. Он бы позвал на помощь, но язык прилип к нёбу. А если… если услышит кто-то не тот? Такое ощущение, что он думает слишком громко, потому что кто-то начинает возиться с замком багажника. Замок явно не поддаётся, поэтому вскрывают его с помощью грубой силы. Щелчок. Поток ночного прохладного воздуха и свобода [?] — О, а этот ещё живой. Кло, глянешь? Его бесцеремонно вытаскивают из багажника, нежностью по отношению к пленнику даже не пахнет. Авантюрин рефлекторно сначала хватается за чужие руки, пытаясь сохранить равновесие, а затем, спохватившись, вцепляется в край самого багажника. Только сейчас он обращает внимание на машину, в которой его везли. Чёрная, заниженная, вся обвешенная гирляндами, как сраная рождественская ёлка. Те ребята совершенно не пытались скрываться, а, наоборот, привлекали к себе как можно больше внимания. Он нервным жестом проводит ладонью по взмокшим волосам и наконец-то может сфокусировать взгляд на человеке перед собой. Тот даже не скрывает скептического интереса во взгляде. Авантюрин смотрит ниже и замечает на рубашке пятна крови. — Да это же один из приближённых Отцов-Основателей, вы только посмотрите. — «Освободитель» меняется в лице, усмешка становится чуть злой. — Готов поспорить, если бы их не грохнул я, то завтра на двадцать восьмую поправку никто и не посмотрел бы, нашли бы расчленённые трупы в ближайшем овраге. Двадцать восьмая поправка, гарантирующая право Судной Ночи. А также неприкосновенность некоторых категорий людей. Ага. Так и есть. Авантюрин. Один из Десяти каменных сердец — приближённых Отцов-Основателей КММ. Он переводит взгляд за плечо мужчины и замечает фургончик с намалёванным крестом. Умно: этой ночью действует негласное правило, запрещающее трогать медиков. Кто-то же должен помогать раненым и оттаскивать трупы, когда основные службы жизнеобеспечения не работают и не отвечают ни на один вызов. Задние дверцы фургона приоткрыты, оттуда выглядывают две девушки. Одна из них явно держит в руках что-то изумительно напоминающее аптечку. От колёс фургона по асфальту тянутся чёрные полосы протекторов. Пышногрудая налётчица, утянутая в увенчанный розами корсет, распласталась по дороге так, будто её действительно успели до этого переехать. Клыкастая маска с надписью «KISS ME» треснула, открывая лицо с закатившимися глазами [только и видно, что белки]. Чёрные шнурованные камелоты, достойные герцогини Кембриджской, лежат на запылённой дороге в нескольких метрах от тела, а подол свадебного платья, затянутый на манер кокетливой пачки и перемазанный буро-красной кровью, задрался до самого пояса. Её ярко-розовые стринги выделяются между округлых булок. Остальные недалеко ушли от своей подруги. Все здесь же, все мёртвые [один из них осел у крыла автомобиля — вот откуда тот сильный удар, ему просто пробили голову об борт его же авто]. Или ещё не совсем мёртвые, но уже близкие к тому, чтобы стать «необходимыми жертвами во имя избавления от преступности». — Ну и что с тобой делать будем? Такие парни, которые пользуются кулаками вместо слов, все изъясняются практически на одном и том же языке. Авантюрин и не думает о том, что его отпустят с миром. Вполне может статься, что и эти решат отыграться на законнике, оказавшемся вне дома этой ночью. Если ты вне дома — ты автоматически принимаешь участие в Судной Ночи. У него остаётся только один крошечный шанс на то, что он доживёт до семи часов утра. — Отпусти меня, — облизав губы, медленно говорит Авантюрин. Он смотрит прямо в глаза собеседнику, скрывая дрожь в пальцах. — Если, конечно, сам не направляешься в убежище к крипзам. Повисает молчание. Мужчина оборачивается на своих спутниц [Авантюрин, не успевший отвести взгляд, замечает неаккуратный рубец за ухом]. Вторая, до этого не особо принимавшая участие в происходящем, коротко кивает. Авантюрин, кажется, узнаёт её: вроде бы журналистка, когда-то допускалась до беседы с Отцами-Основателями на одном из телевещаний. — Откуда такому как ты известно про убежище крипзов? — спрашивает она. Значит, он попал в точку. Остаётся только дожать. Про убежище знают немногие. Официально там госпиталь, в котором помогают всем, кому не посчастливилось по разным причинам остаться на улице после семи вечера. Неофициально… там собираются те, кто недоволен текущим режимом, потому что Судная Ночь не даёт шансов на выживание, если ты один. А ещё там работает доктор, который может помочь. — А как ты думаешь, — совсем тихо отвечает Авантюрин, — с помощью чего они решили свергнуть Отцов-Основателей? Тишина разрывается низким смехом и хлопком одной ладони о другую: — Умеешь набить себе цену. Ладно. Нэнси, ты же хотела себе новую биту? Можешь забрать у той сучки, она вряд ли теперь уже будет против. Авантюрин отводит взгляд и отрывисто выдыхает сквозь зубы. План прост как два пальца: нужно добраться до крипзов, и дальше всё будет легче. Там Рацио, который обязательно поможет ему дожить до семи часов утра. В убежище крипзов, спустя час или около того пути, хочется вопить об антисанитарии, да только захочешь жить — смиришься с тем, что тебя оперирует врач грязными руками, на полуразвалившемся операционном столе, и «спасибо», если хотя бы ради приличия окунает инструменты в спирт перед тем, как запустить их в твоё распотрошённое нутро. А пациенты поступают самые разные, иногда — уже вперёд ногами. Не гостиница пять звёзд. Мерзкий запах ржавчины пополам с пороховыми газами, сыростью с дождливой улицы и вонью чьих-то крепких сигарет. Авантюрин проскальзывает в дальнюю часть общего помещения, переоборудованную для нужд из явно какого-то склада, откидывает ладонью прозрачную плёнку, перегораживающую проход [на плёнке нечто липкое, по загривку пробирает дрожью от омерзения], и сначала слышит стук сандалий по выложенному разбитой плиткой полу, а затем видит их обладателя. — Что ты здесь забыл? Ни «привет», ни «рад тебя видеть». Авантюрин облизывает губы. — Пытаюсь выжить. Рацио вздыхает. Разбитая плитка пола безвозвратно испорчена, на рабочих столах в жестяных посудинах лежат какие-то хирургические инструменты, одинокий монитор компьютера горит синеватым светом и бросает болезненный свет на обстановку. Рацио никогда не был медиком в прямом смысле этого слова, он был учёным, светилом науки, и вот где он теперь — помогает крипзам и вытаскивает с того света без двух часов трупы, которые, если выживут, даже не вспомнят, кому нужно кланяться в ноги и целовать те самые пыльные сандалии, прилипающие подошвами к чему-то впопыхах разлитому. Они знают друг друга несколько лет; «знают» — слишком обезличенное слово по мнению Авантюрина, но Рацио не согласится называть это как-то ещё. Раци затаскивает Авантюрина в свой закуток, а тот и не сопротивляется, только рад перевести дух и вынудить заполошно стучащее сердце биться чуточку медленнее. У Авантюрина всё ещё перед глазами та самая сцена, когда его вытащили из тесного багажника авто, насквозь провонявшего тошнотворным антифризом; эти тела на асфальте, эти розовые стринги, торчащие между булок мёртвой твари, посмевшей на него напасть, это разбитое в мясо лицо другого ублюдка, это оружие, обклеенное дурацкими блёстками… Авантюрин чувствует, что его натурально тошнит, и жмурится. Рацио, проведя беглый бесхитростный осмотр, говорит, что это сотрясение. Вот же уроды. Правила Судной Ночи гласят о том, что Отцы-Основатели и сотрудники управляющего аппарата обладают статусом неприкосновенности. У Десяти каменных сердец есть такой статус, и Авантюрин — не исключение, вот только кому-то пришло в голову ворваться к нему домой, вытащить потными руками чуть ли не из постели с чёрно-золотым бельём, забросить в багажник и прокатить через полгорода. Рацио знает о статусе неприкосновенности, и именно этот факт наталкивает его на мысль о том, что убежищу стоит ждать гостей. Гостей — в том самом смысле слова, в котором встречают не по одёжке, а выстрелом калибра 12/70 да прямо промеж глаз. Как в воду глядел. Через несколько часов убежище наполняется звуками пальбы и выкриками вперемешку с матами. Мелочные ублюдки, которые ради права Судной Ночи мамку родную продадут, откуда-то пронюхали, что в убежище находятся не только люди, гордо зовущие себя оппозиционерами, но и рыбка покрупнее, за которую, если успеть, можно выручить неплохие бабки. Ушлые, те которые каким-то дьявольским образом не первый год переживают ночь с 21 на 22 марта, организовали что-то вроде аукциона, на котором вместо безвкусных лотов с цыганским золотом или портков Папы Римского можно выкупить себе жертву, эдакую лань или кролика, которых потом выпускают в город и на которых устраивают полноценную охоту с травлей и убийством. Если бы кто-то взаправду охотился на Авантюрина, это была бы «охота на павлина». Они сидят на втором этаже убежища, с балкона наблюдают за творящейся внизу бойней. Авантюрин ставит снайперку на треногу просто потому что он единственный среди них двоих по-настоящему умеет стрелять, а из Рацио лучше всего выходит координатор. — На два часа. Щелчок затвора винтовки. Авантюрин держит её слишком небрежно, упирая треножной стойкой о ближайший кирпичный выступ. Говорит, револьвер был бы привычнее, но в этот раз приходится действовать с расстояния. — На другие два часа. В синеве волос Рацио — крошево побелки [выглядит так, словно пряди серебрятся у корней — рановато для его тридцати с хвостиком], а ещё безрукавка мокрая то ли от воды, текущей из щелей потолка, то ли от чьей-то крови [кровь точно не его и не Авантюрина — пришлось прорываться через первую волну налётчиков до лестницы второго этажа на живую, сносить встающих на пути едва ли не тычковым ножом да по глотке]. Поддаваться эмоциям — для Рацио непривычно и слишком сложно, но адреналиновый приход — это, конечно, д р у г о е. Д р у г о е, когда после бойни они заваливаются в личный закуток Рацио, отделённый от основного помещения фанерными стенами и навешенной на вход клеёнкой. Там, с той стороны, крипзы оттаскивают трупы налётчиков ближе к сточным канавам [кто-нибудь потом уберёт, местные санитары брезгуют по-человечески относиться к падали], а здесь они вдвоём, и они даже не отмылись от всей той дряни, что налипла во время обороны убежища. Жадный до близости Авантюрин оставляет кровавые отпечатки на фанере, на одежде и на полу, когда валит Рацио с ног да так и не позволяет подняться; Рацио путается в одежде, свалившейся с бёдер до самых колен, и приглушённо, невнятно стонет, пока Авантюрин что-то тяжело выдыхает ему в загривок, затыкая одной ладонью рот, а ладонью другой дрочит на сухую, прижимаясь грудью к широкой спине, и тягуче-неторопливо тёрся стоящим членом о напряжённые ягодицы. Рацио тогда чуть крышей не едет от остроты возбуждения, медного запаха крови у самого носа и крепких, сжимающихся объятий. Брезжит рассвет, до семи утра не так много времени. Они почти пережили, вдвоём. Но остался один нерешённый вопрос: насколько реально свергнуть Отцов-Основателей?