Мечта

Годжо Сатору

2 курс

Тема доклада: Концепт «мечта и действительность» в современной литературе

Я не из тех людей, кто мечтает впустую — предпочитаю сразу претворять мечты в действительность, иначе какой толк мечтать? Утахиме снимает очки, потирает переносицу. При проверке письменных работ сердце уже не замирает от восторга и уюта. Карьера преподавательницы сузилась до рабочего стола в завалах непроверенных работ, пыльных полок с обязательной литературой для каждого курса, аудитории в закутке колледжа, у пожарного выхода, которую больше всего не любят студенты, семинаров, отчетов, коротких отпусков… Вся нагрузка по предмету в колледже легла на нее. Преподавать стало невыгодно — выгоднее выходить на миссии, которые Утахиме упорно избегала после инцидента, внесшего некоторые… коррективы в ее внешность. Проверка письменных работ Годжо Сатору и вовсе «удовольствие» на грани с болью. Глаза горят, будто под веки попал песок, а у локтя громоздится солидная стопка докладов. Пришлось задержаться после занятий, но по итогу, проверено меньше половины. Может, не проверять вовсе? Все равно сил на то, чтобы выцепить из текста проседающие отрезки и оставить нравоучительные замечания, нет. После дня, забитого под завязку лекциями и семинарами, голова совершенно пуста — мозг выскребли из черепа и оставили ноющую от пустоты оболочку. И вообще, по-хорошему, лучше пойти домой, пока не начался дождь. Утахиме смотрит в окно: небо затянули мясистые тучи, и под их весом оно будто проседает, упирается в крыши, выдавливая из офисных зданий тех, кто задерживается на работе в пятницу. Сатору учится на отлично, не прилагая особых усилий, и по ее предмету стабильно получает наивысший балл. Справедливо. Правда, любит чрезмерно «умничать»: разбрасываться цитатами писателей, которые не включены в программу колледжа, приводить примеры из романов, которые никто не читал, кроме него и Утахиме. Он хочет впечатлить ее, безусловно, но на восхищение его эрудированностью, повышенному интересу к литературе и почти скандальному остроумию у Утахиме не остается сил. А он и хочет — все ее внимание себе. И обладает удивительной способностью утомлять даже не открывая рта. Даже сейчас. Кто пишет доклад в пятнадцать страниц от руки? Утахиме смотрит на листы, заполненные иероглифами, но мало что может разобрать без очков: зрение упало. Пару месяцев назад буквы начали расплываться, точно читала Утахиме сквозь воду. Издержки профессии. В профессии преподавателя много издержек, в том числе, во взаимоотношениях со студентами. Порой и студентов Утахиме видит замутнено, будто сквозь воду. Сатору, в том числе. Преподавательское чутье подсказывает — под его чистой, приглаженной наружностью прячется что-то темное. Не рабочая необходимость, скорее, человеческий интерес толкает ее продолжить чтение доклада: велик соблазн заглянуть в щелку, оставленную Сатору в его же душе — не зря текст начинается с «Я». Но есть кое-что, что остается для меня мечтой, недосягаемой, как самые яркие звезды. И эта мечта — вы, Утахиме-сенсей. О нет-нет-нет. О вас я мечтаю много, несдержанно, на ежедневной основе. Мечтаю, чтобы вы оставили меня после занятий. Жар бросается в лицо. Утахиме начинает паниковать каждой костью и мышцей, под пальцами на бумаге проступают влажные следы. Ее разом откалывает от реальности и забрасывает в темноту: она уже чувствовала эту удушающую тревогу, чувствовала эту безысходность и бессилие. И вызывал их Сатору. Я бы пришел без опозданий, закрыл дверь кабинета изнутри, подпер ручку стулом. Медленно прошел к вам с той же уверенностью, с которой вы ходите по аудитории и собираете письменные работы. С той же легкой надменностью в глазах, вы надменная, Утахиме-сенсей, вам нравится быть лучше нас, но вы это никогда не показываете… Правда, вы не задумываетесь о том, что мои глаза могут видеть дальше вашего профессионального фасада строгой преподавательницы… Может, вас родители мало хвалили? Не переживайте, я вас буду хвалить много и часто. Я бы оттолкнул вас к столу, а затем посадил сверху, прямо на ваши дурацкие отчеты, а может, смел бы все на пол, все-все, и ваш засыхающий кактус, и подставку под пишущие принадлежности, которую вы сами вылепили в мастерской, не пожалел бы так, как вы не жалеете меня, как я ни стараюсь угодить вам на занятиях. Засунул бы руку вам между колен и провел по бедру — медленно, чтобы вы успели впитать тепло моей кожи сквозь ткань хакама, чтобы вы беспокойно задышали и задрожали, попытались оттолкнуть, так, играючи — вы много играете, много строите из себя недоступную, требовательную преподавательницу, но я-то, напомню, вижу вашу нежную мякоть, вижу, как вы тоскуете по ласке, вижу, что вам одиноко, Утахиме-сенсей… Вы, наверное, пытаетесь сдвинуть ноги сейчас, кусаете губу с левого краешка, как кусаете, пока слушаете, как я отвечаю на ваши вопросы на семинаре? Утахиме снимает очки, вытирает рукавом пот, заливающий глаза. Они больше не горят — песок ссыпается в легкие, затрудняет дыхание. Лист по бокам сплошь во вмятинах от того, как она его стискивала, прямо как ее грудь изнутри — вся в саднящих вмятинах от ударов сердца. На ней ответственность за то, что он написал. Юношеский бунт, начавшийся… еще в прошлом семестре… нужно было подавлять более радикальными мерами. Вызвать родителей. Отвести к директору. Вмешать сторонних людей с большей властью, чем у нее. Но она не вмешала, рассчитывая на преподавательский авторитет, которым, как оказалось, обладает, лишь когда Сатору позволяет. Акт снисхождения. А она наивно полагала, что первый инцидент ушел в тень, и Сатору оставит ее в покое… Я бы стянул ленту с ваших волос, зажал их в кулаке и потянул вашу голову назад, так, чтобы вы обнажили шею, так, чтобы я мог дышать вами, повторить путь каждой венки кончиком носа, собрать с кожи ваш запах, я знаю, знаю, вы бы все равно упирались, толкали меня в плечи, ведь это так неправильно, вы и сейчас, наверное, мечетесь и думаете, как это неправильно — даже просто дочитывать «доклад» своего студента, как же неправильно, что вам нравятся мои слова, как же неправильно, что вам действительно хочется моих прикосновений, моего тела, я знаю, что хочется, я вижу, я много вижу и много наблюдаю, пока вы отвлекаетесь, пока сидите в столовой, пока ходите по коридорам… Утахиме смотрит в окно в страхе, что он и сейчас наблюдает. Отовсюду, из каждой щели. Но за окном только дождь: капли выглядят на стекле как гусиная кожа. Ветер бросает ветви в окно, будто просит впустить. Утахиме сдвигает рукав рубахи — кожа в мурашках, волоски встали дыбом. Знаете, мне ничего не стоит перехватить вам руки и перевязать вашей же лентой за спиной, вы будете моим персональным подарком на окончание семестра. Вы уже сжались внутри, скажите? Я… часто представляю, как вы подчиняетесь мне. Как оказываетесь передо мной в разных позах. Я хочу сесть в ваше учительское кресло, расставить ноги и подтащить вас ближе, так, чтобы ваши губы оказались на моем животе, а потом ниже, ниже, невозможно ниже, чтобы ваша идеальная помада смазалась, и вы целовали мой член, Утахиме-сенсей. Утахиме вздрагивает, прислушивается к своему телу: и почему жар прокатывается по груди, почему щеки печет? Почему его слова прикасаются к ней отчетливее, чем могут прикасаться руки? Знайте, Утахиме-сенсей, моя самая заветная мечта — это трахнуть вас, заставить вас стонать, выкрикивать мое имя, просить, дрожать подо мной, искать мои губы. Владеть вами полностью — от макушки до кончиков пальцев, всей вашей мякотью, истосковавшейся по теплу душой, напускной строгостью и отрешенностью. Знаете, Утахиме-сенсей, что говорил Виктор Гюго о мечтах? «Сгустите все мечтания — и вы получите действительность». Все, что я описал, будет исполнено, если вы дадите мне согласие. Если вы захотите, чтобы я вас душил, пока трахаю, шлепал по заднице или нежно шептал вам на ухо, какая вы красивая, умная и невероятная — я сделаю это. Всегда же так, да, Утахиме-сенсей, самые неприступные, недоступные, смотрящие свысока преподавательницы имеют самые грязные фантазии. Такая отполированная маска нужна, чтобы сдерживать все, что вы считаете «грязью». Но не важно, что вам хочется, для меня ничто не будет «грязью». Все, о чем вы попросите, будет исполнено. А если не захотите меня, я добьюсь того, чтобы вы захотели — я же сказал, что предпочитаю добиваться своих мечтаний. P.S. Утахиме-сенсей, чтобы было честно — у меня для вас тоже есть домашнее задание. Не стесняйтесь, пока что я не вижу, как вы будете это делать, но вы обязательно сделаете, покажите мне, как именно ласкали себя, представляя мои руки. Развяжите хакама. Расправьте рубаху. Вы, кажется, не носите бюстгальтер? Так даже лучше. Но трусики ведь носите? Или вы совсем плохая, испорченная преподавательница, а, Утахиме-сенсей? (Если вы дочитали до этой строки, то присмотритесь к себе — правильная, хорошая преподавательница бы давно прекратила читать, поставила на уши весь колледж, но вы…) Так вот, сделайте себе приятно. Представляйте все, что я описал — так вы окажитесь еще ближе к исполнению теперь уже нашей общей мечты, отдаленно почувствуете ее вкус. Утахиме плохо помнит, как добирается до учительской уборной. Помнит шипение воды из-под крана, ледяные пощечины, которые дает себе. Зеркало отражает ее панику розово-бело-синим мельтешением. Раковина, смесители, кафельный пол, безукоризненно чистые и отполированные до блеска, наблюдают за Утахиме и грязью в ее голове с немым укором. Она умывается, промывает рот и глаза, трет веки так, что размазывает тушь и вырывает несколько ресниц: они замирают у нижнего века и никак не хотят отлипать. Запускает ледяные руки под рубаху, трогает пылающие плечи, грудь. Соски болезненно напрягаются, и она не сдерживается — трогает их, сжимает. От того, что ладонь холодная, а грудь — горячая, кажется, будто ласкают ее чужие руки. Ее отражение блаженно закатывает глаза и откидывает назад голову. Слова всплывают из-под век: «Владеть вами полностью — от макушки до кончиков пальцев, всей вашей мякотью, истосковавшейся по теплу душой, напускной строгостью и отрешенностью». Она закрывается в кабинке. Развязывает завязки, спускает хакама. Трогает белье и подносит пальцы к лицу: они блестят от влаги. Из последних отношений Утахиме вышла еще два года назад. Два года без секса и общения, выходящего за рамки делового. Утахиме порой пыталась вызвать искусственное возбуждение, чтобы сбросить напряжения после рабочего дня: включала заурядное порно и заставляла себя смотреть до конца. Экран потухал, а в Утахиме так ничего и не вспыхивало, даже не начинало искриться, будто внутри она мертва и не способна чувствовать. Зато как легко смогла обжечь безжалостная вульгарность «доклада» ее же студента… Планы, или мечты на жизнь у Утахиме были небольшие. Закончить колледж, устроиться преподавателем и тихо-мирно помогать родителям выплачивать ипотеку. Жить спокойно, без романтических турбулентностей. Мечты исполнились, но никто не предупредил, что их осуществление не гарантия, что так будет всегда. Небо вздрагивает и проломляется. Дождь стоит сплошной стеной, деревья прогибаются под ветром до земли, крупноголовые цветы распластывает по клумбам. Утахиме выскакивает за двери и бежит в размытый мир: бежит, не глядя, в надежде, что таким сильным дождем обязательно смоет строки «доклада» Сатору из головы. Но не смывает. Слова все выбираются и выбираются из головы, из глаз, и вспыхивают на коже как прикосновения.

***

Многоэтажка, в которой они снимают квартиру с Секо, смотрит на Утахиме разноцветными глазами: желтым, белым, бледно-голубым, красным. Окна, в которых не горит свет, наводят жуть — пустые темные глазницы. И все эти глаза видят, что видели ее глаза. «Знайте, Утахиме-сенсей, моя самая заветная мечта — это трахнуть вас, заставить вас стонать, выкрикивать мое имя, просить, дрожать подо мной, искать мои губы». Утахиме бредет по коридору, слепо тычет по кнопкам лифта, смотрит на себя будто со стороны, приглядывается к своим поступкам: ведь она пожалела его. По-человечески, по-преподавательски пожалела и не стала докладывать. Вызвала на разговор на перерыве, а фотографии стерла, взмахом пальца выделив все, что осело в папке «входящие». Фотографиям предшествовали другие выходки. Однажды Утахиме поднималась по лестнице в библиотеку и попала в волну преподавателей и студентов, спускающихся на обед. Сатору был среди них. Он скользнул кончиками пальцев по ее руке. Утахиме обернулась — он остановился. «Толпа» обтекала его, непоколебимого, улыбающегося жемчужно-белыми зубами во весь рот. Он подмигнул ей и спрятал руки в карманы, будто хотел спрятать и сохранить прикосновение к ее коже. Утахиме уставилась на свою руку, но она выглядела как обычно. Зато в груди у нее все задрожало и сжалось. Сатору хотел вывернуть наружу все, что в Утахиме удерживалось профессионализмом по совершенно глупому поводу. В восемнадцать все делают глупости. Утахиме это хорошо усвоила к своим тридцати. Не было преподавателя или студента, который не говорил бы о Сатору, не восхищался, его имя нежно порхало с губ на губы, и только Утахиме адекватно относилась к его курьезной эксцентричности, но в восприятии Сатору — сбила с пьедестала, поравняла с остальными. И мелкие выходки претерпели неожиданную метаморфозу. Например, однажды на лекции, посвященной Акико Ёсано, он принялся зачитывать с подкупающе грубоватой галантностью, драматично разводя руками, свои стихи под предлогом, что тоже может откровенно делиться любовными переживаниями: Моя звезда за кафедрой блистает, С улыбкой весенней сердца покоряет. В её голосе нежность, в глазах свет зари, С ней романтика в каждом дне, в каждой искре любви. Утахиме, напуганная такой наглостью, лишь коротко похвалила Сатору за тонкое поэтическое чутье и неплохую рифму. Запоздало поняла, что стихотворение-то посвящено ей. Пусть и сплошь в пошлых, дешевых, патетичных сравнениях, но видно, что он старался. Однако не таких стараний Утахиме ожидала от своих студентов. Она не учила писать стихотворения своим преподавательницам, которые старше на двенадцать лет. Может, она задела его самолюбие, раздутое юношеское эго? Сатору захотел увидеть не просто восхищение своей преподавательницы по литературе, не просто завладеть им, а завладеть ею полностью — как женщиной. Сатору был доволен собой. В кабинет вошел вразвалочку, уперся в стол Утахиме боком и лениво скользнул пальцем по корешкам книг, потрогал ручки, перелистал календарь назад, на декабрь, когда Утахиме вышла на работу. Его присутствие ощущалось как резкая перемена температуры. — Я не передала о твоей выходке директору, поэтому ты у меня в долгу. — Утахиме-сенсей… — он облизывает нижнюю губу коротким быстрым движением и закусывает ее. Улыбается. Зрачки, окруженные голубым перламутром, расширены. — С виду вы умнее, чем на самом деле. Вы действительно думаете, что мне бы что-то было? И правда. Кого волнует поведение идеального студента с идеальными отметками, идеальной родословной, идеальной статистикой по миссиям. Отстрани Сатору по такому пустяку от экосистемы магического мира, и его отсутствие станет заметным, не то, что в случае увольнения Утахиме — не велика потеря. — Ты всем новеньким преподавателям устраиваешь проверку стойкости? — она поправляет стопку книг, опасно кренящуюся к краю от вмешательства Сатору. — А вас уже интересует, с кем я был в отношениях? Так скоро? Мне нравится. Вы, наверное, страстная собственница… — Какой же ты фантазер, — Утахиме перебивает его, выхватывает из белых цепких пальцев свою ручку и забрасывает обратно в подставку для принадлежностей, — записался бы на поэтический кружок, отвлекся. Сатору прячет руки в карман. Опять вытаскивает, сцепляет пальцы вместе. Все рассматривает ее стол, пытается найти, на что бы еще перенаправить внимание, и Утахиме вдруг понимает — он волнуется. Он волнуется. — Раз я с вами сегодня честен, так и вы будьте честны… — Ты не в том положении, чтобы ставить условия. — Я не закончил, — он подхватывает томик, непринужденно листает страницы, пробегается кончиками пальцев по строкам с такой нежностью, что у Утахиме на секунду перехватывает дыхание. — Утахиме-сенсей, скажите честно, вам же понравилось то, что вы увидели? Если скажите, что не понравилось — соврете, не так ли? Его взгляд сдавливает Утахиме со всех сторон. Глаза-тиски. Надвигаются, испытывают, пробуют на вкус. — Нет, не так. Постыдная полуправда. Утахиме не оценивала фотографии потому, что не видела их. Не рассматривала, если быть точнее. Не рассматривала — не сразу. Почти забыла о них, когда зашла в чаты и мазнула по номеру, который так и не решилась добавить в контакты. Фотографии автоматически загрузились обратно, выплыли и заполнили собой весь экран, зрачки, весь мозг Утахиме, въелись глубоко и надолго — даже сейчас она может с точностью до поры вспомнить его тело. Его внешняя оболочка нисколько не уступала внутреннему содержанию даже при том, что Утахиме Сатору не слишком хорошо знала. На одном из фото Сатору в зеркале ванной: баночки с уходовыми средствами, зубная щетка, бутылек парфюма сдвинуты в сторону (случайное отражение его жизни), но все равно лезут в кадр, жадно тянутся к его отражению. Первое, что бросается в глаза — капельки воды, замершие на ключицах, груди и животе. Ни единого волоска, и сама кожа гладкая, туго натянутая на мышцы. Живот расчерчен линиями пресса, у пупка — крохотная родинка, почти незаметная, если не приглядываться, но Утахиме пригляделась. Белое полотенце повязано так низко, так сладко и мучительно низко: в него уходят четко-очерченные косые мышцы и вены. Сатору придерживает полотенце пальцами, играючи, будто стоит попросить — он уберет руку, а Утахиме можно будет самой прикоснуться к нему, стереть блестящую росу с кожи, она даже представила, как можно привстать на цыпочках и тронуть капельки воды языком, ощутить вкус Сатору сквозь них, как сквозь проводники. Затем — ощупать ключицы, плечи, повторить линию выпирающей вены с предплечья до сгиба локтя и дальше, дальше до самых кончиков пальцев. Не уложенные, его волосы торчали из-за ушей, лицо полуприкрыто тенью, Сатору улыбается, но по-особенному. Сатору, вообще, из улыбчивых людей, Утахиме даже не могла представить его без улыбки. Но здесь улыбка предназначена только Утахиме. Он улыбается, зная, как ей понравятся фотографии. Он улыбается отблеску величия и красоты, который упал на нее. Не то, чтобы ей понравилось то, что она увидела, или не понравилось — Утахиме не имела права размышлять такими категориями в отношении обнаженных фотографий своего студента. — Знаешь, Годжо… — Утахиме улыбается демонстративно-язвительно, складывая губы так, как складывает губы Сатору: правый уголок приподнят, левый опущен, рот чуть выпучен вперед. Она осматривает его с ног до головы и видит перед собой не школьную форму, а полотенце, замершее на бедрах, белую кожу, белые влажные волосы, улыбку… — Я, конечно, не психолог, но серьёзный диагноз напрашивается. — И какой же? — Нарциссическое расстройство, — она забирает томик из его рук и обмахивает обложку, будто смахивает его прикосновения. — Постарайся за каникулы принять, что ты нравишься не всем. И нет ничего, что исправило бы ситуацию. Утахиме планировала на каникулах хорошенько пораздумать над случившимся, найти способ исправить ситуацию, но ни один учебник по педагогике не давал конкретного ответа на вопрос — что делать, если твой студент уделяет тебе преступно-большое количество времени и отправляет фотографии с обнаженкой? Она была готова к вызовам преподавательской деятельности, но чтобы к таким… Одно стало ясно: Сатору скучно. Учеба дается легко, с миссиями справляется на раз-два. Хорошо зарабатывает. Ему скучно, и он обратил внимание на то, что невозможно получить силой или купить — Утахиме. Надумал, намечтался на манер литературных героев. Возомнил героем себя. Ей тоже было скучно, но скуку Утахиме уважала и любила, скука — безопасный кокон, из которого можно не выпархивать, если не хочется. Продолжение скуки — стабильность и пустота, они так примитивны, так безобидны, что можно просто… жить. Не впускать никого в себя, в свой арктический холод, космическую пустошь. А Сатору… Сатору боролся со скукой и пустотой, он по своей природе — борец. Утахиме же овладела искусством смирения. И с его выходками предпочла смириться. Не выходить за рамки азбучного, примитивного объяснения его поступков. Поиздеваться над начинающим преподавателем, показать свое превосходство сокурсникам, самоутвердиться. Подобные личности встречаются многим преподавателям, но успокаиваются, как только получают отпор. И Утахиме дала отпор — проигнорировала. А Сатору это, судя по всему, еще больше раззадорило.

***

Утахиме промахивается ключами и слепо тычет по двери: капли дождя попали за стекла очков и затерялись в накрашенных ресницах. Глаза щиплет от туши. Наконец, дверь распахивается, и Утахиме обливает желтым светом из прихожей. Секо забирает из скрученных от холода рук сумку и проездную карточку. В стенах квартиры шум города и шум дождя едва заметно приглушаются. Странный шум, будто от жарки. Внутри Утахиме изжарилась до состояния обугливания, грудь заполнилась запахом гари, хотя снаружи промокла она так, что кожа на кончиках пальцев стала полупрозрачной и шероховатой. Утахиме отдается рукам Секо. Она помогает стянуть мокрую, холодную, будто примерзшую к телу, одежду. Заваривает чай, пока Утахиме согревается под горячим душем. Но от чая Утахиме отказывается и прячется в алкоголе. Запоздало понимает, что пить не стоило: чувствует, что расшатала что-то внутри себя, и оно ноет. — Зачастила ты, подруга, под градусом проверять доклады, — пружины натужно стонут под весом Секо. Она разбрасывает руки и ноги по постели, расправляет простыню, собравшуюся в складки. Перекатывается к Утахиме и заглядывает поверх листа, — совсем плохо? Утахиме качает головой и чувствует, как мозг болтается в черепе, будто неприкрученный. Скоро затылок прострелит болью, в висках застучит — уже не в том Утахиме возрасте, чтобы напиваться каждый вечер. Секо перебирает стопку докладов и выуживает листы, которые Утахиме смяла, но не решилась выкинуть, а затем расправила и сунула в общую стопку в надежде, что ей показалось, что контекст сотрется, сольется с общим настроем… — Секо, это вообще-то конфиденциально… Утахиме тянется к ее рукам, но Секо успевает увернуться и подскочить с кровати: накрашенные брови поднимаются, глаза широко распахиваются, но все бегут по аккуратным рядкам иероглифов. На долю секунды из глаз Секо выветривается дымка усталости и безразличия, которым она отгораживалась от мира. Секо трудно удивить, но сейчас даже она выглядит удивленной. — Ну нихрена себе у него мечты, а, Утахиме… Очень литературно изложены. Заслуженное «А», не думаешь? Утахиме заваливается на кровать, обхватывает голову: боль не подкрадывается, а оглушает. Громче только бессилие. — Я не выдерживаю, — пружинит голос в дрожащем горле, — что мне с ним делать, что? — И давно это у вас началось? — Ничего у нас не началось. Никаких «это»… Секо садится рядом, трогает ее за плечо, протягивает пачку: Утахиме закуривает, долго держит дым в легких, а когда выдыхает — передает Секо неурезанный вариант истории, которую сама побаивалась склеивать между эпизодами. И ужасается масштабам. Горечь, поднявшаяся откуда-то из глубины ее тела, перебивала горечь сигаретную. Горечь страха и трепета. Утахиме замерла за шаг до падения в никуда. — Это уголовное преступление, Секо… — Ему есть восемнадцать, — холодным докторским голосом говорит она. Будто ставит диагноз — какую-нибудь страшную болезнь, несовместимую с жизнью, — К тому же, ты плохо знаешь этого мальчишку. — Что ты имеешь в виду? — Ты не первая, на кого он «покушается». Может, мать не долюбила, теперь цепляется за каждую юбку тридцать плюс. — Мне пока что тридцать. — Сути не меняет. Слушок ходил, что он до тебя, еще в школе, ухлестывал за одной хорошенькой учительницей. Литературу вела. Правда, недолго она сопротивлялась его чарам. — Охренеть конечно… Утахиме открывает новую банку пива. Если умирать завтра от похмелья, то до конца. К тому же, слова Секо — отличная закуска. И просто ли слова? Просто слухи? Если все так «просто», почему Утахиме невыносимо тяжело? Личность Сатору со всеми придаточными сторонними мнениями, оценками, слухами волновать не должна, но волнует. Совсем немного. Так же, как волнует «доклад». — Ты посмотри на него. Разбалованный, наглый. Ему все дозволено. Ты знаешь, что он живет в двухэтажном частном особняке? Абсолютно один? — Как это так… Почему? — Потому что может себе позволить. Ну и чтобы было, где трахать новеньких преподавательниц или шаманок постарше. К нему самому липнут неплохо… С тобой та же история. — Я к нему не липну. — Верю. Да, это все… нестандартно, но не преступление. К тому же, вы не в школе. — Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь. — По-моему, ты все понимаешь. — Такой вариант мне не подходит. Сатору… Этот мальчишка… мне не нужен. Я просто хочу преподавать дальше. Мы не в гребаном романе или сериале, мне жить на что-то нужно, черт возьми! — Раз так — пережди. Он устанет тебя добиваться, переключится на другую. У Утахиме почему-то колет в груди. С другой стороны, если симпатия Сатору — переменное явление, может, стоит просто переждать бурю? — Ты права. Так будет правильнее.

***

Секо засыпает и замирает безмолвным белым бугром в своей постели. В начале соседства Утахиме пугало то, как Секо спит — будто умирает. Она засыпает мгновенно. Утахиме так не умеет и сегодня ночью умирает медленно, мучительно. Ее все омывает стыдом и тревогой. И как бы она ни хотела признавать: сладко-мучительным ожиданием чего-то. Только чего? Того, что Сатору наобещал в «докладе»? Утахиме заглушает слова, но они продолжают возвращаться. Разрастаются, становясь ощутимее, реальнее, превращаются в руки, в губы Сатору, скользящие по ее голодной коже. Воображение не может двигаться дальше того, что позволил представить Сатору, но даже этого Утахиме достаточно. «Какая же глупая» — раздается эхом по телу. Это глупые, бесплодные мечты. Навязанные. Они никогда не выйдут за пределы ее головы. Возможно даже, самоуничтожатся, если слишком сильно мечтать, поэтому Утахиме запускает руку под резинку пижамных штанов и до отупения мечтает о своем студенте.

***

К утру план обретает очертания, и у Утахиме светлеет на душе. Сатору, наверное, не привык отвечать за свои поступки. Утахиме заставит его. Научит. Все-таки учить — ее работа. Когда занятия заканчиваются, энтузиазм Утахиме граничит с эйфорией. Она даже гордится собой. На Сатору внимания обращает столько же, сколько и на других студентов, и как ни в чем не бывало просит его подойти к пяти часам. Сатору ничего не отвечает, только смотрит, выискивает что-то в ней, но Утахиме держится — ни единой порой, ни единым волоском не выдает свое волнение. По дороге в канцелярский она мысленно репетирует речь и обращается с ним с подобающей преподавательской строгостью, не уступает, не прогибается. Главное — пронести эту твердость сквозь весь диалог. Город задыхается от жары, а у Утахиме открывается второе дыхание. Даже тяжесть похмелья не давит. Сатору поднимает голову, откидывается на спинку ЕЕ стула. Траурно-черная рубашка натягивается в плечах: он расправляется, как черный бутон, попавший под солнечные лучи, но Утахиме светить ему не собирается. — Вы опоздали. Из-за темного стекла очков блестят зловеще-синие глаза в дымке белых ресниц. Конфликт интересов случился на первой же лекции — Сатору не хотел снимать эти самые очки. Утахиме не допускала, чтобы в аудитории был бардак. А бардак создавали как раз мелочи: опоздания, жвачка, солнцезащитные очки, телефоны. Именно Сатору из целого потока не мог обходиться без всего, что так выводило Утахиме из себя. — Сюда, — она бросает ему тетрадь, — ты должен написать доклад. От руки. Ты же любишь у нас писать от руки… Второй экземпляр — в распечатанном виде как положено. Тему ты знаешь. Доклад, который я могу показать при необходимости. Она чувствует его взгляд так же явственно, как если бы он тронул ее, и смотрит в ответ. Цепочка блестит на смоченной потом шее, волоски, наверное, запутались в серебре, и Сатору постоянно, пусть и отдаленно, больно… В расстегнутом воротнике — ямочка между ключиц, в которой застыла капля пота. Сатору в дурном настроении, и недовольство вьется вокруг его тела, тянется к Утахиме. Он хочет спровоцировать ее на конфликт всем своим видом и действиями, но Утахиме не поведется. Она ловит себя на том, что слишком пристально приглядывается, но не тушуется — Сатору и сам не просто приглядывается, а снимает с нее рубаху, юбку, белье, даже ленту с волос. И зачем она только напялила юбку? Сатору не стыдно. Сатору ее хочет, а Утахиме хочет от него избавиться. — Вот какая у вас ставка в колледже, а? — под его пальцами трещит и расходится по шву упаковочная пленка. Он пролистывает тетрадь, принюхивается к листам. Утахиме, наконец, отводит взгляд, ощущает себя странно, будто наблюдает за чем-то личным. — Скажите, я вам буду платить в три, в десять раз больше, чтобы вы уволились. — Дело не в деньгах… — Ну хотите, проспонсирую выход вашего сборника стихов? Не будете ютиться среди всяких бездарей в общем сборнике колледжа и не нужно будет работать здесь — гонорара с продаж вам хватит. — Откуда ты… Что-то вспыхивает в Утахиме. Незнакомое и болезненное. Удовлетворение и стыд. Она давно похоронила себя в преподавании, и тот сборник — лишь тень Утахиме, которая мечтала когда-то писать… Сатору видит или чувствует изменение в ее настроении и самодовольно ухмыляется. — Люблю проводить время в нашей библиотеке. Моя страстная любовь… к чтению — ваша заслуга. Утахиме отшатывается. Его слова с шумом ударяются друг об друга в голове. У мальчика явно неправильные представления о выстраивании отношений. У него, почему-то, путь к чужому сердцу прокладывается купюрами. — Знаете, сколько за мою голову просили, когда я родился, Утахиме-сенсей? Сотни миллионов йен. Понимаете? Мое тело стоит сотни миллионов йен, — он хлопает себя по груди, отдергивает цепочку, поправляет волосы, лоснящиеся от средства для укладки, — Мои губы, мои руки, мой член… А вы можете получить всего меня бесплатно. Утахиме касается переносицы, закрывает глаза и переводит дыхание. Иногда он, яркая-звездочка-Сатору, становится черной дырой и вытягивает все живое. — Сомнительный аргумент… Послушай… Мне не важно, какой ценник ты на себя навешаешь. — «Потому что ценности для меня ты не представляешь» — хочется бросить ей в сердцах, но она сглатывает слова, потому что Сатору — ее студент. И имеет определенную ценность, но не такую, какой себя определяет. — У тебя что, все вокруг денег крутится? — Вокруг вас и вокруг денег, — он кусает щеку, хлопает себя по карманам и выкладывает на стол портмоне и телефон. Водит пальцами по темному экрану, оставляя влажные следы, — Утахиме-сенсей, вы с таким недовольством говорите о деньгах потому, что у вас их нет, будем честны. Настоящих денег. — Я уже сказала, дело не в деньгах. Неужели ты… не можешь понять? — конечно он не понимает. Он видит мир сквозь призму своей мечты, какое ему дело до мечтаний Утахиме? — Мне нравится преподавать. Я не хочу терять статус. Она запоздало понимает, что зачем-то торгуется. Не прогоняет, не угрожает походом к директору — торгуется. От ее сопротивления и решительности остался один скелет. — Утахиме-сенсей, если ваш ответ зависит от того, что подумают другие преподаватели или директор… — он встает из-за стола Утахиме, подходит так близко, что задевает ее пальцы своими пальцами, ее бедра своими бедрами, — мне ничего не стоит сменить курс на их моральном компасе. Они будут считать то, что между нами произойдет, абсолютной нормой. Никто не осудит вас, потому что не посмеют, я могу устроить, только скажите… — Мой ответ на что? Оттолкнуть вас к столу... Посадить сверху... Дышать вами, повторять путь каждой венки кончиком носа, собирать с кожи ваш запах... — На предложение быть со мной. Встречаться. Быть спутницей. Делить со мной постель. Определяйте как хотите — меня устроит любой ярлык. Утахиме смотрит на него в упор: серьезный, взъерошенный, в одежде, но обнаженный, уязвимый. Лицо вдруг выглядит изможденным без привычной наглой улыбки. Закат пробирается в окно красными пальцами, ляпает переносицу Сатору красным отсветом, который стекает вниз, по слегка впалым щекам. Она допустила ошибку, которую ни один учитель литературы не может себе позволить: приняла форму за содержание. Вот он какой, настоящий. Вся его борьба сводится к усталости. Утахиме пробирает смех, спазм, похожий смех, который поднимается от желудка по трахее, взрывается в горле и окатывает их обоих — она смеется до тех пор, пока на глазах не выступают слезы. — Сатору… С виду ты умнее, чем на самом деле. Ты действительно думаешь, что между нами может что-то быть? Сатору ничего не отвечает. Отшатывается, как от удара, пораженно моргает. Его красивый нежный рот идет изломом, уголки губ дергает вниз. Он будто обнажается еще больше, всего на секунду, но тут же берет себя в руки — мальчик, так привыкший притворяться, строить из себя черт пойми кого, решил открыться, и кому-кому… Собирается Сатору за секунду. Опускает руку на затылок Утахиме и зло притягивает к себе. Другой рукой обхватывает за талию, сжимает рубаху в кулаке и тянет — Утахиме вскрикивает, невольно выгибается его телу навстречу и только успевает, что зацепить взглядом трепет вен на шее, дрогнувший кадык. Он целует ее, крепко, плотно прижимается к губам. Утахиме не закрывает глаза и видит, насколько отчетливо прорисована каждая ресничка. Рваные ниточки капилляров на веках. Резкую, измученную морщинку между бровей. Он кусает ее за нижнюю губу так сильно, что боль катится вниз по костям, отзывается в каждом уголке тела. Утахиме только и может, что замычать в его рот, и Сатору пользуется этим. Скользит языком по губам, касается ее языка. Утахиме пьяно моргает, и, уже слабо соображая, поддается — теплый мокрый язык проталкивается глубже, задевает верхние зубы. Он опускается к коленям Утахиме, и на секунду, всего на секунду обнимает ее за бедра. Приподнимает юбку и целует: каждую ямочку на коленке, бедро, целует над резинкой трусиков и тянет их вниз. Запрокидывает голову, смотрит Утахиме в глаза каким-то осоловелым, помешанным взглядом, зрачки расширены так, что страшно смотреть в ответ: будто темнота выплеснется из них и заполнит его глаза целиком. Утахиме покорно переступает через трусики, когда он стягивает их до щиколоток. Сатору все еще смотрит, дышит быстро и тяжело, расправляет трусики и целует — там, где ткань потемнела от влаги. Утахиме не успевает считать происходящее. Не совсем понимает, произошло ли то, что произошло, в ее голове, или в действительности. Может, она все еще спит? — Будет вам доклад, Утахиме-сенсей. Сатору поднимается, запихивает ее трусики в передний карман и выбегает из кабинета — и только после его ухода Утахиме выбрасывает на берег реальности. Щебечут птицы, затерявшиеся в навесе листвы, кто-то громко хлопает дверью соседней аудитории, со спортивной площадки выплескиваются крики и смех. А ведь она даже не подумала закрыть аудиторию изнутри, а если бы кто-то зашел… Это не видение, вышедшее за пределы сознания, это — реальность. В участке смятой ткани под грудью — здесь Сатору хватался за нее, — в шумном, мокром стуке крови о виски, в натертости и жжении на губах, в мучительной прохладе между ног.

***

Новый доклад Утахиме получает уже следующим утром. Она подрывается к столу, впивается глазами в иероглифы и напряженно вчитывается в текст самого до конца. Как нужно. Из-под тетради выпархивает записка, и сладость облегчения начинает кислить. «Если вы когда-нибудь захотите меня, то приходите по адресу NNN в 22:30. Я буду ждать вас там каждый день». Утахиме рвет записку и выбрасывает.

***

Часы показывают 3:40. Утахиме сонная и слабо соображает. Она не сохраняла номер в телефонную книгу, но он сохранился в голове против воли. Ладонь мокрая от пота, пальцы мажут по экрану, никак не попадая в зеленый значок. — Чего тебе? — Утахиме-сенсе-е-е-й… Утахиме на секунду убирает телефон и морщится в попытке выдавить звук, обжегший ухо: рев музыки и рев Сатору. — Чего тебе, говорю? — Утахиме, я соскучился… — Мы два дня не виделись, — Утахиме перехватывает телефон второй рукой. Дрожит, — что с тобой, Сатору? — Выпил виски… но пьян вами и Omoinotake… — Не звони мне больше, иначе я тебя вообще заблокирую. — Подождите-подождите! Утахиме-сенсей… Мне… мне очень плохо сейчас. Заберете меня?

***

Кучки студентов единым прокурено-пропитым организмом перемещаются от выхода из клуба по улице. Утахиме подхватывает его под талию, закидывает непослушную, будто без костей, руку на плечи. Подтаскивает Сатору к такси и помогает сесть на заднее сидение. Складывает его ладони поверх живота, устраивает голову. Замечает на щеке розоватый отблеск — жирный смазанный контур чужих губ. На фоне кого-то начинает оглушительно рвать. Утахиме морщится, отстраняется и почти закрывает дверь, когда Сатору перехватывает ее руку: — Побудьте со мной. Пожалуйста. Он раскрывает ее ладонь, продолжительно целует в чувствительную нежную середину, и Утахиме прошивает дрожью — от руки до макушки. И почему-то становится жалко его. Сатору смотрит прямо в глаза, помятый, уязвимый, одинокий. Щеки и подбородок в серебристом налете щетины. Вся бравада проедена алкоголем. Ни один мужчина на нее так не смотрел. В восемнадцать все так смотрят. Он изменится. — Ладно-ладно, только отпусти. И подвинься. Сатору кое-как распихивает себя по заднему сидению. Утахиме садится следом, запахивает края плаща и скрещивает руки на груди. Случайно подпирает бедром Сатору, но не отодвигается — силы вдруг заканчиваются, и ей хочется разреветься, убежать из себя далеко-далеко. — И какого хрена ты напился? Она открывает окно, выпускает алкогольный смрад, смотрит на сонный город в испарине после длинного жаркого дня — лишь бы не смотреть на Сатору. Не смотреть и не дышать — запах его парфюма, похороненный под запахом сигарет и алкоголя, все равно пробивается и волнует Утахиме. Она запомнила не только его тело, но и содержимое его полки над раковиной. И в магазине косметики совершенно случайно зашла в парфюмерный отдел и совершенно случайно нашла парфюм Сатору. Понюхала, сама не зная зачем. И запомнила дерзость запаха без примесей клубной ночи. — Пытался справиться с болью. — Какой еще болью? — Болью… Отвержения. Вы же меня отвергли. Не приехали… Я оставил вам адрес… Как же мальчик не привык не получать то, что захочет. Будь Утахиме бодрее и собраннее, научила бы его большему, чем просто литературе. Смирению. Сатору опускает руки на колени, и его длинные худые пальцы на фоне черных брюк похожи на ветви, выбеленные временем. Грубоватые и холодные. — Вы такая красивая, Утахиме… — для пьяного он слишком хорошо управляется со своим телом: пальцы, на самом деле теплые и мягкие, трогают ее за подбородок. Утахиме смотрит ему в глаза, — Я думаю о вас постоянно… вы убиваете меня своим холодом, своим безразличием. Он притягивает ее к себе, касается шеи языком, длинно, мокро, и утыкается в плечо носом. Дрожит. Утахиме уже не сопротивляется — нечем. Дрожащим голосом просит таксиста выключить кондиционер, но Сатору трясет до самого конца поездки. Утахиме ведет его к спальне, старается не рассматривать дом. Нет, не нужно ей запоминать, что у него внутри — в доме или в сердце. Помогает раздеться, но трогает минимально — и так от каждого неаккуратного соприкосновения с его открытой кожей жжет кончики пальцев. Сатору утопает лицом в мякоти подушки, что-то невнятно мычит, подтягивает одеяло и закутывается. Утахиме спускается на кухню, набирает воды и находит обезболивающие. Оставляет на прикроватной тумбочке. Утром они ему пригодятся. Напоследок дергает за нить ночника. Желтое полукружье высвечивает корешки книг: все любимые авторы Утахиме, о которых она упоминала на занятиях. — Останетесь? Голос уже заспанный, буквы лениво тянутся с языка. Сатору выглядывает из-за одеяла, смотрит краем плывущего глаза. Белые ресницы дрожат, как крылышки, веки слипаются. — Прости… я не могу. Пусть Сатору думает, что это конец. Пусть не надеется, не строит планы. Пусть разучится мечтать.

***

Отпуск проходит не совсем так, как Утахиме планировала. Точнее, Утахиме ничего не планировала. Первые три дня она сидит у окна и почти не шевелится, чтобы не расплескать ощущение реальности, без которого проваливается в мысли о Сатору. А реальность статичная, серая и мертвая. Половина комнаты, что занимается Утахиме, лишается движения, будто лишается хозяйки: разрушенная постель, башни книг, ручки, тетради, доклады и рефераты, ожидающие проверки. Только тени скользят, укладывая пыль, а к вечеру замирают по складкам занавесок. Порой Утахиме водит взглядом по комнате в поисках… Чего-то. Замечает его тетрадь и пропадает. Кровь начинает биться в висках мучительно громко, словно чужие шаги… Или это Сатору все ходит и ходит внутри головы, протаптывает тропинки к каждой мысли? Неожиданно для себя Утахиме начинает писать. Она не была готова к столь мелодраматическим краскам в жизни к тридцати. Казалось, вся яркость поблекла, осталась в юности вместе со стихами… Но Сатору наполняет ее эмоциями, а что, как не эмоции — руда для творца? Грудную клетку все стягивает и обжигает, стягивает и обжигает, а Утахиме пишет. Теперь уже в ее строках селится Сатору. В полном абсурде, происходящем между ними, нет конца. Нет дна, и двигаться некуда — двигаться некуда только Утахиме, она не может позволить себе большего по отношению к своему студенту, все-таки она — преподаватель, и уже позволила преступно-много, а Сатору только-только сделал первые шаги, прорвался сквозь перепонку между своей мечтой и реальностью. Он почти ничем не ограничен. Воплощает свою мечту в реальность ценой мечты Утахиме. Или их мечты ассимилировались? Перед сном Утахиме медленно курит, пока грудь не заполняется дымом до отказа. В дымчатом, почти неуловимом расслаблении приходится признать себе, что помимо любви студентов ей хочется любви романтической. Она так долго не была любима и любые поползновения в свою сторону пресекала. Может то, что ее «полюбил» ее же студент — наказание? Кара за то, что она никого к себе не подпускала? По крайней мере, все, что происходит с ней, ощущается как наказание. И как благословление.

***

К счастью к летаргии Утахиме у Секо выработался иммунитет. Поэтому Утахиме приходится расстаться с пижамой и пропустить себя через платье Секо: ткань плотно обхватывает грудь и бедра, но оставляет плечи и спину открытыми. Утахиме платье не нравится. Ей вообще мало что нравится в этот вечер. Но Утахиме, конечно же, никто не спрашивает. — Дай-ка угадаю, это ты так убиваешься из-за мальчика, который тебе не нужен? — Секо застегивает молнию и смотрит в Утахиме в глаза в отражении зеркала. Утахиме уводит взгляд. В раздвинутых тушью ресницах и веках, затемненных тенями, ее глаза никуда не спрятать — не спрятать то, что в них кроется. Тоску. — Он мне и сейчас не нужен. — Ну-ну. За ними заезжает «ухажер» Секо: одет в хороший дорогой костюм, пахнет хорошим дорогим парфюмом, улыбается дорогой белоснежной улыбкой. В зачесанных назад волосах переливается седина. Утахиме прижигает стыдом от мысли, насколько юн ее «ухажер». Машина сползает на парковку того самого клуба, откуда Утахиме забирала Сатору. Ей хочется рассмеяться, но если рассмеется, то за смехом последует плач, и она захлопывается поплотнее изнутри, а затем выбирается из плаща. Ухажер Секо кратко оглядывает ее в зеркале заднего вида. Возможно, в клубе получится найти такого же непринуждённого, отполированного и простого мужчину ее возраста. Лишь бы заполнить пустоту. Впервые Утахиме хочется заполнить свою дурацкую пустоту.

***

«Не жди меня», — высвечивает экран сообщение Секо. Люди в толпе склеиваются и расклеиваются, прошитые едкими кислотными отсветами. Утахиме не хочется вмешивать в себя в этот человеческий коктейль из пота, алкоголя и цепких конечностей. Люди там не предают значимости физическому контакту, а Утахиме нужна значимость. Всем мужчинам, кто подсаживается к ней, интересно поболтать. После «работаю преподавателем литературы» каждый считает нужным покичиться прочитанными за месяц книгами в количественном отношении, кто-то принимается зачитывать хокку собственного сочинения, ностальгирует о любимой литературе юности. И в лучшие времена Утахиме бы даже заинтересовалась, но сейчас чувствует — у разговора нет значимости. Пресно. Ей пытаются понравиться очень дешевыми способами, но даже прилично пьяная, Утахиме не продается. Утахиме вспоминается Сатору, и вожделение затапливает ее, размазывает картинку перед глазами. Вспоминаются его руки, держащие тетрадь, вспоминается его первый «доклад» — интересно, он мастурбировал, пока писал его? Или с холодным сосредоточением переносил свои мечты об Утахиме на бумагу? Вспоминается его шея в воротничке черной рубашки, о, боги, его шея, выстланная мышцами, навершие кадыка и вены. Блеск цепочки. Волосы, трогательно точащие из-за ушей, широкий разворот плеч и чуть сгорбленная спина. Жадный рот и губы, которыми он целовал ее, целовал ее трусики, — Утахиме стискивает бедра, чувствуя отголосок этого поцелуя между ног. Она представляет, как он мастурбирует и прижимает ее трусики к носу. И зачем, зачем это представлять? А его глаза?.. Его глаза… Видящее сквозь все ее мясо, видящие то, что она сама в себе не видела — черную, необузданную похоть, страшный голод и мучительно-сладкую жажду прикосновения. Напор Сатору возымел накопительный эффект, и его отсутствие стало ощутимым. Когда Сатору нет, возвращается безопасность. И пустота. Утахиме утыкается в сгиб локтя и стонет: как же плохо, мерзко и томно ей становится в этом дурацком клубе, на дурацком диванчике, без Сатору. Она взмаливается из мерзости своего платья — непонятно, каким богам, непонятно, о чем. Лишь бы пытка закончилась. Лишь бы все забылось и оказалось страшным сном. Ночь за пределами клуба, в котором воздух превратился в сырое облако пота и сигаретного дыма, напоена предгрозовой свежестью. Город замер, будто в страхе перед надвигающейся бурей: Утахиме выставляет руку, и желтый жук такси подползает к ней, впускает в кондиционированный салон. Она называет адрес, который вплавился в мозг, пусть она взглянула в записку всего раз и после не вспоминала, старалась не вспоминать, чтобы не запоминать. Утахиме ерзает, закидывает ногу на ногу, обнимает себя. Закусывает губу, чтобы отвлечься, но сладкое томление в преддверии секса сильнее боли. Как давно она не испытывала его. Оно кружит по затылку, по губам в помаде. Кружит по лямкам бюстгальтера, по внутренней стороне бедер, по резинке трусиков. По всему, что жаждет прикосновений Сатору. Почему, почему Утахиме хочет своего студента так, как не хотела ни одного мужчину? Почему именно он?

***

Утахиме встряхивает часы на запястье: 02:30. Слишком поздно. Стучит в дверь. Один раз, второй, третий. В ответ — безмолвие. Сатору устал ждать. Конечно устал. Секо была права. Любой бы устал ждать. И все равно ее потрясает разочарование. Сумочка выползает из пальцев и плюхается под ноги. Голова опускается, кажется неподъемно тяжелой, вот-вот, и сорвется с шеи, ударится об асфальт, треснет и расколется. В груди у Утахиме тоже все идет трещинами, аж в ушах звенит. — Классное платье, Утахиме-сенсей. Утахиме не сразу поднимает голову, а когда поднимает, чувствует усталость. Не остается сил даже на «любимое» горестно-риторическое «Что я творю!» Сатору замирает в дверном проеме, позади него раскидывается темная прихожая. Такой уютный и по-домашнему расхристанный, что Утахиме становится неловко: будто она потревожила комфорт, который ей не предназначен. Но она пришла не за комфортом. И не за тем, чтобы остаться. Утахиме ступает за порог с ощущением, что весь старый мир обрушивается, а ее заваливает под тяжелыми обломками — но нет, это всего лишь тяжесть тела, которое ей так хотелось почувствовать. Она целует Сатору первая, и он реагирует мгновенно, громко стонет ей в рот, вжимает в себя. Губы колет, будто она целует искры. Она проголодалась по нему. Сатору хватает за плечо и ведет ногтями вниз, по лопатке, будто пытается раскроить Утахиме, добраться до ее эпицентра ее желания. — Вы пьяны, Утахиме-сенсей. — И что? — Я так не могу. Он отнимает ее руку от своей щеки, расправляет вялую ладонь и обхватывает губами большой палец — проходится языком по подушечке, аккуратно прикусывает косточку на сгибе. Ощущения обострены алкоголем, нервы вывернуты наружу: мягкий, теплый, влажный язык, неторопливые, аккуратные движения, внимательный взгляд спектрально голубых глаз исподлобья… — Ты хотел, чтобы я тебя хотела. И вот, хочу. В чем проблема? — В том, что вы должны полностью осознавать происходящее. Не в измененном сознании, понимаете? — Ничего не понимаю… — Простите меня. Утахиме не верит своим ушам. — И где раньше было твое благородство? Вместо ответа он помогает ей выбраться из плаща. — Хотите я вам ванну наберу? — То есть, секса у нас не будет? Сатору качает головой с неожиданным холоднокровием. Ставит ее сумочку на тумбочку, а плащ вешает в шкаф — рядом со своей одеждой. — Нет, Утахиме-сенсей, вам нужно проспаться. — Да что ты заладил! Сенсей-сенсей! Ты всех сенсеев взасос целуешь? — Вы меня первые поцеловали. — Хорошо, набирай гребаную ванну. Он проводит ее в коридор, расчерченный тенями. Опускается к ногам, распутывает ремешки туфель и аккуратно высвобождает ноги из тугого кожаного плена. Целует в коленку и поднимается, завороженно разглядывая лицо Утахиме, будто только что совершил ритуал поклонения и ждет ответа от своего немого бога — богини — по крайней мере, Утахиме ощущает себя божественно важной, божественно хрупкой в его руках. Ванная Сатору аскетичная, белая. В пьяном тумане, поддернувшем глаза, он сливается с этой белизной. Та самая ванная, что скромно ютилась за его спиной на фотографиях. Сатору откашливается, шлепает босыми ступнями по кафельному полу, поворачивает вентиль. Вода с шипением ударяется о дно ванной. Утахиме встает на коврик и обнимает себя за плечи. — Вам с каким запахом пену? Персики и белые цветы? Арбуз? Зеленый чай? — А какой твой любимый? — Зеленый чай. — Ну давай свой зеленый чай. Поверх воды нарастает скрипучая шапка. Утахиме наблюдает за Сатору. Он совсем еще мальчик. Совсем ребенок. И в то же время слишком взрослый. Что он вообще такое? Что она чувствует? — Раздевайтесь. — Поможешь? Сатору заходит ей за спину. Ее голова оказывается у него под подбородком. Одну руку он опускает на талию, придерживая ее шатающееся тело, другой расстегивает молнию. Лямки сползают с плеч, и Утахиме подхватывает платье под грудью. Сатору осматривает ее — отражение в зеркале копирует его уверенные, плавные движения. Яркий флуоресцентный свет смывает с лица возраст. Им обоим по восемнадцать, и Утахиме не тронута первыми признаками неумолимого приближения к тридцати одному. Он касается губами и языком лопатки, приглушает ноющую боль царапин. Мысли вспениваются и лопаются, одна за одной, как мыльные пузыри. Сатору сильно возбужден — Утахиме чувствует его возбуждение поясницей, чувствует, как сбивается его дыхание, прокатывается по ее голым плечам и шее. Она подается к его бедрам, но Сатору отстраняется. Его прохлада отдает ей огнем под веки, и Утахиме распускает волосы, прячется за черной шелковой завесой кудрей. — Не подглядывай, — бурчит в попытке сохранить остатки достоинства. Отшатывается к ванне, сбрасывает платье и трусики, отпинывает под ноги Сатору. Забирается в горячую воду и прячется в пене. Сатору собирает ее одежду, аккуратно складывает. Утахиме хочется расплакаться еще сильнее. Он садится у ванной, складывает руки на бортике и опирается на них подбородком. Принимается разглядывать Утахиме, и она отвечает на его взгляд — он красивый упоительной красотой, эту красоту не хочется тревожить даже взглядом, но и если тревожить, то только взглядом… Утахиме проводит ладонью по его волосам, от лба до макушки, и они тянутся вслед за рукой. — Почему вы пришли? — Я и сама не знаю до конца… Он касается пены кончиками пальцев в жалким сантиметрах от кожи Утахиме, но не прикасается. Если бы прикоснулся — она бы пропала. — Все равно рад вас видеть. — Запомни свою радость, потому что больше не приду. — Почему это? — Вот знаешь, Сатору. Как только ты меня трахнешь — это пройдет. А я хочу посмаковать момент, когда меня любят. Потом-то такого уже не испытаю. Утахиме запоздало думает, что не стоило использовать лексику такого регистра со своим студентом. Но они и не в аудитории на лекции, правильно? — Так говорите, как будто любить — болеть. — А разве нет? — Трахать можно по-разному, Утахиме-сенсей. Если так не уверены во мне, то все равно успеете посмаковать момент. Много разных моментов. Утахиме водит взглядом по стыкам в плитке: на нее наваливаются стены, наваливаются слова Сатору. Слишком много давления. — Из нас двоих я преподаватель, не нужно меня учить. — Преподаватель литературы, а не сексуального воспитания. Отсутствующие пределы его наглости не перестают удивлять. — Тоже мне, эксперт. — Вы же не позволяете продемонстрировать все многообразие моих навыков. — Потому что у нас ничего не получится, — Утахиме холодно от своих слов, и она погружается в воду по подбородок. Холодно. Утахиме все трясется и трясется, разбивая нагромождения пены. Мелькают голые блестящие колени, бедра. Утахиме чувствует прикосновения его взгляда, но не смотрит в ответ, не вдыхает его запах, не пропитывается его близостью. Сатору и так слишком много в ней, просто так теперь не вытравить. — Если бы я просто хотел вас трахнуть — я бы уже вас трахал, слышите? Даже до спальни бы не дошли, потому что мне бы было все равно на ваш комфорт и ваше состояние. Мне было все равно уже много-много раз, но на вас это не распространяется… — Все-таки это правда, да? Твой роман со школьной учительницей. Сатору кусает губы до крови: она пачкает его зубы розовыми разводами. Утахиме чувствует его слова на вкус, чувствует привкус его крови на языке, когда он говорит: — Я совершил ошибку. Много ошибок. Я признаю, что я не такой идеальный. Никто не образец невинности, Утахиме-сенсей. Далеко ходить не будем — вы принимаете ванну в доме своего студента. Утахиме смеется. Это действительно смешно. Абсурдно смешно. — Это у тебя пройдет… Любовь, как ты ее называешь. Называй, как хочешь. Все равно пройдет. А мне что делать потом? — Какая же вы трусишка, Утахиме-сенсей. — Зато ты безотчетно смелый. Она поднимается из осевшей пены, на этот раз не просит отвернуться. Вкладывает руку в протянутую ладонь, замирает напротив него. — И верни мои гребаные трусы. Сатору накидывает ей на плечи полотенце. И притягивает к себе. Обнимает. Ее плечи с удивительной точностью помещаются в его сомкнутые руки, подходят под них. — Не пройдет, Утахиме-сенсей. Утахиме хочется вздохнуть, покачать головой, потому что он неправ, потому что он многого не понимает в жизни, этот упертый наглый мальчик, но он слишком тесно обволакивает ее собой. — Останетесь… Хотя бы сегодня? — Только сегодня.