Bad idea

ost: bad idea! — girl in red

Все говорят, что Ваня – шлюха. Мира кривит губы так, что презрительность выражает даже мушка, Ярик деликатно качает головой, Рома – нахуй вообще спрашивать мнение Ромы? вопрос без ответа – ухмыляется широко и гаденько, Саня молча и исполненно неопределённости дёргает подбородком, а потом переводит тему, стоит Маге только о нём заговорить, как будто эта тема – что-то вроде бородатых европейских женщин, не поддаётся словесным обсуждениям в приличном обществе. И Мага упорно не понимает, куда ему стоит смотреть, чтобы разглядеть это гласное блядство, когда Ваня подваливает к нему по пути на арену и вешается одной рукой на плечо. В улыбке? Она самоуверенная, наглая до невозможности, но над какой-то тупой шуткой Ваня смеётся так, что ничего кроме искренности в изломе рта не остаётся. В глазах? И там – ничего. То есть, буквально. Целое огромное ничего; так смотрят люди, которые уверены, что всем до пизды их дела и их состояние. В жестах? Может быть, в жестах. В тех, которыми Ваня выуживает у Маги из рук его мобилку, наводит на него камеру, чтобы разблочить, и вбивает по-стариковски в записную книжку не какой-нибудь, а личный номер телефона, подрисовывая рядом с «Pure» смайлик клоуна. А ещё в словах: — Захочешь вдруг — звони, ага? Писать бесполезно. Мага не планирует рассказывать об этом никому, потому что собранной информации все ещё недостаточно для полнотелых выводов и решительных решений, но он не учитывает, что Ваня съебётся быстро, а у Дена нет ни малейшего представления о содержании понятия «личные границы», зато есть чуткий слух и слепошарое, но всё-таки не совсем паршивое зрение. — Идея — хуйня, Мага, в курсе? Прям совсем. Прям очень, очень плохая. Ты ж, ну… Ваще не такой. Мелкая тяжёлая лапа на плече вместо худой и тонкой не ощущается внезапно чужеродной, ни в коем случае, но Мага всё равно дёргает плечом, чтобы наверняка было понятно, насколько он не в восторге, и вертит головой, чтобы поймать любопытный взгляд. — Какой не такой? — Да бля. Типа, романтик, понял? Не так, чтобы того-этого на раз и дальше пошёл. А он… — А он что? — Он — такой. Воспитанный суровой Махачкалой, Мага на этот раз передёргивается весь целиком: слишком часто слышал подобное, мол, чернильницы, шалавы, русские Наташки — они же все такие, чего с них взять, кроме дырки, да? — Ты-то откуда знаешь? Лично спрашивал? — Да все так говорят. Слухи ходят, всё такое. Ответить получается только вздохом.

* * *

Говорят, что мужики не сплетничают, но на самом деле — ещё как, и Мага знает об этом с малолетства достаточно хорошо, чтобы иметь некоторую резистентность. Но даже так не спасается от облавы смешков и подъёбов, когда оказывается, что язык у Дена — длинный, нечаянный и глупый. Мира не стесняется в выражениях, предлагая Маге презервативы потолще и визитку венеролога («Тебе уже пригождалось, что ли?»), Ярик укоризненно молчит, даже Даня, когда они вдруг сталкиваются странной сугубо дотерско-эсэнгешной тусовкой, разглядывает снова очутившуюся на его плече хлипкую ладонь с выражением ласковой отеческой снисходительности. Взглядов со стороны так много, что Мага и сам начинает верить, будто люди знают, о чём говорят, просто, вот, с ним не делятся какими-то конкретными жжёными фактами. А потому настороженно насупливается, когда следующим после Большого Проёба вечером Ваня падает на барный стул рядом с ним. Но поводов для опасений, к своему сожалению, не находит снова: необходимость собирать чемоданы, а не выходить на сцену играть в гранд-финале они запивают практически молча, страшно и горько. — Я думал, ты не пьёшь, — невнятно бормочет Ваня после шестого шота. — Чего это? — Н-ну, ты же этот… Мага широко, дёснево ухмыляется и почти ржёт, когда жестами Ваня пытается изобразить все существующие стереотипы, связанные с мусульманами, разом, и показательно выливает в себя остатки какого-то безумно приторного коктейля. — А ещё ненавижу женщин и втайне мечтаю завести гарем? — Конечно. И по пятницам пиздишь пидоров огромной битой. Или камнями? — Геев. — Ой, блять… — Никогда не играй в шляпу. И в крокодила. А я… Типа, много чего делаю не так. Или не делаю так. То есть… — Я понял. И да, я и не играю, знаешь, один раз… Ещё час с лишним уходит на все истории, связанные с тусовками, настолками, проёбанными играми, — теми, которые не Дота, конечно, — и Мага понимает, что он проебал Рияд, но меньше, чем через сорок восемь часов у него уже болят от улыбок щеки. Ваню приходится тащить до номера. У самых дверей он спотыкается, путается в ногах, заваливается на Магу; Мага чувствует влажный выдох небритой щекой и думает с неловко замирающим сердцем — вот оно. Вот сейчас он поймёт точно, почему все говорят, что Ваня — шлюха, потому что ситуация располагает. Но вместо рук на ширинке, губ на шее или непристойного шёпота на ухо он слышит только, даже не видит в темноте коридора, как Ваня шарится по карманам в поисках ключа и, тихо хмыкая, пикает замком. — А ты… — начинает Мага говорить что-то заведомо глупое и обречённое. — А я? — Может быть, ты… Знаешь, было бы круто, если бы… Звучит жалобно, кринжово и неумело, так, будто Мага — пятнадцатилетний прыщавый девственник, и так позорно, что хочется сгореть на месте сразу же. Но Ваня не обижается. В темноте сверкает белая улыбка, мудрая и знающая, почти не разочарованная — тот, кто ни на что не надеется и ни во что давно не верит, просто не может разочароваться. — Плохая идея, Мага. Тебе же говорили? Хорошо, что даже с приоткрытой дверью в номер ничерта не видно: щеки у Маги горят так, что почти можно использовать вместо светофора. — Говорили. — И чего ты? — Я не понял, почему. Ваня усмехается и шагает за порог, Мага вцепляется в ручку двери, не давая её закрыть, как какой-нибудь блядский слишком настойчивый ухажёр. — Так послушай лучше. Тебе расскажут. А ты потом со мной поделишься, ладно? Теперь иди. Слова выдавливаются тяжело и неохотно. Пальцы на несчастной ручке накрывает холодом чужой кожи, и всё, что приходит в голову — сжать ладонь крепче, потянуть Ваню на себя; мозг пьяный, очень, ужасно пьяный. — Иду. Но не поделюсь. И слушать не буду. Пусть, вот, нахуй идут, ты… Ванин обречённый, решающийся, усталый вздох, вздох человека, которому снова оказывается положено влезать в надоевшую шкуру, должен обжигать кислой обидой, но Маге не щиплет нигде, ничуть не обидно, скорее тепло. Мага просто вдруг понимает про Ваню что-то очень важное, а потому жмётся губами не к его губам, а к мягкой щеке, и заканчивает на выдохе: — Не слушай пидорасов, окей?

* * *

— Случайности не случайны, получается? Мага поднимает глаза от узора на столе — единственного желанного развлечения в сербской кофейне в сумасшедше ранние для него одиннадцать утра — и расплывается в неуверенной улыбке, натыкаясь на цепкий и самую малость подозрительный взгляд. — Получается, что так. Выясняется, что Ваня не хамит официантам, не понимает, как можно «пить эту хуйню твою сладкую», хотя выглядит, как любитель рафа на кокосовом с банановым сиропом, мастерски отличает всё модное от всего немодного и обладает уникальным даром вежливо, но размашисто отшивать всех, кто пытается к нему подкатить с целью познакомиться, облапать или типа случайно засосать на танцполе. Последнее Мага выясняет глубокой ночью в клубе, где они оказываются спустя целый день шатания по городу. — Заебался я, — вздыхает Ваня, повисая на перилах узкого клубного балкона и пытаясь надышаться свежим воздухом. — Может, расход? По глазам Мага читает: никакого расхода не хочется, десяти с гаком часов не хватило, чтобы друг другу настоебать, но долбящая по ушам музыка успела надоесть и ему. И тогда он решается на шаг. Такой прямо… Шаг с большой буквы, киношный и очень глупый. Ваня недовольно всасывает одноразку и едва ли не цокает по поводу того, что его игнорят: вместо ответа Маге вдруг оказывается срочно необходимо потыкать в экран смартфона, а потом мобилка начинает трезвонить в другом кармане. Сдерживать улыбку, наблюдая за судорожными попытками Вани выловить трясущийся от вибрации аппарат, сложно мучительно, но Мага старается ради реакции, а она оправдывает ожидания. — Ты идиот? — спрашивает Ваня в трубку, принимая вызов. — Ага. — Чё «ага»? Ты нахрена мне звонишь? — Ну, ты же сказал: захочешь – звони. Я и… Вот. Лицо Вани трескается в улыбке. Она тронутая и тронувшаяся, а на вкус – ключ, родник, горный ручей, быстрый и напористый, но ласковый и обтекающий любые препятствия, до одури чистый, почти святой.

* * *

— Пиздец. Первый раз свалил из клуба с кем попало, куда я качусь? Мага смотрит, как лучи светофоров по пути пляшут у Вани на лице, и залипает так, что почти забывает ответить, но всё равно откликается и смехом, и словом. — Катишься конкретно сейчас? Ко мне домой. Едва входная дверь хлопает за спиной, Ваня целует его снова, а когда Мага набирается смелости опустить ладони на худые ягодицы, вздыхает довольно, предвкушающе и лукаво. Но в этом вздохе тоже не находится ни единой пошлой ноты; Маге нравится, как влажно он ложится на губы, не пачкая тонкую кожу, а согревая. Может быть, сейчас ещё просто ничерта не понятно, Ваня — вертихвост, талантливый актёр, который потом расставит всё по своим местам и сам объяснит, почему все называют это охренительно плохой идеей, но сейчас Маге хочется только продолжать. А главное, разобраться в их истории самостоятельно.