Таблетки из лотоса

      Цзян Чэн торопливо, почти бегом поднимался на свой этаж. Дыханье сбилось, но не от быстрого шага, а от навязчивых мыслей, странных ощущений, когда перед собой Ваньинь не лестницу видел, а кофейного цвета глаза, со смешинкой гипнотизирующие, отбирающие всякую способность думать. Когда длинные волосы цвета молочного шоколада, плавя ступени под ногами, стирая их подчистую, вынуждали смотреть только на их здоровый блеск, и аномально стройная фигура, облаченная в дорогой, качественный черный, погружала в глубокий мрак любую опору под ногами. Цзян Чэн остановился на предпоследней ступени, с судорожным выдохом прислоняясь спиной к холодной стене. Голос, так сильно напоминающий добротное красное вино, эхом раздался по лестничной клетке. Или это только в голове? Он все еще там. Ваньинь запрокинул голову. Цзян Чэн обожал искусство. Когда-то долго занимался живописью и уж точно знал толк в красоте. Того мужчину определенно можно было бы назвать красивым. Даже не «можно было бы», а «нужно». И не просто красивым, а очень красивым. А Цзян Чэн на своём жизненном пути редко встречал красивых людей и тем более очень красивых. Такими он мог назвать только двоих: свою мать — холодная, строгая, безжалостная красота госпожи Юй подобно молнии прошибала до костей, — лишь один ее непоколебимый взгляд нередко подкашивал чужие колени, заставляя падать к ее изящным ногам и выполнять все ее желания вплоть до самых абсурдных прихотей. Она была бесконечно прекрасной — не потому что Цзян Чэн, как родной сын, не мог иначе сказать о своей матери — он мог, еще и как мог, — но потому что так считали другие тоже: сраженные ее силой и изяществом мужчины и задавленные волевым характером женщины — все трепетали и восхищались госпожой Юй. Цзян Чэн всегда ею гордился. Его мать была богиней. А он был и остается ее сыном. Второй же женщиной, удостоившейся титула «очень красивая» стала Вэнь Цинь. Когда-то Цзян Чэну от нее голову снесло. Он имел неосторожность до смерти влюбиться в ту, чья родня безжалостно расправилась с его собственной — Цзян Чэн довольно длительное время себя за эту въевшуюся в сердце цепкими щупальцами любовь корил — утешало лишь то, что чувства к девчонке Вэнь появились задолго до того, как ее клан испачкал свои руки кровью Цзян. Говорят, мужчины выбирают спутницу похожую на свою мать. Вэнь Цинь действительно чем-то напоминала Ваньиню госпожу Юй — хоть ее красота и отличалась от материнской: изящные черты лица, тёплый взгляд, точеная, миниатюрная фигура — всё другое, однако твердая воля та же, похожая решимость, непоколебимое хладнокровие, а также уверенность во всем, что бы Вэнь Цинь ни говорила или делала. А этот мужчина, не то, чтобы не был похож ни на госпожу Юй, ни на Вэнь Цинь… Черт возьми, он в первую очередь был мужчиной! Цзян Чэн, закрыв глаза, нетерпеливо вздохнул, прислоняясь затылком к холодной стене. Но каким мужчиной.! Элегантным, вычурно вежливым, с безупречным вкусом, вкрадчивым голосом, и этот будто бы смеющийся кофейный взгляд, и горячая ладонь на лопатках… Цзян Чэн распахнул глаза, мысленно отвешивая себе безжалостную пощечину. Стоило лишь на несколько секунд задуматься о незнакомце, которого Ваньинь определенно увидел в первый и в последний раз в жизни, — уже и дыхание позорно сбилось, и жарко как-то стало в груди. И внизу живота. Боже. Цзян Чэну, обозлившегося на себя, захотелось разбить себе нос. Что, черт возьми, происходит? Это что, так теперь нужно на всех красивых людей реагировать? Или постель давно пустовала? Нет! Он что, какое-то похотливое животное? — Успокойся, придурок, — злобно обратившись к себе самому, Цзян Чэн сделал несколько глубоких вдохов, — ты же не подросток, мать твою. От чего тебя так вынесло? От вежливости? Теперь тебя будет уносить от каждого, кто тебе улыбнется? Боже, Цзян Чэн, возьми себя в руки и вали работать, чтоб тебя! Ваньинь устало провел ладонью по своему лицу, издавая едва слышимый стыдливый стон. Через дорогу в окне администрации медицинского центра МРТ заигрывающе мигнул свет. Может, это знак, что нужно проверить голову?       Отвезя Цзинь Лина в школу, Ваньинь вернулся в отделение с опасным опозданием на десять минут. Ровно через минуту после того, как Цзян Чэн, поспешно переодевшись в рабочую одежду, повесил пальто в шкаф, в ординаторскую вошла Сысы, осматривая помещение, словно бы выискивая следы каких-то запретных деяний, но, к сожалению для нее, наткнувшись лишь на метающий молнии, ледяной взгляд Цзян Чэна, успешно под маской холода скрывающего бешеное сердцебиение — ведь задержись он хоть на минуту — всё, сегодня он бы искал другую работу. Обошелся Ваньинь только очередным ночным дежурством. *** — Дядя Цзян, тебя там какой-то мужик с коробками ищет! — в ординаторской, взорвавшейся нетерпеливым детским возгласом, все внимание вмиг оторвавшихся от своей писанины и компьютеров врачей приковал к себе Цзинь Лин, распахнувший двери и завопивший так, будто бы от «какого-то мужика с коробками» зависела жизнь дяди Цзяна. Цзян Чэн, устало, но с удовольствием отложив ручку, вышел из кабинета, игнорируя ехидные смешки двоих коллег, с которыми тот вынужден был делить днем ординаторскую, и лишний раз напомнил себе, какого черта он тут вообще находится и как сильно ненавидит их всех. Захотелось всё бросить и засесть строчить конспекты. — А-Лин, больше не врывайся так в ординаторскую, — строже добавил Цзян Чэн, — если ты хочешь мне сказать что-то важное — скажи мне наедине или напиши в ви-чате. Не забывай: здесь нас и так терпеть не могут, нечего им лишнего слушать. — А если что-то срочно, а ты не отвечаешь в ви-чате? — Как это я не отвечаю, Цзинь Лин? Только ты один мне пишешь — я на телефоне ежесекундно. Я молчу только в одном случае: когда я на операции. Если что-то реально случилось, что ждать не может — ты должен звонить и еще раз звонить, пока я не возьму трубку. Мы это уже обсуждали, неужели так сложно запомнить? — Прости, дядь, — Цзинь Лин покраснел и стыдливо опустил голову. Цзян Чэн почувствовал укол совести — порою он бывал слишком резок и беспричинно несдержан, что с А-Лином тщетно пытался исправить. Госпожа Юй тоже такой была, но не считала эту черту неправильной. Сколько же раз Цзян Чэн обижался на мать, позорно бегал плакаться к брату или сестре, чтобы, лишившись позже всех, так сильно себя корить за глупые обиды и ненавидеть за то, что часто обращал внимание на колючий характер матери и уходил, вместо того, чтобы провести с ней лишние минуты. А-Лин рос не таким. А-Лин никогда не уходил. — Я тебя не ругаю, — с сожалением произнес Цзян Чэн, — просто напоминаю, что вокруг одни враги. Потому не давай им повода нам с тобой навредить. — Ладно, я всё понял. Только не злись, пожалуйста, — закивав, тихо сказал мальчик все еще с так мило раскрасневшимися щеками. Уголки губ Цзян Чэна приподнялись в едва заметной усмешке. Ваньинь, пока другие родители внушали детям сказки про принцесс и добрых рыцарей, никогда не скрывал от племянника грустную правду о дерьмовом мире вокруг. Вопреки всем правилам традиционного воспитания, он не стремился сделать из А-Лина хорошего мальчика. В его семье всех троих детей, несмотря на непростой характер госпожи Юй, воспитывали в правильности, послушании и покорности. Брату и сестре вообще с рук всё сходило: с Яньли пылинки сдували — она ведь госпожа, девочка и главный цветок семьи. Вэй Ина обожал отец, всегда обращался с ним мягко и нежно, а госпожа Юй, если тот не попадался ей на глаза, и вовсе плевать на него хотела — не родной же сын. Не наследник. Она Вэй Ина на дух не переносила лишь по одной-то причине: отец благоволил Вэй Усяню больше, чем Цзян Чэну. Госпожа Юй требовала только одного: чтоб глаза её Вэй Ина не видели. Цзян Чэну вот повезло меньше. С него, с детства — так уж получилось — вспыльчивого, несдержанного и прямолинейного, десять шкур сдирали, пытаясь из Ваньиня высечь покладистого, доброго и порядочного мальчика — на радость родителям, на гордость семье, чтобы в обществе не стыдно было, и чтобы перед людьми в грязь лицом не ударить — наследник Цзян должен был быть идеальным. Самым идеальным. И Цзян Чэн себя ломал. А потом, после смерти родителей, понял, что напрасно они так старались. Ведь к чему привел этот кроткий нрав? Некому больше нотации читать. Зло в итоге победило добро. Позже, оставшись с А-Лином, Цзян Чэну все не давал покоя вопрос: столько людей прививают детям традиционные, правильные ценности, учат любить, быть хорошими и добрыми, но мир отчего-то все равно продолжает гнить. Почему не приживается в нем это хваленное хорошее воспитание? А раз так, в чем смысл этой правильности? Пусть лучше А-Лин с детства готовится жить и выживать в окружающем аду. Но еще лучше — побеждать в нём, потому что потом всё равно придется этому учиться, но перед тем упав и переломав себе кости, пока жизнь дополнительно проезжается сверху катком. Ведь именно это случилось с Цзян Чэном. И именно этого Цзян Чэн учил племянника избегать. — Ну, где мужик-то? — ловко закрыв тему, спросил Цзян Чэн, разглядываясь по сторонам, но никого подозрительного с коробками так и не обнаружив. — Вон мужик сидит! — Цзинь Лин, вмиг воспользовавшись вопросом, бодро повел Ваньиня в самый конец коридора, где на диване для посетителей, спрятавшись за углом, и правда сидел юноша с огромным рюкзаком за плечами и с двумя маленькими неприметными посылками рядом. — Вы искали меня? — едва Цзян Чэн приблизился к незнакомцу, как молодой человек, чье милое, слащавое лицо с очень нежными, где-то даже и детскими чертами мигом озарила солнечная улыбка, неторопливо поднялся с дивана, ловко подцепив одну из маленьких коробочек рядом, перевязанную тонкой, почти незаметной бледно-голубой лентой. Цзян Чэну показалось, что его натянутая усмешка вся была пропитана фальшью. — Цзян Ваньинь? Для вас посылка. Курьер, значит. Цзян Чэн напрягся. Он-то ничего не заказывал, а Цзинь Лин и подавно — все хотелки с дядей он всегда согласовывал. — От кого? И с каких пор курьеры одеваются в GUCCI? И носят рюкзаки от DOLCE & GABBANA за всю годовую зарплату Цзян Чэна? Он обязательно перепроверит цены на их официальном сайте, когда выпадет свободная минутка. — От Лань Сичэня, господин Цзян, — протянув коробку, ответил юноша. — Кто это? Я такого не знаю. Цзян Чэн, не услышав знакомого имени, вперил грозный взгляд в мальчишку, словно бы намекая тому, что шутки с Цзян Чэном ой как плохо могут закончиться. Неужто клан Вэнь вспомнил о выжившем щенке семьи Цзян? Однако курьер, отразив атаку совершенной невозмутимостью, смело выдержал взгляд и даже спокойно ответил: — Вы всё поймете, открыв посылку. Господин Цзян, прошу, сделайте это сейчас. Мне нужно передать господину Лань Сичэню Ваш ответ. Ничего не понимая, напряженный до невозможности Цзян Чэн, еще мгновение посверлив напоследок курьера предупреждающим взглядом, недоверчиво покрутил коробку в руках, а позже опустился на диван и развязал ленту. Увиденное отняло речь. — Дядя Цзян, что там? — А-Лин, бесцеремонно плюхнувшись рядом, с любопытством заглянул в коробку. — Не трогай, — остановил его Цзян Чэн, когда рука заинтересованного племянника уже потянулась к содержимому. В посылке, надежно запакованный в коробку из ювелирного магазина, смиренно возлегал аккуратный мужской кожаный браслет, украшенный шариками сапфира и серебряными вставками. Цзян Чэн свёл брови: кто такой этот Лань Сичэнь? Кто-то из Вэней? А браслет пропитанный ядом? Черт возьми, они и вправду за Цзян Чэном пришли? И за А-Лином? Ваньинь бросил беспомощный взгляд на курьера. Тот, словно прочитав мысли Цзян Чэна, вытянул из рюкзака винтажный конверт. Растерянный Ваньинь дрожащими пальцами развернул письмо, где совершенным почерком загадочный Лань Сичэнь писал:       «Смею надеяться, господин кардиохирург, Вы меня помните — неделю назад, утром, из-за меня Вы обожгли руку, пролили на нее горячий кофе, но, несмотря на это, оказали бесценную помощь моему ребёнку. В этом письме, мой дорогой господин Цзян, я бы очень хотел выразить Вам свою благодарность и извиниться за нанесённый мною Вам ущерб. К моему большому сожалению, в прошлый раз Вы не назвали мне своего имени, а посему я нахально позволил себе подобную вольность и выведал его самостоятельно. Простите меня за мою дерзость, но я не мог иначе. В моей семье принято просить прощение, когда вина лежит на наших плечах, потому, господин Цзян, я приношу Вам в качестве моих глубочайших извинений браслет из чистого серебра и сапфира, что, безусловно, не исправит содеянного мною, но, возможно, искупит мою бесконечную вину перед Вами. В моем роду издревле носили сей драгоценный камень в качестве оберега от несчастий, а также серебро для защиты от тёмных сил. Не сомневайтесь в качестве, господин Цзян, однако, если уж сомнения закрались в Ваше сердце — лишь скажите курьеру, что стоит перед Вами, — он отвезет Вас в ювелирный, где и было приобретено данное украшенье — там Вы сможете удостовериться в его подлинности. Буду счастлив, господин Цзян, если Вы примете его. Верю, оно защитит Вас от всего плохого. Отдельно хочу поблагодарить Вас за оказанную помощь. О благодарности в моей семье также не принято забывать, и в качестве моей я прошу принять в дар бутылку красного полусладкого вина, привезенного мною лично для Вас из моего шато, что располагается в коммуне Мурьес на юге Франции. Это весьма вкусный напиток, господин Цзян, он изготовлен по очень старому и уникальному рецепту моих предков, вкус насыщен, терпок и сладок: Вы услышите аромат тёмных фруктов и нотки древесины, почувствуете запах ванили и острого перца. Это выдержанное вино, его продажа ограничена, и я так сильно хочу, господин Цзян, чтобы оно Вам понравилось. Вы окажете мне честь, если мою маленькую благодарность за Ваш труд Вы примите так же, как и мои извинения. С моим глубоким уважением и бесконечным почтением, Лань Сичэнь.» Цзян Чэн сглотнул. Читал он, кажется, вечность. Поди за окном уже стемнело, и все это время Ваньинь не дышал. Голова кружилась от обилия старомодности, переизбытка вежливости и роскоши в стиле Old money, чей запах так отчетливо просачивался сквозь текст, а сочные картинки со всеми этими шато, полями для гольфа, Францией и старыми автомобилями вихрем кружились в богатой фантазии Цзян Чэна. Неделя прошла с тех пор, как Ваньинь увидел того очень красивого незнакомца. И чуть меньше недели, как ему удалось выбросить его из головы. Лань Сичэнь. Вот, значит, как назывался обладатель тех роскошных кофейных глаз и голоса, похожего на красное вино. Ему наверняка об этом уже говорили, раз он так иронично выбрал именно такой подарок. Лань Сичэнь. Сапфиры. Юг Франции. При чем тут Цзян Чэн? Над ним что, подшутить так захотели? Курьер, не давая тому прийти в себя, еще и ту самую хваленную бутылку вина из знаменитых в узких кругах ланевских «шатов» в руки всучил. Вот так, прямо в больничном коридоре, у всех на виду, пока Цзян Чэн, словно из-под воды слыша голос Цзинь Лина, пустым взглядом тупо пялился на курьера. Что за вздор? За что незнакомец решил вот так Ваньиня унизить? Это все из-за растянутых штанов из распродажи? Или потому что Цзян Чэн нагрубил этому Лань Сичэню? Из-за грубости, да? Чертов богач, естественно. Такие, как он привыкли, что обычно все их начищенные ботинки вылизывают. Но нет, только не Цзян Ваньинь. — Заберите, — тихо, заплетающимся языком произнес побледневший Цзян Чэн, словно в замедленном режиме захлопывая коробку с браслетом и чувствуя, как злость подобно спящему зверю просыпается внутри. — Не могу, мне велели Вам передать… — Я неясно выразился? — сцепив зубы, процедил Цзян Чэн. А-Лин рядом, слишком уж хорошо зная своего дядю, замолчал, затаившись, словно мышонок. — Вы отнесете всё назад и передадите этому напыщенному мажору, что второй раз я такое не прощу. Если он попытается меня еще раз унизить — я найду его и превращу в кашу его нежную морду, да так, что никакие «лучшие пластические хирурги в мире» не соберут уже как было. Передайте ему, что я не терплю подобного к себе отношения, — Цзян Чэн, метая испепеляющим взглядом молнии, поднялся на ноги, сжимая кулаки в едва сдерживаемой ярости. Ох, это чувство что ему, что госпоже Юй, сложно было контролировать. Но он должен был. Он все еще на работе. — Но он… — начал было юноша, но отшатнулся назад, когда Цзян Чэн, угрожающе оттолкнув его коробкой с браслетом, прижав ту к груди курьера, перебил, незаметив, как неуважительно перешел на «ты»: — Еще и споришь? Я и твою рожу сейчас разукрашу — Будда не узнает, если не свалишь через три секунды. И стишки его в стиле Дафны Дю Морье захвати! Цзян Чэн швырнул в курьера письмо, и юноша, поймав его на лету, покорно кивнул, поспешив прочь, торопливо запихивая бутылку вина и коробку со смятым письмом в рюкзак, пока медицинский персонал провожал его удивленно — заинтересованным взглядом. Цзян Чэн не спешил возвращаться в ординаторскую. Его трясло. Почему все вокруг стремятся ему нагадить? Да что он такого сказал этому Лань Сичэню, что целую неделю тот не смог забыть? Боже, какое разочарование. Он считал его очень красивым. Со вздохом — полустоном опустившись на диван, Цзян Чэн подозвал к себе испуганного племянника, положив обе горячие ладони на холодные щеки А-Лина. Грустно усмехнувшись, он шепнул: — Если кто-нибудь когда-нибудь захочет тебя унизить — дай ему в рыло. Мальчик растеряно моргнул. — Мы с тобой ничем не хуже, А-Лин. Мы лучше, слышишь меня? Я порву любого, кто нас с тобой оскорбит. Когда-нибудь мы станем им ровней, у нас тоже будет целое состояние, и тогда никто даже и взгляда косого на нас не посмеет бросить, понял меня? — Понял, — затравленно согласился А-Лин, ничего не понимая и конечно же не решаясь ни о чем спрашивать. Что так сильно разозлило дядю Цзяна не имело значения, хоть и очень интересовало мальчика. Он спросит потом, когда дядя успокоится. Через день или два… — Еще пара лет, и у нас всё получится, — как мантру шептал Цзян Чэн, обнимая Цзинь Лина. — Надо постараться. Надо очень постараться. Пульс бешено долбил по вискам. Голова разболелась, ногти сжатых в кулак пальцев больно впивались в ладонь. Цзян Чэн вечером запишется на онлайн-конференцию, а Цзинь Лину, наверное, все же стоит согласиться принять участие в международной олимпиаде по математике.