цветущий нарушенными запретами закоулок дриадовского леса.

феликс пахнет персиками и речными волнами. к августу явно должен будет зацвести. чан думает о том, как сочетаются запахи тины и переспелых персиковых косточек, пока феликс зачарованной осторожной бабочкой касается его пальцев. чан замирает телом и разумом, лишь бы случайно не стряхнуть с тонких осторожных крыльев пыльцу. запретным плодом во всех святых книжках считают яблоки, но чан знает правду. чан знает, что персиковые деревья растут пышнее, пахнут слаще и вскручивают голову до отказа. чан знает, что феликс ему запрещён, что феликса ему нельзя касаться, что то, что они оба — вымазанные мифами хтони, ещё не значит, что они имеют право быть рядом. чан забыл, с каких пор ему стало плевать на запреты. у феликса на руках по четыре тонких узловатых пальца — они бархатные на ощупь, с нежной кожей, чуть шершавят под подушечками собственных и вообще ощущаются персиковой кожурой на спелом фрукте. чан гладит их до боголепного аккуратно, еле касаясь, чтобы ненароком не снять шкурку и не пустить сладкий сок. феликс выглядит так, словно его можно сломать твёрдым взглядом. феликс — дриада персикового дерева. сбрасывает листья к ноябрю, засыпает на зиму, а как только просыпается в начале марта — бежит к чану, под вечно солнечный и тёплый бок, чтобы отогреться от снега. чан — солис австралийского солнца. дитя высшего бога, влюблённый в мир, непослушный, приземлённый и нежный. он был рождён греть юго-восточный кусочек дриадовского леса, но теперь греет дриаду, убегающую от своего священного дерева-дома в его тёплые руки. они нарушают законы, встречаясь на краешке своих земель — лучик-чан не касается светом дерева-дома (не имеет права — может невольно сжечь), цветок-феликс не оставляет без присмотра святыню (тоже не вправе — без него плоды и листья умрут). они прячутся в высоких травах у круглого озера, под тенью раскидистых деревьев — тоже персиков, но феликс вечно щебечет, что дерево-дом красивее их всех. чан всегда отвечает, что верит, ведь дерево-дом — часть феликса, а феликс прекрасен целиком. феликс от его слов неизбежно краснеет и греется/радуется. почти зацветает. русалки круглого озера мило скалятся им и не мешают, задобренные теплом и фруктами — уплывают по подводным течениям прочь, к соседским абрикосам-нектаринам-вишням. только одна шебутная и жутко-романтичная задерживается — вяжет им парные ожерелья из водорослей, ракушек и звёзд. феликс чуть не плачет, принимая из перепончатых пальцев джисона подарок, и не снимает до тех пор, пока водоросли не высушиваются в пепел — тогда джисон плетёт новые. чан, в самый зной июля с особой осторожностью касаясь нежно-зеленоватых прядей волос — маскировочное наследие первородных дриад, — чтобы ненароком не обжечь феликса, вспоминает, как впервые его повстречал. тонко-стеблевого, юного, всего пару раз отцветшего, влюблённого в мир не меньше чана и совсем-совсем не знающего о том, что солисы могут вредить. а солисы могут. они могут выжигать поля, высушивать жизни, наводить слепоту, уничтожать нации. но чан бы никогда не перегрел даже ненароком забегающих в дриадовские леса лисят — будущих покровителей плодородия и иллюзий — и щенков, что когда-нибудь станут новыми церберами. поэтому и феликсу он не говорит. ни о боли, ни о разрушениях. феликс всё равно этого не узнает, потому что чан никогда ему не навредит. никогда не захочет сжечь. никогда даже не обидит. феликс выглядит так, словно его можно убить грубым словом. поэтому чан его лишь нежит и ласкает — аккуратно, чтобы не осталось следов, чтобы матери-дриады не прознали о непослушном персиковом сыне, очарованным солнечным светом. поэтому феликс прячет его в самых густых из подвластных и хранимых им деревьев — чтобы сол, отец чана и бог всего дневного света, тоже не увидел, как юный луч любится в чём-то наземном, а не неземном. феликс, согретый и благоухающий — обнимал чана с самой зари — встаёт с тёплого тела. смотрит древесными глазами на сияющие волосы (если запустить в них ладонь, пальцы засветятся светлячками), следом на яркую улыбку. распускается собственной. улыбками и целуются — всё ещё осторожно, трепетно, неправильно и очень желанно. феликс приходит в восторг, когда обжигает язык. чан сглатывает набежавший в рот персиковый сок. нежно. светло. сладко. вот бы ночь никогда не наступала. в сумерках чан прощается с феликсом — выцеловывает бархатные щёки, невольно заражает их веснушками — те не сходят вплоть до зимы, — перекатывает на языке феликсовый лиственный шелест: — я буду ждать тебя с первым лучом. — я и есть первый луч. — именно. чан чуть защемляется сердцем — лесная магия резонирует с его небесной. мир отчего-то сияет — то ли феликс заражается солнечностью, то ли сам чан выходит из-под контроля. шепчет, чувствуя, что ещё немного, и светиться будет опасно: — спи тепло. — встретимся на рассвете. феликс шкодливо урывает последнюю на сегодня улыбку — чан очень старается не рассияться до неба. феликс, шелестя-мчась, добегает до дерева-дома. внезапно втрескивается користой кожей в хёнджина. — джинни? — удивлённо щебечет и старается, очень старается не цвести. — ликс, — с улыбкой отзывается брат. протягивает ему корзинку абрикосов — крохотное подношение собственной земли, — стряхивает желтовато-рыжую, почти спелую чёлку с глаз. — собираешься зацвести третий раз за год? феликс прячет смущение, разглядывая персиковый сад вокруг себя. набухшие почки, местами проклёвывающиеся соцветия, весенне-яркая зелень листвы. мамочки-прародительницы, какой он очевидный.. — тепло в этом году. а ты уже созреваешь? — по-детски убегает в ответный вопрос. хёнджин, и без того рыжий, стремительно заливается краснотой у корней волос. — всё раньше с каждым годом. — тепло, сам же сказал, — отбивается хёнджин, совсем-совсем не умеющий врать. неловко оглядывается, заламывает длинные пальцы, через пару секунд собирания с духом всё-таки тараторит. — можно у тебя прогуляться? феликс, убаюканный чаном и поцелуями, не замечает в вопросе ничего странного. добродушно кивает, подлезая к корням дерева-дома, пускает в почву собственные, срастается кожей-корой со своим вторым сердцем. — конечно. только спать не забывай, полуночник, — сам уже засыпая наставляет, будто он старше. хёнджин послушно кивает, хотя даже соседские нектарины и вишни знают, что последнее десятилетие он спит днями, а по ночам где-то бегает — и всегда по окраинам леса. феликс, сросшийся с домом, даже не замечает, как хёнджин уплывает к опушкам, и как взблёскивается вдалеке лучик лунного света. феликсу до луны и её детей — милатов — никакого дела, ему по остроконечные уши хватает солиса. феликс крепко и очень тепло засыпает, вспоминая руки и улыбки чана. а утром, проснувшись, прячет первый вылезший на ладони цветочек от зоркого хёнджина, что только в предрассветные сумерки возвращается к своему абрикосовому дереву-дому. феликс задумывается о братском поведении лишь мельком — вот-вот должен взойти первый луч — и бросается вприпрыжку к озеру. русалки, только завидев его, мило-клыкасто улыбаются — джисон скалится особенно довольно — и уплывают, шутливо взбрызнув воду сильными хвостами. а потом из-за кустов выныривает чан, и феликс сразу закутывается руками-ногами-губами-талией в его лёгкие рассветные объятия. феликс трещит, целует и хвастается цветком на ладошке. чан где-то на подкорке переживает, как бы девочки-вишни, живущие по соседству с хёнджиновскими землями, чего не заподозрили, но потом феликс трётся носом о его щёку, и чан забывает вообще обо всём. валит его в траву, накрывает своим телом, засыпает новой порцией веснушек щёки — феликс звонко смеётся от солнечной радостной щекотки где-то у солнечного сплетения. чан вдруг думает, что феликс куда сильнее, чем может показаться, и гораздо более магический, чем положено обычной дриаде. а ещё феликс выглядит так, словно очень сильно любит его. чан стискивает его в объятиях крепче, чувствует ладонями крохи-бутоны, готовые распуститься, и думает, что даже если ему на голову потом уронят мироздание и припишут атлантскую горькую вечность, он всё равно не будет жалеть, что держал феликса за руки. по правилам и законам персики цветут весной, но феликс — не благородное и законопослушное растение. он в третий распускается к августу, согретый теплом и светом солиса до корней и глубины души. однажды ему срубят голову за влюбчивость и сопротивление природе. феликс не хочет уходить в вечерних сумерках, но уходит — чан на прощание осторожно выпрашивает у него ножик для подрезки разросшихся веток и отрезает от себя прядку светящихся волос. феликс трясётся обожанием. они осторожно зовут джисона с бережка — тот, сонный и клыкасто зевающий, всплывает со дна. видит тёплую прядь, слушает дриадовскую просьбу, сам чуть не расцветает — хотя ему уж точно не положено — и ныряет вглубь, набирая полные чешуйки камушков, ракушек и водорослей. с ювелирной осторожностью — солнечные волосы его слегка ошпаривают и высушивают — вплетает кусочек солиса в новое ожерелье. феликс благодарно дарит джисону самые сладкие персики и прячет под свободной одеждой на груди тёплое сокровище. утром над его сердцем проклюнется целый сад. становится совсем темно и опасно — чан, предательски ярко горящий, стремительно убегает, сталкиваясь по пути со сводным братом. — ты чего тут? — поражается милат. — доброй ночи, чанбин, — неловко отзывается чан, надеясь, что не слишком очевидно пахнет цветами. — извини, задержался, уже ухожу. чан почти успевает убежать, когда слова чанбина догоняют его, ставя подножку. — будь осторожнее, — тихонько просит милат. — ты остаёшься всё дольше, родители.. могут подумать что-то не то. чан беспокойно оборачивается. чанбин выглядит так, будто давным-давно знает его секрет. чан невольно начинает мерцать от нервов. — ты.. — знаю, да, — спокойно отвечает на неозвученный вопрос чанбин. у чана болезненно-горячо разжигается страх в сердце. — ты.. — никому не скажу, — опять опережает его чанбин. чан замирает знойным удивлением. чанбин переливается прохладным светом улыбки. — мы в одной лодке, братец. ты же тоже знаешь, да? чан вдруг успокаивается. да, знает. это у них семейное. кивает чанбину, счастливо-одобряюще улыбается, культурно игнорирует шорох дриадовских ног у самой опушки персиковых деревьев. — присмотришь за моим? — неожиданно смело просит чан. чанбин разгорается лунным весельем. бледная кожа почти что румянится — тоже переживал ведь. — и ты за моим, — ответно просит чанбин. чан, чувствуя, как с каждым вдохом теплеет сердце, покорно и честно ему кивает, и, пожелав удачи и светлой ночи, убегает прочь — и правда очень сильно задержался. к улыбающемуся милату-чанбину осторожно выползает из-под персиковых крон абрикосовый хёнджин. — он не заметил? — фруктово беспокоится, от нервов чуть не переспелым становится. чанбин притягивает его в свои прохладно-светлые объятия, целует в сладкие губы и тихонько врёт-успокаивает: — не заметил. солисы плохо видят ночью, — хёнджин тут же утихомиривается. — феликс не против, что ты каждую ночь тут бегаешь? хёнджин утягивает чанбина в тенистую траву у самой окраины дриадовского леса — ещё чуть-чуть, и потеряет из виду собственные земли, — прижимается к нему всем своим спелым существом и тихонько-радостно шепчет в лунно-звёздные губы: — он хороший брат. и крепко спит по ночам. чанбин светло — чуть ли не как днём — улыбается и шепчется с хёнджином до самого утра. тоже запоздало меняется с чаном местами. неземные дурни, очарованные наземностью. феликс опять сидит у озера, когда занимается рассвет. чан приходит с небольшим опозданием и какой-то тускловатый. феликс тут же вскручивается переживанием: — что с тобой? — всё хорошо, ничего такого, — сразу сгребает его в объятия чан. феликс трётся носом о его щёку, щекочет светлеющими волосами подбородок — через пару дней распустится во всей красе. — просто облачно сегодня. феликс задирает голову, смотрит в небо — действительно, полно туч. по закону подлости тут же начинает накапывать. феликс вздыхает чуть грустновато, но пригревается всё равно — чан в любом состоянии тёплый. — ребят, простите, — вдруг доносится от воды. джисон неловко улыбается, перебирая перепонки на пальцах, и красуется новосплетённым венком на голове. — это из-за меня. солис с дриадой одновременно поднимают удивлённые брови. — а как?.. — начинает было чан, прекрасно знающий, что русалки на погоду не влияют. — у него свидание, — тут же раздаётся переливчатый голос от воды. чан с феликсом синхронно уставляются на собравшегося из дождевых капель минхо. феликс невольно улыбается и бросает на краснеющего — о, боги, русалки что, умеют краснеть? — джисона лукавый взгляд. джисон неловко бьёт хвостом по глади воды и хватает минхо за руку. — поплыли, не смущай людей. — они не люди, — резонно отзывается минхо. — и смущаешься тут только ты. — я тебя утоплю, — шипит-скалится джисон. — в моих же владениях? — издевательски тянет минхо. джисон вот-вот сварится от стыда. — минхо, чтоб тебя! наконец тот ухмыляется, хватает джисона за щёки и припечатывает возмущение губами. джисон, поражённый и покорённый, медленно и очень смущённо идёт ко дну. минхо напоследок подмигивает умиляющимся чану и феликсу и тоже ныряет. феликс едва не пищит от радости за лучшего друга. — они милейшие! — не милее тебя, — улыбается чан. — ой, да ну, — теперь уже краснеет сам феликс и прячет лицо в тёплой, пусть и не особо яркой сегодня шее. на поверхность озера накапывает дождём вода. как же минхо любит устраивать небольшие катаклизмы. минхо — неяда. блуждающая и непослушная (юго-восточный закоулочек дриадовского леса как-то внезапно оказывается полон запретно-любвеобильных помыслов), приставленная отцом к круглому озеру, но не слишком уважающая русалок, а потому частенько убегающая в облака, чтобы побыть в одиночестве, но недалеко от своей святыни. к джисону, правда, всё равно приходит — дождевыми каплями, утренними туманами, выпадающей росой. наверное, ведётся на кольца-браслеты-ожерелья, которыми джисон его засыпает. или на русалочьи песни — неяды пусть тоже водные хранители, но русалочьими голосами обделены. хотя джисон без умолку щебечет, что голос у минхо сладкий-сладкий. минхо старается казаться самым взрослым и мудрым из них, по-старчески утомлённым жизнью и не обращающим внимания ни на кого вокруг, но чан (а его солисовый возраст больше неядовского значительно) помнит, как минхо однажды сорвался с облаков внезапным, чудовищным и коротким ливнем — в озерке начал тонуть церберовский щенок, случайно скинутый в воду шебутным лисёнком-кицунэ. минхо вытащил дрожащий трёхголовый комочек за шкирку и настойчиво вталдычил перепуганному кицунёнку, почему около русалочьего дома опасно бросаться друзьями. чан потом с улыбкой отогревал их солнечными потоками, взяв с честного щенка-сынмина и смиренного лисёнка-чонина обещание, что они не протявкаются о его наземных походах кому-нибудь из своих высших. детёныши тут же согласились — они и сами не имели права дружить. переполненный нарушенными запретами уголок леса. по завязку и глотку забитый мифами и легендами. чан не понимает, как можно променять это наземное чудо на что-то неземное. феликс опять пригревается на его груди. уже совсем-совсем бессовестно зацветает — сказывается щедрое поливание. чан мельком думает, перебирая светлые теперь волосы, что феликс — лучшее, что с ним случалось. даже если когда-нибудь за это лучшее он поплатится жизнью. остаток лета заполняется персиковыми косточками, дождями — у джисона с минхо что-то вроде конфетно-букетного, — ярко-лунными абрикосовыми ночами (хёнджин тоже бесстыдно плодоносит) и безудержным тявканьем поселившихся где-то в лесу кицунёнка и церберёнка. почти настоящая семья получается. не имеющая права на существование, потому очень-очень крепкая. мир вот-вот затянет перемешанным светом, фруктами, шерстью и водой. ох, что же будет, если о них узнают боги.. к осени законопослушные дриады начинают рыжеть и сбрасывать листья. у хёнджина слабо-криво это получается. а вот у феликса — ничуть. зелёный весь до самого ноября. чан ещё пару десятилетий назад заметил, что если феликса нежить и греть его ласковыми солнечными потоками, то через пару дней на нём распустятся нежно-розовые и слегка лиловые цветы. даже если для цветения не сезон. когда феликс возвращается домой в октябре, цветущий с ног до головы и благоухающий персиками на пол-леса, хёнджин понимает, что не знает о своём брате слишком многого. дриады осторожно шепчутся на переплетении своих земель, сознаются друг другу в нарушениях. хёнджин хвастается милатом, феликс нежно щебечет о солисе. сходятся в мыслях, что неземные парни для них, наземных, — самое лучшее преступление. обещают беречь общую тайну каждым листочком и корнем. чан с чанбином тоже однажды переговариваются — недолго (сумерки предательски короткие), но искренне. по новой клянутся друг другу хранить покой своих дриад днём и ночью. почти заново в них влюбляются. чуть не попадаются на глаза родителей — мама-луна подозрительно хмурится, солнце-отец еле заметно суровеет. успокаивает лишь то, что скоро зима, а зимой дриады впадают в спячку. неземные дети уже предвкушают, как истоскуются, но избегут опасности и кары богов. к концу ноября феликс наконец-то сбрасывает последние листья — становится не столь ярким, но не менее чудесным. впервые упрашивает чана покинуть свою территорию — очень хочет показать дерево-дом. очень хочет получить поцелуй в лоб перед спячкой. чан чуть волнуется — не дай боже отец прознает, — но потом плюёт на всё. он уже нарушил несколько тысяч пожизненных запретов — чего ему бояться? феликс приводит его к своему дому. к своему сердцу. чан едва дышит от восторга — дерево-дом не сбрасывает листьев, всегда цветёт и пахнет. (на самом деле, так быть не должно — просто феликсово сердце так любит, что даже на зиму не успокаивается) чан последний раз в этом году нежит феликса — доцеловывает последние веснушки, догревает нежную душу, донимает любовью. когда феликс врастает в кору, сливаясь с сердцем, и пускает в почву корни, чан оставляет на его лбу поцелуй. и прячет светящуюся прядку волос ему в нагрудный кармашек одежды — чтобы точно не замёрз. феликс засыпает до весны, обнятый любовью солнца. чан влюблённо смотрит на него до заката, едва не пропуская смену караула. уже убегая к чанбину бросает на спящую дриаду последний (но только в этом году!), самый тёплый и яркий взгляд. невольно улыбается. феликс выглядит как то, что чан искал всю свою жизнь.