ЭТСС

— Да ты хоть понимаешь, что всеми своими пьянками убил маму? Если бы не ты, она сейчас была бы жива, и наверняка бы одумалась и свалила от тебя! Да, я собираюсь идти в мед, потому что я не хочу, чтобы ещё кто-то умер так же, как мама! Да какой ты ей муж, если даже не знаешь, где она лежит, — Рюджин подходит к столу рядом с мужчиной, хватает бутылку соджу и кидает в стену, разбивая. Тот приходит в большую ярость. — Какого хрена ты винишь меня, а не врачей, которые угробили её? Если бы не их халатность, то она бы сейчас была жива, — пьяно и не очень разборчиво. Зло. С его ноздрей почти идёт дым. — Если бы ты не ходил куда-то по ночам и не трахался с кем попало, то маме бы не передался ВИЧ от тебя. Сам то сразу же лечение начал, как узнал, а ей ничего не сказал! Что, доволен? Нравилось с любовницами спать? — кричит, агрессирует. Рюджин обвиняет его и не жалеет об этом. Отец сам виноват. Это его вина. Это должно быть на его пьяной, не просыхающей, совести. — Теперь нравится осознавать, что убил жену? Она берет вторую бутылку, кидая следом за первой. Рюджин уходит в свою комнату, громко хлопнув дверью. Запои отца бесили её всю жизнь, а как они остались вдвоём, то ей начало прилетать в два раза больше. Больше оров, больше побоев. Никто не мог лишить его родительских прав, слишком много друзей в органах. Рюджин прячется под одеяло, слыша шаги в коридоре. Проснулся после очередной попойки и ходит по квартире туда-сюда с похмелья. Шин не может терпеть это. Она знает чем это заканчивается. Новые синяки не заставят себя долго ждать. Не хочет больше этого терпеть. Дверь открывается. Девушка встаёт с кровати, явно настроенная либо уйти из дома, либо убить его, кошмар всей её сознательной жизни. Рюджин ничего не успевает понять. Рюджин, Рюджин, Рюджин, — пытается достучаться сознание, чувствуя, что что-то не так. Ладонь сама поднимается к лицу, к правой щеке. Руку обдаёт жидким теплом. Боль приходит не сразу, через время, короткое. Глаза смотрят вниз — струи крови стекают по рукам, каплями падая на пол. Ей худо, больно, неприятно. Как он мог попытаться убить её? Топор. Лезвие в небольшом количестве крови. Рюджин, Рюджин, Рюджин, Рюджин, — кричит что-то внутри, пытаясь привести девушку в чувство. — Рюджин, Рюджин... — Рюджин! — мигом выходит из своих мыслей, уставившись на напряжённую Йеджи, — принеси кетгут, пожалуйста... Шин соображает туго. Долго. — Её же надо в операционную, в стерильные условия... — Рюджин, она потеряла больше литра, мы её не дотащим! Быстрее давай... Одна нога здесь — другая там. Шин приносит быстро, благо в соседнем корпусе есть операционные. — А ты... Йеджи вырывает из рук венеролога иглу с нитью, что-то тихо бурча. На вопрос Рюджин об анестезии она отвечает едва разборчиво, говоря что-то о местной анестезии и каком-то препарате. Шин наблюдает со стороны, как Хван делает первый шов. Она боится за обеих. Йеджи не сильно похожа на профессионального хирурга. Ни по внешности, ни по диплому. Ей остаётся наблюдать за всем со стороны. Не спешит перечить ей, не спешит остановить. Она не похожа на того человека, который брался бы за что-то, особенно, что может навредить другому человеку. Йеджи точно знает что делает. Она в этом уверена. Хван заканчивает быстро. Двадцать минут, может, немного больше, проходит быстро для Йеджи, может, для незнакомой девушки, но не для Рюджин. Страдать, ожидая, пока Хван закончит. Она заканчивает — наклеивает большой пластырь и плёнку поверх, чтобы сильно пластырь не пачкался. Девушка тяжело дышит. Она боится, её испуг чувствуется на уровне запаха и дыхания. Нервничает, вся трясётся и удивлённо трогает залепленный плёнкой пластырь, убеждаясь, что щека действительно на месте. Пол рядом закапан каплями крови, дорожка от входа тоже. И непонятно, чьей крови тут больше: незнакомки или лежащих со всех сторон мёртвых тел. Йеджи помогает ей подняться, придерживая. Девушке плохо, физически и морально. Она помогает дойти до туалета, чтобы смыть с одежды, с рук и с лица кровь. Рюджин не идёт за ними, наблюдает со стороны, стоя в метрах трех от двери в туалет. Они ничего не говорят. Йеджи помогает умыться и затереть кровь на рукавах серого лонгслива. Шин не осмеливается зайти к ним, помочь или что-то спросить. — Кто тебя так? Выходя, Хван с шумом закрывает дверь. Девушка вздрагивает, оборачиваясь на звук. — Они, — дрожащим голосом, — они решили, что раз правительство умерло или прячется где-то, то им можно всё... Они убивают, и... И... Конечно это было предсказуемо. Найдутся идиоты, решившие, что анархия — рай. Что можно творить всё. Анархисты — сторонники самой ужасной антиутопии. — Понятно, — с раздражением на выдохе, — в любом случае ты теперь не с ними. Вряд-ли они ближайшее время сунутся в больницу, — Йеджи утешает девушку, ладонью проводя по волосам, — как тебя хоть зовут? — Юна, — нервно, испуганно, шёпотом. Рюджин провожает новую знакомую до кабинета, где они устроили спальное место, пока Йеджи ходит из одного корпуса в другой, принося вещи для ещё одной импровизированной кровати. По Юне заметно, что она стесняется, что она благодарна, но сказать ничего не может. Боится. Боится, что они придут вновь, что её все таки убьют. Хван уходит в непонятном направлении, как только приносит все вещи. Рюджин провожает её взглядом и тихим «эй», повторяет немного громче, повторяет криком. Психиатр не отзывается, по звукам из коридора уже спускается по лестнице. — Мне тоже лицо половинили, — решается рассказать, чтобы немного утешить Юну, — только родной отец. Он, видимо, белочку словил, и решил меня убить. Так что мы сестры по несчастью, можно сказать, — и по-идиотски улыбается. Натянутые уголки губ сразу же сползают, замечая свой рассказ неуместным. Теперь становится стыдно Рюджин. Только в отсутствие Йеджи сейчас она замечает, что скучает по ней. Разговоры с Юной, даже будь она не столь молчаливой, не смогли бы её отвлечь от мысли «а где она, как она там, а скоро она придёт?». Только в момент её не нахождения рядом понимает, что за день смогла привязаться так, как за год не привязывалась. Юна заявляет о том, что сейчас бы лучше поспала. Щека начинает болеть — анестезия почти прошла. Рюджин не выступает против, помогает немного отодвинуть спальное место от окна (Юна боится спать слишком близко к нему), помогает укрыться одеялом. Сама отправляется на поиски так резко испарившейся, по ощущениям, Хван Йеджи. Где бы она не шла, по корпусу или кишке, её нигде не было. Ни в кабинетах, ни в коридорах, ни на улице. Она находит её в самом неожиданном месте — хирургический корпус. Йеджи стоит около окна, что напротив входа в операционный блок. Крутит в руках серебристого цвета скальпель. Рюджин подходит с опаской, вспоминая свой недавний сон. Это ведь скальпель, а не топор! Скальпель, как орудие убийства, будет более совершенен. — Не собираюсь тебе его в живот тыкать. Ни для этого взяла его, — замечает подошедшую девушку краем глаза. Рюджин с миновавшим страхом подходит к ней, копируя позу, упирается предплечьем и локтем в подоконник, — тебе было интересно, почему я сидела в тюрьме? — Ну, было конечно, но, как я понимаю, эта тема... — Я там научилась драться, — холодным и ровным тоном. Йеджи поднимает глаза, смотря на Рюджин опустевшим взглядом, как у мёртвых, — многие говорят, что женские колонии намного лучше мужских, мол, там драк никаких нет, убийств... Женская колония сборище таких же аморалов и психопатов. Когда я сидела, одна девушка, страдающая от шизофрении, убила почти всех заключённых, потому что ей так сказал голос в голове. Она пырнула и меня, но менты додумались вызывать скорую и меня увезли в больницу. Ещё бы минут десять и я бы перестала дышать из-за ножевого в область лёгкого. Рюджин слушает. С каждым словом её выражение лица меняется. С недопонимания до сожаления. — Так почему ты, — обрывает себя. Такое спрашивать неправильно. Нельзя. Психиатр опускает глаза назад, на скальпель, продолжая щупать его. Ощущать пальцами. Трогать. — За убийство, — нервная усмешка, — ну, так посчитали в суде, а так оно было или нет, никого уже не волновало. Прокурор продажный, судья продажный, в тюрьме все тоже продажные, — тяжёлых вздох, — у меня был жених. Почти муж. Мы не могли пожениться из-за того, что он работал пожарным и был самый сезон горения.

***

Йеджи заходит в ванну через пять минут, бросая взгляд на раковину. На прудолговатый предмет, лежащий на самом краю. Два. Девушка с непонятной улыбкой, то уголки губ вверх, то вниз, берёт тест, радостно выходя из ванной. — Хёнджин-а, — звонко, — я хочу тебе такое рассказать! Парень поднимает голову, пока завязывает шнурки. Опускает взгляд вниз, чтобы закончить. — Прости, любимая, — берёт с крючка около двери осеннюю лёгкую куртку, спешно надевая, — там что-то прямо в центре Сеула горит, объект важный. Давай я вернусь и мы поговорим о чём угодно, о чём ты только захочешь, — приобнимает и кратко целует в лоб, — я побежал! Девушка с минуту смотрит на закрывшуюся дверь. Смотрит на тест в руке. Смотрит на две полоски. Она уверена, что Хёнджин обрадуется, даже если будет сильно уставшим после работы. Йеджи довольная садится в гостиной на диван, включая первый попавшийся канал, где идёт середина какой-то сопливой дорамы. Она никогда не любила что-то такое. Любила триллеры или медицинское, но сейчас, будучи ослеплённой осознанием того, что у них и вправду будет семья, она готова смотреть всё что угодно. Будь это мелодрама с избытком романтики, или какой-нибудь ужас, которые Йеджи не может терпеть на равне с романтичными и сопливыми фильмами. Жизнь за пару минут поднялась из Марианской впадины до Олимпа. На преимущественно новостном канале, где моментам бывают дорамы (на канале, который включила Йеджи), сюжет фильма прерывается на срочные столичные новости. Хван убирает звук, чтобы не мешалось. «В районе центральной части Сеула было совершено несколько актов терроризма. Пострадали правительственные здания и некоторые объекты достопримечательности.» — читает Хван внизу новостей. Не замечает, как прибавляет звук. Звонок на телефон отвлекает её от просмотра новостей. — Йеджи? — обеспокоенный голос Киён, — не знаю, видела ты новости или нет, но в центре Сеула что-то подорвали и пожар начался... И пока пожарные ехали, эти же террористы врезались в их машину своей... В общем, всё плохо, Йеджи, всё очень плохо. Ты приедешь? Молчание. Длинный гудок. Трубка сброшена. Она стеклянными глазами смотрит в пол, сжимая телефон в руке. Насколько там всё плохо? Непонятно. Она ничего не хочет больше слышать. Кажется, даже забывает закрыть дверь в квартиру, или все таки закрывает? Ключи лежат в кармане автоматически. Добираться на машине или метро — долго. Сама быстрее добежит минут за пятнадцать. Когда лёгкие начинало обдавать пламенем, а икры и бёдра жечь чем-то на уровне лавы, Йеджи продолжала бежать дальше. Тут же пообещала себе, что бросит курить, чтобы не задыхаться уже через пятьдесят метров, и начнёт наконец-то заниматься спортом, чтобы бегать ещё быстрее. Всё болит: ноги, руки, грудная клетка. Темп пытается не сбавлять. Чуть ли не разбивает стеклянные двери больницы, нагло распихивая всех у входа. Киён ждала её. Она знала, что Йеджи скоро будет здесь. Тяжело дышать, она находит главврача взглядом, из последних сил и с дрожью в ногах подходит к ней, смотря в глаза. — Где он? — Го Киён знала, что она спросит именно это. — Готовят к операции, — с сочувствием и сожалением. — Снимай всех хирургов, оперировать буду я, — и спешно направляется в сторону раздевалки. На половине пути оборачивается, крикнув, добавляет, — и любого не косого вторым хирургом, желательно сердечно-сосудистого, желательно Хана. Киён, как любой хороший врач понимала, что Йеджи мало что может сделать сейчас. Нервная, вырванная таким звонком сюда в свой выходной, злая. Киён, как любой хороший человек понимала, что легче дать Хван оперировать, чем запретить. Сама бы не позволила спасать любимого человека кому-нибудь другому, когда имеет хирургическое образование. Хёнджин ушёл всего сорок минут назад из дома, в теперь лежит на операционном столе с травмами похуже после вылета через лобовое стекло. Любой хирург скажет, что за его жизнь бороться бесполезно, что травмы с жизнью несовместимые. Йеджи будет пытаться до последнего, и если не спасёт — воскресит. Она никогда не была так сильно сосредоточена, никогда не была такой не разговорчивой в операционной. Множественные переломы рёбер, переломы нижних конечностей, открытый перелом лучевой кости, закрытая травма живота, и много чего ещё входит в этот ужасный букет. Йеджи была готова к этому. Она знала куда так спешила. Едва отойдя после резкой кардио тренировки, уже стоит со скальпелем в руке, не дожидаясь второго хирурга, начинает делать сама. Всё идёт как нельзя лучше. Когда появляется второй врач, процесс ускоряется и улучшается. Казалось бы, нет смысла его оперировать, он живой труп, находящийся в переходном мире, пока прибывает в коме. Хван краем глаза замечает изменения на мониторинге сердца и давления. Почему всё падает? Они что-то делают не так? Йеджи улавливает хрип. — У него спонтанный пневмоторакс, — почти кричит, заставляя испугавшегося второго хирурга убрать руки, — иглу давай, — тянет руку в сторону санитара, но не получает ответа. Зло поворачивает голову, — что? — Йеджи, — Хан окликивает её, — у него падает давление из-за обильного внутреннего кровотечения, а не из-за пневмоторакса. Нам просто нужно... Хван не слушает его. Сама берет полую иглу, не раздумывая, протыкает лёгкое. Едва слышные хрипы прекращаются. Раз. Два. Три... В ответ на действие тело Хёнджина начинает трястись в судорогах. Прекращает. Полоса на мониторинге ЭКГ. Как в бреду Йеджи смотрит на остальных, понимая, что ничего делать не собираются, сама, не смотря на то, что стол слишком высокого, складывает руки на груди, начиная качать. Хан обходит стол, не надеясь на санитаров, сам оттаскивает рвущуюся девушку в сторону пациента. — Йеджи, — она не слышит его, — успокойся, он умер. Его не откачать. Успокойся. Ты сделала всё что могла... Йеджи! Криком приводит её в себя, заставляя опомниться. Что она наделала? Почему? Зачем? Почему она не послушала второго хирурга? Он ведь не хуже неё разбирается в медицине! Она убила слишком сильной уверенностью в себе не только Хёнджина, но и часть себя — не часть — всю себя. Покончила с собой в момент, когда продырявила лёгкое. Морально. Это начало её конца. Родители Хван Хёнджина, будущие не последними людьми в Корее, смогли засадить Йеджи на шесть лет. Они никогда не одобряли выбор сына, говорили, что нужно найти кого-то с таким же статусом, как и их семья, а не вытащить из неоткуда девчонку-врача. Хван представляет, как они бы отреагировали на появление внука не от дочери их конкурента на рынке, а от девушки с ненужной, как они выражались, профессией врача.

***

— Вскрытие в морге показало, что он умер ещё в момент аварии. Умер его мозг, а сердце продолжало качать кровь. Какой-то там супер врач увидел на мрт мозговую активность и отправил на операцию. Я не убила его, я лишь остановила его сердце, которое, по примерным расчётам, должно было перестать биться минуты через четыре. Киён стала единственной, кто взяла меня вновь на работу. Мы учились на одном курсе. Она второй раз получала профессию в этом универе, была отличницей и все дела, а я так, низшим слоем. Я не любила учится, у меня было призвание к хирургии, талант. Все это видели, но все молчали, — кладёт скальпель на подоконник, — после того, как я вышла из тюрьмы, с помощью связей Киён я смогла выучиться хотя-бы на психиатра, но руки все равно скучают по хирургии. Никакой я не психиатр. Мне самой нужен психиатр. Рюджин кивает головой, показывая, что она слушает, но не знает что ответить. Молча стоят у окна, изредка переглядываясь. Тишина. Да, в последнее время именно её им так не хватало. То крики на улице, то передают что-то по громкоговорителям, и летают бесполезные вертолёты, ведь ничего не ищут толком. Иногда слышался звук машин, но они всегда думали, что это уже слуховые галлюцинации. После рассказов Юны обе поняли, что эти отморозки чуть ли не каждый день катаются возле больницы, прямо в центре Сеула. Наверняка срывают со зданий южнокорейский флаг и вставляют свои знамёна, показывая, что власть в Корее теперь принадлежит им. Йеджи вздыхает, разрывая тишину, поворачивает голову в сторону загипнотизированной Рюджин. Смотрит на неё словно не живыми глазами, в одну точку — на Хван Йеджи, и даже получив ответный взгляд, не отводит глаз в смущении, как она обычно это делает, сталкиваясь с кем-то взглядами. Рюджин видит в ней что-то нереальное, не живое, не существующее. Замечает её красоту только сейчас. И смотрит как второклассница на очередной смазливый бойз-бенд в журнале. Йеджи смущается первая от такого пристального взгляда, даже закрадываются мысли что с ней что-то не так. Зеркала нет поблизости чтобы взглянуть. Она пододвигается ближе, плечом прижимаясь к плечу Хван. Сама не замечает, как делает ещё шаг, ещё и ещё. Теперь она неприлично близко к ней, а Йеджи и бежать то некуда — сзади через шаг стена. И хочет ли она бежать? На секунду поддаётся вперёд — Хван в ответ. Слишком близко. Слишком. Что-то внутри Рюджин принимается кричать от радости, в груди от волнения начинает неприятно колоть. Почти...! Бах!