Долг платежом красен

— Проходи. Даниэль послушно ступил за порог. Признаться, он был несколько озадачен, хоть и старался это скрыть. Не далее как щепоть назад к нему явился Люциев фамильяр и передал сообщение (слишком деловое для столь позднего часа) о том, что Даниэля ожидают. Грешным делом Даниэль думал, что после этого долгого дня с переговорами, на которых на Люция сыпались все шишки, как в бурю в сосновом бору, полуэльф уже заснул, не раздеваясь. Но нет. Люций сидел на резном стуле, чисто вымытый, с недосохшими после купальни волосами, завернутый по бедра в простыню, пьющий вино из единственного наблюдаемого бокала и смотрящий как-то слишком нагло. — Так ты позвал меня выпить? Даниэль однобоко улыбнулся, проходя вглубь пустоватой гостиничной комнаты. Такой новости он был бы рад. Подвыпивший Люций делался ласкучим до ужаса и, что приятнее — бесстыдным. Но Люций, сидящий за столом вполоборота и болтающий в хрустале темное вино, только изогнул точеную бровь. — Нет. Позвал узнать, как ты собираешься расплачиваться. Даниэлю бы испугаться. Этого странного, чуть издевающегося «нет», того, что глаза у Люция сейчас темные, почти карие, того, что на дворе — полночь. Но Даниэль ведь не пальцем деланный. Да и в этих карих глазах мерцали смешинки. На деле полуэльф смотрел лукаво: ну-ка, что ты будешь делать? Окрашенные вином губы растянулись в улыбке. Не особо веселой, но веселящейся и бросающей вызов. А на вызов грех не ответить. — А ты не обнаглел? — пришлось для пущей убедительности опереться ладонью о столешницу и нависнуть сверху. Люций поднял лицо, посмотрел немигающим взглядом и в тон ответил: — А ты? Выдержал взгляд и паузу, а потом соизволил пояснить. — Я отдал четыре, нет… пять своих артефактов, чтобы выменять твою Несущую Рассвет у драконов. А мне даже спасибо не сказали. Полуэльф глянул как-то особенно выразительно. Можно, конечно, было попытаться что-то Люцию ответить. Вступить в словесную перепалку и попробовать достойно ее проиграть, но не позволить так неприкрыто издеваться. Но Даниэль разглядел кое-что на глубине зрачков своего визави. И опустился на колени перед ним. Молча, правда, все еще усмехаясь. — И какую бы ты хотел плату? — Настала его очередь смотреть сквозь прищур, не отступится ли Люций от своих планов. Но Люций справился. Он сидел, невозмутимый, взирал сверху вниз и снова пригубил вино. Даже не покраснел. «Не дело» — подумал про себя Даниэль. — У меня есть золото, — руки чародея скользнули вверх по обтянутым материей коленям, а голос упал на тон ниже и звучал как-то даже неприлично, — и пара драгоценных камней… Может, — пальцы добрались до кромки и невесомо коснулись нежной кожи на боках, — этого хватит? Левая рука нашарила свободный конец полотна и вытянула его наружу. — Нет, — капризно донеслось сверху, — если бы артефакты было так просто купить… Полуэльф повел плечиком и заправил прядку за длинное ухо. Ему шла новая роль. Ложилась на горбатую переносицу, делающую его чуть хищным. Но все-таки, по мнению Даниэля, остренькому эльфийскому личику шел больше пунцовый румянец. — А ты, оказывается, сам не хуже дракона, так же алчен. Простыня с бедер Люция, не удерживаемая более ничем, начала сползать с тихим шелестом. А Даниэль притянул в себе Люциеву кисть и сначала приник с почти невинным, сухим поцелуем, но, не успел Люций охнуть, пошло широко лизнул языком тонкую кожу запястья с проступающими голубыми венками. А следом еще и еще, выводя вензеля, отстраняясь и дуя холодным воздухом на мокрые полосы. Больших трудов ему стоило не вгрызться зубами в кажущуюся сахарной белизну. Люций пытался что-то сказать, наверное, на тему того, что эльфы тоже ценят свои побрякушки, но то и дело сам себя обрывал и ронял слова, как редкие капли. Его прошибали крошечные молнии, стоило Даниэлю поднять глаза, не отрываясь от вылизывания его запястий. Наконец, чародей сжалился — перешел с мелкими поцелуями на костяшки пальцев. Он давно хотел уже провернуть что-то подобное, еще когда узнал, что Люций отчего-то считает свои руки некрасивыми и узловатыми. Теперь полуэльф хоть и царственно восседал на стуле с коленопреклоненным Даниэлем в ногах, но был крайне смущенного — клубничного — оттенка. — Так и что же? — светским тоном поинтересовался Даниэль. Он думал, что великодушно поступает, давая любовнику каплю передышки, но цепкие (и зацелованные) пальцы вплелись между прядями, потянули на себя. Люций нагнулся к нему, ореховые глаза сверкнули надменно. — Приласкай меня. Этот приказ Даниэль был рад исполнить. В неровном свете свечей волосы Люция текли расплавленным золотом по плечам, худые бедра, лишившиеся покровов, раскинулись в стороны бесстыдно. Аккуратный тонкий член уже поднялся и прильнул к животу, поблескивая на кончике жемчужинкой смазки. Даниэль понял в какой-то момент, что сидит перед ним на полу, откинувшись на пятки, и не может оторвать глаз. Взгляд скользил по гладкости кожи, присыпанной веснушками, обводил розовые бусинки сосков, путался в лежащих на груди прядках, цеплялся за хрупкость ключиц и тазовые косточки, вызывающие приступ слюноотделения, острые коленки, испещренные шрамиками. От Люция пахло возбуждением, чистым телом и скошенной травой. Позолоченное колечко в ухе поймало отблеск свечи, и Даниэль даже не понял, а увидел, как наяву, Люция завернутого в шелка, сверкающего платиной и драгоценными камнями украшений. Самых изящных и легких на свете — эльфийской работы, напоминающих ажурную весеннюю листву. Перстни на каждом пальце, ожерелья, из-за которых в эльфийских легендах развязывались войны, теперь лежащие на его ключицах, браслеты, обхватывающие запястья и лодыжки, серьги, вдетые в острые уши и мерцающие оттуда алмазами, подобными звездам, нити жемчуга вплетенные в волосы… А на чело бы ему лег венец, сел бы как влитой, только все равно проиграл бы золоту волос. Люций был достоин этого и даже большего. Только — до смешного — ни в чем подобном не нуждался. Он был далек от роскоши как Импильтур от Малоранда, наверное, даже отнесся бы презрительно, реши его кто-нибудь вырядить. Как правило, по нему было видно, иногда даже за версту, что кровь в жилах красная, а ни капли не голубая. Но сейчас Люций, этот Люций, осанистый и спокойный, ждущий, когда ему доставят удовольствие, легко мог бы оказаться эльфийским принцем или человеческим божеством. Воплощением в материальном мире месяца Фламерула, когда солнце выбеливает рубахи и волосы, заря сходится с зарею, а на лугах вялятся от жары ягоды. Даниэль бы сам его короновал, хоть венком из полевых цветов, хоть венцом из самоцветов. В тот ночной час, на полу, он внезапно понял, откуда берутся легенды, в которых эльфы околдовывают одним лишь взглядом. Мигнуть не успеешь — и попал. Бесконечно далеким казалось ему его же собственное намерение играючи вырвать у Люция из рук власть этим вечером. Да и на кой она нужна, если Даниэль может клюнуть поцелуем эту коленку? Люций издал тихий смешок, упавший на бархат ночи без эха. — Любуешься? — Любуюсь. Даниэль сглотнул и протянул руку, чтобы провести вверх от выпирающей косточки на лодыжке. А потом припал к внутренней стороне Люциева бедра в своем личном акте поклонения. Поцелуи, как это часто случается в любви, перешли в укусы и белизна раскрылась алыми цветами. Даниэль прихватывал кожу, обходя по широкой дуге подрагивающий член, всасывал, прикусывая зубами, и отпускал, зализывая после языком. Где-то наверху у Люция перехватывало дыхание. Даниэль облизал ему низ живота, так близко, что его теплый выдох обдал изнывающую плоть. Люций не выдержал — вскинул бедра почти инстинктивно, слепо. — Да не мучай же! — то ли приказал, то ли попросил он внезапно севшим от возбуждения голосом и Даниэль прижался послушно щекой к бархатной скользкой головке. Его самого вело, словно не Люций, а он напился вина. Воздух в комнате стал горячим и тек, как расплавленное стекло. Жар разгорался и пронизывал все тело искрящими нитями. Даниэль, чумея, потянулся вниз и лизнул аккуратные поджавшиеся яички, огладил их длинным языком по шовчику. Люций выдохнул что-то почти жалобно, дернулся и удивленно осознал, что его ноги силой держат разведенными, пока Даниэль утыкается ему носом в пах. Чародей выглядел одуревшим и Люций невольно подумал о том, как сам обычно выглядит с членом во рту. А потом взмолился, чтобы Даниэль не поднимал взгляда, иначе вся сладкая пытка закончится обидно и быстро. Но пока что Люция минула чаша сия, хоть и не надолго. Даниэль пока только ластился к его члену щекой, его смоченные слюной пальцы оглаживали вкруговую вход в тело. Люций сполз на стуле пониже, давая ему доступ, чуть ли не приглашая. — Я тебя прокляну, — выдохнул он, запрокидывая голову. Лицо горело, в паху все пульсировало. Люций ощутил со столь неуместным стыдом, как пульсируют края дырки, в которую Даниэль вошел на одну фалангу. Сам чародей только невнятно хмыкнул и насадился ртом на головку, с удовольствием отмечая, как прошило судорогой любовника. Люций вкусный, сейчас и всегда. Когда соленый от пота и когда чистый до скрипа. Даниэль чуть повременил, дождался пока сверху рвано выдохнут и коротко прошелся по плоти языком вверх-вниз за сомкнутыми губами. А потом медленно вобрал до самого конца, ткнулся носом в гладкий лобок и прикрыл глаза. Люций так сильно пах здесь собой — травянистый аромат обволакивал сознание. У Даниэля голова шла кругом, но он жадно втянул еще. Он уже давно, с самого первого раза, не мог отделаться от мыслей о Люцие в пору сенокоса. В пору сенокоса этот запах — сочной, только срезанной травы — был везде и не давал продыху от мыслей о прекрасном и ласковом любовнике. На голову покровительственно опустилась рука. Но не властно двинула, а только погладила волосы, Даниэль почти машинально попытался сглотнуть, стиснув член стенками горла. — Надо же, какой ты оказался послушный, — сказал Люций уверенно, хотя было слышно, что дается это ему трудно. — Молодец. Даниэль снялся до половины и совершенно без объявления войны вдвинул оставленные в Люцие пальцы внутрь, пытаясь нащупать чувствительный бугорок. Эльфа выгнуло на стуле и теперь уже Даниэль успокаивающе погладил его колено. Член во рту мешал растянуть губы в улыбке. Даниэлев язык, слишком длинный для человека, обвился вокруг плоти. Слюну стало не сглотнуть, и та щедро выпачкала ему подбородок вместе с текущей с Люция смазкой. Член ходил во рту с пошлым хлюпаньем. Даниэль почти и забыл о себе, растворившись в крышесносном чужом удовольствии. Ему желалось, чтобы Люций истаял и стек со своего стула, чтобы двух слов связать не мог от болезненной тёрпкой сладости, сводящей зубы и ворующей рассудок и дыхание. Он изводил полуэльфа, а тот позволял, даже руку с волос убрал, чтобы вцепиться пальцами в столешницу. По остаткам вина в бокале шла рябь. Чародей взял тягучий, медленный темп, забавлялся, насаживался сам головой до корня, прикрывал глаза, держал глубоко, а потом выпускал часть плоти и старательно обсасывал. Он умел многое и теперь тщеславно обходился с не очень искушенным юношей, желая покрасоваться. Издевательски медленно водил кончиком высунутого языка по уздечке, сгибая внутри у Люция пальцы. И с удовольствием ощущал, как в ответ напрягаются и ёрзают эти невозможные, узкие бедра. Знал бы эльф, как прекрасен, и не было бы от него спасения. Плоть упруго скользила, ложилась приятной тяжестью на язык. Даниэль наклонил голову, уперся головкой себе за щеку и накрыл ее рукой с внешней стороны (Люций со свистом втянул воздух). Она натягивала кожу, Даниэль пару раз двинул головой, позволяя ткнуться в мягкую слизистую, а после выпустил налитый кровью член с громким неприличным звуком. Нитка слюны протянулась с губ, чародей не спешил ее убирать. Вместо этого он поднял глаза. В полумраке было видно, как раскраснелось лицо и даже грудь полуэльфа. Он хватал алыми, запекшимися губами воздух и весь был похож, вместе со своими светлыми волосами, на красно-золотую зарю. Только два глаза, темных, сумасшедших и алчущих глядели из-под колких ресниц словно бездна. Чародей облизал распухшие губы, улыбнулся сыто, даже вздернул бровь. Люций, насаженный на его пальцы, выдохнул, обнажив белые зубы. Божественное в нем обернулось животным, чем-то первобытным. Он жестко притянул Даниэля обратно к своему члену. Удержал, не позволяя отстраниться, пока упирался в самую глотку. Люций буравил взглядом черноволосую макушку, направлял ее сам рукой, пытался, насколько мог, толкаться, но при этом так задушенно всхлипывал, что Даниэль весь горел, словно его обдали кипятком. Или это жадное пламя с Люция переползло на него и вот-вот поглотит весь мир. Ножки стула скрипели, а Люций совсем потерял свою светлую голову где-то между толчками в тугой и влажный жар чужой глотки и двумя наглыми пальцами, проникающими в него самого. Даниэль бросил ему еще один взгляд исподлобья (ничем его не проймешь), подлез еще ближе, подпихнув свое плечо Люцию под бедро, сам подался вперед, и изнутри безжалостно вдавил бугорок и мелко потер. У Люция искры из глаз посыпались. Он, кажется, помянул Ао и больно вцепился в чужие волосы, притискивая. Толкаться стало совсем неудобно, он просто ёрзал бедрами, а чужой рот слишком плотно и чудесно обхватывал его. Люций замер на самой грани, невидяще пялясь в потолок, а потом почувствовал вибрацию постанывания, прокатившуюся по глотке. Был ли это стон удовольствия или боли, или Даниэль так пытался послать его нахуй, но от этого Люций сорвался, толчками изливаясь в и без того влажный, жадный, жаркий рот. Полуэльф безумно изогнулся, опираясь о жесткую спинку лопатками, и так и застыл в беззвучном крике. Даниэль дождался терпеливо, когда стихнут спазмы удовольствия. Затухающие волны довольно долго прокатывались по ладному эльфийскому телу и тесно сжимали изнутри Даниэлю пальцы, чародей даже помог: аккуратно, но плотно сжал губы и медленно провел пару раз по пульсирующей плоти, досасывая до самого конца. А еще принял на себя половину веса, когда дрожащие после оргазма ноги у Люция ослабли. Положись на меня, что называется. Когда Люций, все еще с закрытыми глазами и блаженно улыбающийся потолку, смог держаться самостоятельно, Даниэль осторожно покинул его тело и напоследок прошелся еще раз везде языком, собирая последние капли со все еще не опавшего члена. Люций в ответ на такое приоткрыл глаза и глянул вниз, чтобы тут же смутиться. — Ты вкусный, — зачем-то сообщил ему Даниэль и усмехнулся. Стоило делать так чаще.