В самом цвету лет

Висенье всего десять, и она уже воскладывает свой первый венок на копье нравящегося ей рыцаря. Гвейну двадцать, и он уже второй раз участвует в турнире в Королевской Гавани, проводимом в честь годовщины «счастливой» семейной жизни его сестры и её разлагающегося мужа. В те дни он как раз и замечает, как среди пестрых платьев придворных фрейлин, сидевших в окружении либо королевы, либо принцессы, возникла новая светлая голова. У Рейниры и Лейнора подрастала старшая дочка, и Гвейн мог сказать одно: глаза у неё были не Рейниры и уж точно не Лейнора. Они были лишены какого-либо страха и были исполнены столь глубокого любопытства к окружающему её миру, что Гвейна посетила весьма догадливая мысль, кто на самом деле мог являться отцом этого, безусловно, чудесного дитя. Висенья хихикает, когда бегает в его окружении, смущённо прячет покрывающееся румянцем лицо в ладонях и становится тенью зелёного рыцаря, пока он пребывает в стенах Красного Замка на правах младшего брата королевы. Гвейн на поведение девчонки усмехается. Его это бесконечно веселит и ему бесконечно льстит, что дочь самой будущей королевы Рейниры превращается в его маленький хвостик, следующий за ним везде по пути. Висенье четырнадцать, Гвейну двадцать четыре. Он приезжает из Староместа на празднование дня рождения старшего племянника и по настойчивой просьбе Алисенты. Ей не хватало родного тепла среди королевских стен, и Гвейн охотно его подобием делился, когда мог и был свободен. Дейрона он предусмотрительно оставляет дома. Ни к чему мальчишку лишний раз было тащить к «грязному» двору, так развратившему его двух старших братьев. Принцесса заплетает теперь волосы в косу. Она больше не носит голубо-синие платья, а бегает по пролетам замка в лавандовых, словно она обратилась вереском, сбежавшим с чужого поля. Смех её звонкий, глаза у неё лукавые уже, как у матери. У Гвейна с трудом выходит отвести от принцессы взгляд, как подобает приличному гостю и достопочтенному рыцарю. Он шумно сглатывает и украдкой ей улыбается. Они почти не разговаривают словами, поскольку не имеют возможности остаться наедине, но их взгляды, направленные друг на друга, говорят громче и лучше любых слов. Гвейн улыбается и щурится, как лис, смешно морщит нос и бледная кожа, покрытая веснушками, складывается гармошкой. Висенья до неприличного громко хохочет, когда он начинает корчить специально для неё рожицы. Когда на них обращает внимание остальная часть семьи, они оба замолкают и отводят взгляды в разные стороны. Принцессе восемнадцать, Гвейну двадцать восемь. Он чувствует себя как никогда сильным и уверенным в себе, уже успевшим набрать вес авторитета в чужих глазах и заручиться твёрдой точкой зрения насчёт окружающего его мира. Ему кажется, что он наконец все знает, что мир вокруг больше не тревожит его душу и не вызывает вопросов. Пока он снова не встречает её. Принцесса стала ещё более хороша собой. Она обрела небывалую грацию, в ней проявилась элегантность, но все ещё ощущались и по-мальчишески заметная порывистость и пылкость. Она все ещё громко смеялась над его шутками, улыбалась ему широко, как не делала ни с кем другим, и Гвейн поймал себя на том, что все эти годы его согревали не понимание возрастающей самоважности и его собственные подвиги, а неожиданно отблеск её улыбки, которую он видел столь редко. Он приглашает в свой последний приезд принцессу потанцевать, и весь вечер, вопреки надобности сменять партнеров, они кружат вокруг друг друга и не могут отойти более чем на шаг для совершения нового танцевального па. Они разговаривают о наболевшем, приоткрывая неприятную завесу интриг, нависшую над Королевской Гаванью, и соглашаются, что ни к чему хорошему это не приведёт. Но что было делать с этим, оставалось не ясно. Когда он ступает через Богорощу в свои покои, а она идёт в свои, Висенья останавливается на полпути. Она порывисто поднимает юбки, меняет направление, бежит в его сторону и едва на него не налетает, крепко обнимая. Причин для ее возросшей эмоциональности он не видит, пока она сдавленно не шепчет ему в плечо: «сир Гвейн», сжимая его в руках столь сильно, словно, отпусти она его, её жизнь бы ускользнула от неё тоже. Гвейн нежно трепетно обнял Висенью в ответ, и её тонкий стан в его руках ощущался как никогда хорошо и ладно. У него перехватило дыхание. Дышать стало трудно. В горле образовался ком. Он выдохнул медленно через рот, когда она пылко начала изобличать себя. — Я не знаю, что будет дальше… война внутри семьи или полноценно на континенте, но знаю лишь одно: я не хочу воевать против вас. Вы были мне милы с самого детства. Когда она отстраняется от него со стоящими слезами в фиалковых глазах, он осторожно утирает те, что сбегают по её правой щеке ладонью. Гвейн не отводит взгляда от того, как влага застревает меж её светлых ресниц, склеивает те, чтобы потом разбиться об её бледные щеки. В тени Чардрева он впервые позволяет себе поддаться этому странному нетипично глубокому чувству и поцеловать девушку не по зову плоти, а именно что по любви. Как можно было влюбиться в девушку, почти не зная её? Это было парадоксально, но не странно. Он мог выдумать себе её образ и полюбить именно его. Висенья могла тому совершенно не соответствовать. Но когда она начала вжиматься в Чардрево спиной, часто сбивчиво дыша через рот, он понял, что его глаза и сердце попали в точку, создавая её образ и храня его внутри его головы. — Я хочу поцеловать тебя там по любви. Он со страстными частыми поцелуями спускался от её горячей бледной шеи в самый низ, вздергивая параллельно её юбки и вставая перед ней прямо на колени, как и должны были делать рыцари прямо перед своими принцессами. — Ох, Гвейн… Висенья едва не оседала с дрожью на землю. Всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он, прильнув к её внутренней стороне левого бедра, оставил там долгий продолжительный поцелуй. — Скажи, не выдумал ли я тебя? У меня такое ощущение, что ты ненастоящая. И тебя здесь нет. Что тебя просто породило моё воображение. Она с ласковой улыбкой перебрала его рыжие удлиненные пряди на макушке, пока он смотрел в её фиалковые глаза своими голубыми снизу вверх. Висенья, облизнув быстро покрасневшие от недавних поцелуев губы, прошептала севшим голосом. — Я — настоящая. Самым ненастоящим мне здесь кажешься именно ты. Словно это я выдумала тебя, а не ты — меня. Он усмехается. Получает в хватке её пальцев на своих волосах согласие и одобрение на то, чтобы он взял её прямо здесь, в Богороще, без каких-либо обещаний и обязательств, которые придут уже по его собственному желанию к Гвейну позже. Ведь он просто-напросто захочет забрать Висенью окончательно себе. — Вис… Он выдыхает горячо на её молочное бедро и берет её прямо языком и ртом, разведя шире оба бедра и одновременно за них же придерживая. Его язык скользит вверх к самому её сосредоточению чувствительности и отклика комка нервов, потом ниже, размазывая вязкую прозрачную естественную жидкость вплоть до активного проникновения в лоно. Когда Гвейн это делает, сначала он закрывает свои плутовские потемневшие глаза, сосредотачиваясь на процессе, но потом, стоит Висенье начать едва не со всхлипом цепляться за дерево ногтями, а ногтями второй ладони раздирать его затылок (беспощадно и жадно), Гвейн берется смотреть в этот момент прямо в её глаза. Он берет её с самого начала быстро и жадно, размениваясь на неторопливый темп, чтобы лишь немного подразнить. Висенья плавится перед ним, как горящая под драконьим пламенем сталь. Она выгибается, приподнимается, стремится на его язык насадиться, чтобы ощутить тот во всю длину и предоставить как можно больше пространства для его «работы». Гвейн доводит её до оргазма довольно быстро, поскольку выдержки у Вис, естественно, большой не было. Но оно и не мудрено — принцесса максимум ласкала себя сама, а не развлекалась с кем-то, как её мать в юности. Она притягивает его к себе и целует его жадно, собирая весь свой вкус с его губ и языка. Когда Гвейн подхватывает её легко под разведенные бедра и толкается второпях оголенным членом, он не встречает препятствия. Одну лишь сплошную готовность. У него от её узости, её хватки на его волосах, её пальцев на его плече просто сносит голову. Гвейн совершает череду долгих медленных томительных разрабатывающих толчков, и лишь когда принцесса низким голосом шепчет сбивчиво: «ещё», почти приказывая, он ускоряется так, что шлепки их тел становится слышно на всю проклятую Богорощу. Он трахает её так нещадно и сильно, что совсем скоро кончает быстрее обычного и сам. Её пленительная узость, скорость проникновения, её стоны, звучащие прямо в его ухо, все это сделало свое дело. Гвейн тяжело поддерживает Висенью под бедра, пока они оба сбивчиво дышат. Он как-то не подумал о том, что они будут делать, если кто-то об их маленьком романе узнает, как и что надлежит делать дальше им самим…но что он знал точно, он ни о чем не жалел. Принцесса тоже. На следующую ночь она ссорится с Эймондом. Племянник устраивает девчонке сцену, да такую, что любая актерская трупа, отыгрывающая ревность, позавидовала бы: он перевернул от злости стол в её комнате, долго допытывался, правди вы ли были все слухи, что она отдалась какому-то рыцарю, на что Висенья в весьма ядовитой манере ответила: «Тебе какое дело, дядя? Для тебя, как для постоянного посетителя борделей, это вообще должно иметь последнее значение». Говорят, Эймонд её ударил в тот день. Гвейн узнал об этом уже при встрече, когда заметил, как налилась болезненной краснотой её правая щека. Едва он к ней прикоснулся, Висенья зашипела. Гвейн поджал в то мгновение розовые губы. Ещё никогда он так страстно не желал убить собственного родственника. Висенья об этом догадалась. Она просила его ничего не делать, чтобы никто ни о чем не догадался, на что Гвейн парировал, что не сделает ничего, что могло бы скомпрометировать конкретно её. Знал бы он, что она волновалась больше за него в этой ситуации, чем за себя... Когда он вызывает Эймонда на привычный тренировочный поединок, он словно срывается с цепи. В тот день дядю и племянника еле смогли расцепить. Говорят, Гвейн что-то говорил ему негромко и с издевающейся улыбкой, пока Эймонд не потерял от злости концентрацию, и не завязалась вместо боя самая настоящая потасовка в грязи. Алисента потом очень громко ругалась с ними обоими, отчитывала их за такое поведение при дворе, но Гвейн не мог сдержать улыбки даже с разбитыми губами. Эймонд тихо ему шипел. «Дядя, почему она выбрала тебя??? Почему???» Племянник спросил, когда Алисента наконец удалилась. Гвейн посмотрел на него с ядовитой улыбкой и вызовом снизу вверх в глаза. «Потому что я из нас двоих уж точно на почве ревности не стал бы поднимать на неё руку. Тебя, наверное, это так колотит изнутри, да, Эймонд? Что вместо тебя она выбрала меня». «Я могу убить тебя. Прямо здесь и сейчас. И сказать, что это был несчастный случай». Эймонд наступал на него с мрачной решительностью и продолжал громко шептать эти слова. Гвейн усмехнулся. Алисента была права. Племянник был жесток и часто поддавался порывам гнева, если те накрывали его. Он бы мог сказать, что Али оказалась не самой лучшей матерью, однако...в воспитании детей всегда участвуют двое. И то, что Визерис никак не захотел повлиять на характер своего сына, тоже о многом говорило. По-хорошему, им лучше бы было не иметь детей вовсе, если те выросли в горе, гневе, отверженности и с тотальным, преследующим их чувством нелюбви к себе. «Но она ведь будет знать, что случилось и кто главное за моим убийством будет стоять. Она тебя тогда окончательно возненавидит. И ты уж точно не будешь ею любим даже после моей смерти». Гвейн прошёл мимо, толкнул племянника в плечо своим плечом и удалился из гостевых покоев. В его голове все больше крутилась мысль, что до начала войны он хотел бы увезти Висенью куда угодно, только бы с собой. В Старомест…навряд ли, но, быть может, ещё найдётся место, где они могли бы жить счастливо без окружающего их осуждения? Вопрос, хотела ли этого она? О, он очень на это надеялся.