Как прежде

Глаза начинали слипаться. Гэвин тряхнул головой, прогоняя навалившуюся сонливость, и снова сосредоточился на своем занятии. Руки словно уже сами знали, что делать. Это было похоже на медитацию — чистка оружия была не только необходимостью, но и хорошим способом успокоиться, привести в порядок нервы, занимаясь чем-то привычным и знакомым. Запах оружейной смазки и проха словно впитался в кожу и чувствовался, даже если намываться хозяйственным мылом под кипятком. Он преследовал, не давая забыть и забыться. Тяжелым шлейфом тянулся после каждой охоты, смешиваясь с другими, такими же знакомыми запахами. Железо — на кончике языка, до блевоты, как вспомнишь, сколько там было крови. Ладан и воск — ярко и отчетливо. Закрой глаза, и твоя церковь всегда с тобой. Внутри. Мел, травы и соль — как напоминание о данной самому себе клятве истребить столько адских тварей, сколько возможно, пока удача в один момент не оставит тебя. Для охотника смерть на охоте, в бою — достойная смерть. От этих мыслей пробрало дрожью до загривка, осело в кончиках пальцев, крепче сжавших нагретый от тепла тела пистолет. «Херня это все», — с ослиным упорством талдычил про себя Рид. — «Не важно, что было. Важно, что есть сейчас». Ох, если бы это помогало. Гэвин просто не мог заткнуть мысли, приказать себе не думать и не вспоминать. Но бестолку все. Он насмотрелся в жизни такого, от чего нормальный человек загремел бы в психушку. А как тут не загремишь, когда выясняется, что почти все страшилки на самом деле не выдумка, не детские сказки и подростковые байки ночью у костра. Что монстры реальны. До ужаса реальны. И они убивают. Рвут и потрошат, выпивают и терзают слабую человеческую плоть. Бывает, питаются самой жизненной силой или страхом. Что только не вытворяют. И нет им конца. Убьешь одного, где-то непременно появится другой. И так раз за разом, пока удача не решит, что с тебя хватит. Гэвин не вздрогнул от звука открывшейся двери. В этой старой охотничьей хибаре на краю леса, кажется, не было ни одной нескрипучей половицы. Ни одного уголка, не обвитого сетями паутины. Здесь давно никто не жил — внушительный слой пыли указывал на это как нельзя верно. Они набрели на это место случайно, вымотавшись и обессилев после долгой охоты. Собирались уже было заночевать посреди леса. Спать, как привыкли, по очереди. А есть, когда и что придется — такие уж пошли времена. И дальше будет только хуже. — Не спишь? — спросил Коннор. Он снял с плеча рюкзак, принимаясь выкладывать на стол нехитрые припасы, в основном состоящие из консервов. — Сна ни в одном глазу, — ответил Гэвин, оглядывая его, такого привычного, но в то же время словно незнакомого. Чужого. Потустороннего. Коннор обернулся. Видение лишь усилилось — светлая кожа, темные в ночном полумраке глаза, почти демонические. Выделяющиеся скулы — последнее время с едой был напряг, а бегать приходилось в два, а то и в три раза быстрее. От него словно тянуло холодом. Гэвин отложил оружие, встал, подходя ближе к нему. Без интереса глянул на разложенное на столе добро — на самом деле, улов получился довольно неплохим. Но больше Рида интересовал сам Коннор — в его нечитаемом взгляде не было ни единой подсказки. Темные зрачки сливались с радужкой, делая взгляд слегка опасным и диковатым. Грязные волосы слиплись в сосульки и свисали на лоб. Царапина на подбородке слегка воспалилась — у них не было достаточно лекарств, чтобы обрабатывать такие мелкие ранения. Все чаще в дело шел крепкий алкоголь — анестезия и дезинфекция. Лучше, чем ничего. Коннор поднял красиво очерченную бровь в немом вопросе. Гэвин скользнул взглядом по его лицу, подавил в себе желание сократить оставшееся расстояние, прикоснуться. Спросил только глухо: — Как ты? Коннор смотрел на него почти с жалостью. Хотя в этой ситуации должно было быть наоборот. Это не Гэвин провел три месяца в аду. В самом настоящем пекле, куда попадают все грешники и, наверное, вообще все, потому что, как выяснилось, ад вполне реален. А вот о рае ничего, кроме домыслов, по-прежнему не существовало. Не было тех, кто вернулся и рассказал. Пускай случаи возвращения из геенны огненной были единичными, они хотя бы были. Взять хоть живой пример, что сейчас целым и невредимым стоял напротив. Коннор не говорил об этом и не любил, когда ему напоминали. Вот уже пятый месяц пошел, как в одну совершенно жуткую ночь он появился на пороге, грязный и вымотанный до предела — вылезать из могилы — то еще занятие. Гэвин не застрелил его только потому, что с ним был Хэнк, который вцепился в его пистолет и вовремя отвел его руку. Пуля ушла куда-то в потолок, Хэнк орал, что это и правда Коннор, что он вернулся. Он не одержим и не стал нежитью. И он ничего не помнит. Как он вернулся. Или кто его оттуда вытащил. Он словно и вовсе не уходил. Гэвин пару дней напивался, как проклятый, в ужасе и облегчении, переполнявших его, не было ничего постыдного. Он ведь так и не успел смириться, даже оплакать — слезы все не шли тогда, только холодная, стылая ярость, заполнившая его до краев, вынуждала не сидеть на месте ни секунды. Охотиться, убивать нечисть, уничтожать, словно в отместку, за то, что Коннор по своей воле продал душу демону перекрестка в обмен на то, что Гэвин не умрет тогда… когда удача однажды его оставила. Когда Гэвин узнал об этом, он не помнил себя от злости, ужаса и такой любви к нему, что она казалась почти непосильной. Разрушительной и исцеляющей одновременно. Трепетной и жестокой. Между ними всегда было так. Непонятно, пылко и совершенно потрясающе. А такое никогда не длится вечно. В тот самый день, когда Коннора разодрали адские псы, Гэвин поклялся себе, что вернет его. Он, черт возьми, до последнего искал выход, выслеживал проклятую демонюгу, у которой был контракт Коннора. Поочередно отстреливал причастных демонических шестерок. Чуть сам не влез в контракт. Но он обещал, что не сделает этого. Он пообещал Коннору. Поклялся, что не сделает того же самого. Но все равно искал способы. Во снах снова и снова ощущал знакомое тепло чужих рук. Мягкость волос и родной запах кожи — соль, ладан и оружейная смазка. И еще что-то, неуловимое, но до дрожи близкое. А когда Коннор вернулся, все встало с ног на голову и понеслось с такой скоростью, что они едва поспевали. Кто-то вытащил Коннора из ада. Вернул человеком. Кто-то, кто все еще скрывался, не давая себя обнаружить. И оба мира трещали по швам, пытаясь восстановить равновесие. Кто-то должен быть в аду на месте Коннора. Кто-то должен оплатить его долг. Душа за душу. Но с подачи Хэнка и инициативы Гэвина удалось Коннора на время спрятать. Сделать невидимым для любых глаз, пока не найдется решение. Они скитались, не задерживаясь долго на одном месте. Рисовали защитные знаки на дверях и окнах, руны друг на друге, солью посыпали пороги и набивали ею патроны. Пока это работало. На плечо легла рука. Гэвин понял, что глубоко ушел в свои мысли, так ничего и не сказав. Он накрыл ладонь Коннора своей и покачал головой. — Посмотри на меня, — сказал Коннор. Что-то в его голосе было такое, что Гэвин тут же вскинул взгляд. — Кон, я… Коннор не дал ему договорить. Сам двинулся навстречу, прижимаясь всем телом в объятии. Столь неожиданном, что Гэвин даже растерялся сначала. Но тут же обнял его в ответ, чувствуя такое нужное сейчас тепло чужого тела и сердцебиение, такое же быстрое, как у него самого. Он правда живой. Он вернулся. Опасно было расслабляться. Верить, что все прошло без последствий. Потому что оно не прошло. В глазах Коннора порой было что-то такое, что Риду становилось не по себе. Он не мог описать, что видел, только свои ощущения. Свое желание податься навстречу и заставить эту черную, страшную пустоту уйти из чужих глаз. Хоть немного унять боль. Гэвин чуть отстранился, мягко положил руку на затылок Коннора и притянул его к себе, целуя. Губы на вкус были такими же, как запомнилось. И мягкость, и податливость. И привычка слегка кусать. Коннор отвечал с такой же осторожностью и нежностью, словно сам боялся спугнуть этот редкий момент спокойствия. Но нетерпеливо провел руками по чужим широким плечам, обхватил ладонями шею, прижался ближе, тихо выдыхая в поцелуй. И отстранился на миг — Гэвин не отдавал себе отчета, что тянется вслед за ним. Он так соскучился. — Ты боишься меня? — спросил Коннор шепотом. Пальцами он поглаживал щеки Гэвина с мягкой, отросшей щетиной. Гэвин даже не думал его отпускать. — А похоже? — спросил он без улыбки. Он мог бы бояться. Он должен был. Но не боялся. Коннор наконец улыбнулся одними уголками губ, сейчас слегка блестящих от слюны. И снова потянулся к нему. Гэвин целовал его, пока хватало дыхания, сжимал в объятиях, гладил напряженные плечи, нырнул рукой под рубашку, а следом и под футболку, оглаживая горячую спину. Коннор прогнулся под этим касанием, прижался ближе, всем своим видом давая понять, что желает большего. — Я все еще не верю, что ты здесь, со мной, — прошептал Гэвин ему в висок. — Все боюсь, что это сон. — Я здесь, — отвечал ему Коннор, в чьих глазах вспыхнул тот прежний огонь, что Гэвин искал каждый гребаный день. — И ты не спишь. Я здесь, Гэвс. Гэвин почти содрал с него рубашку, впился поцелуем в шею, чувствуя, какая лихорадочно горячая и слегка соленая его кожа. Нашел губами бьющуюся жилку, прикусил, оставляя след, чувствуя, как Коннор вздрагивает в его руках. Он не надеялся, что так будет снова. Прогонял образ безжизненного тела Коннора, завернутого в одеяло, в неглубокой могиле, которую они с Хэнком рыли под покровом ночи. Гэвин был уверен, что второго такого раза просто не переживет. И сделает все возможное и невозможное, чтобы этого не повторилось. Он на миг сжал Коннора в объятиях так сильно, что тот болезненно застонал. Но не сказал ни слова, обнимая в ответ, словно понимал, словно знал, какие мысли преследуют Гэвина, не давая ему ни есть, ни спать, заставляя бежать и прятать Коннора от всех миров. — Тише, — Коннор задыхался. — Пожалуйста, Гэвин, полегче. Я здесь, я с тобой. Гэвин знал, что в извинениях он не нуждается. Он словно пришел в себя. От голоса Коннора его, как котенка, вышвырнуло в здесь и сейчас, где они снова были вместе, так близко, что чужой пульс отдавался в кончики пальцев и все внутри горело и плавилось. Изнывало. Коннор потянул футболку из-за ремня его джинсов, Гэвин поднял руки, помогая стянуть ее. Прильнул к ласкающим кожу рукам, прошедшимся по груди и выступающим мышцам напряженного живота. Коннор оставил поцелуй на скуле, спустился ниже, к шее. Широко лизнул ставшую почти сверхчувствительной кожу. Гэвин поднял голову, открывая ему больше доступа. Вслепую нашел ремень на штанах и потянул, грубовато расправляясь с пряжкой. Быстро погладил Коннора через плотную ткань джинсов, чувствуя, какой он твердый. Слыша, как он выстанывает его имя, роняя голову на его плечо. Прикусывая кожу и тут же зализывая. — Пожалуйста, — Коннор подался бедрами навстречу ласкающей руке. — Сделай уже что-нибудь. Я… я уже не могу. — Сейчас, детка, — перед его умоляющим голосом Гэвин был просто безоружен. Он повиновался его просьбам, словно приказу. — Сейчас, мой хороший. Вот так. Без нормального душа и подготовки вариантов было немного. Как бы сильно ни хотелось взять Коннора прямо здесь, перегнув через пыльный стол, Гэвин просто не мог. Внутренний барьер — это слепое обожание, желание сделать Коннору хорошо и только хорошо, всегда было сильнее всего в нем. Сильнее страсти и похоти. Поэтому Гэвин наконец расправился с чужими джинсами, сдернул их чуть ниже, на бедра. Толкнул Коннора, вынуждая опереться поясницей о столешницу для устойчивости, и почти упал на колени, бессильный перед его голосом, его телом и его тяжелым, плывущим взглядом. И совершенно бессильный перед самим собой. Собрав побольше слюны во рту, Гэвин сплюнул на чужой член — идеальный, как и все в Конноре, с ярко-красной от прилива крови головкой, и сразу взял так глубоко, насколько смог. Коннор застонал так отчаянно, что у самого Гэвина дрожь по загривку прошлась, сладко свело в паху. Он принялся отсасывать быстро и без изысков, именно так, как хотелось сейчас Коннору. Сильно втягивая щеки, придерживая чужие дрожащие бедра. Гэвин вскинул взгляд, видя, как Коннор закрывает себе рот рукой, кусает пальцы — на лице сладкая мука удовольствия, глаза лихорадочно блестят. И он неотрывно смотрит на Гэвина. — Ч-черт, — выдыхает Коннор. Он близко. — Не так… сильно. Гэвин чуть сбавляет напор. В голове пусто, в горле дерет, и хочется вдохнуть полной грудью, но он позволяет себе только редкие вдохи. Смаргивает собирающуюся в глазах влагу и расслабляет горло, насколько может. Коннор вцепляется обеими руками в стол позади себя. Он дышит так шумно и хрипло, как и сам Гэвин, словно ему сейчас так же непросто. Непросто сдерживаться, чтобы не схватить его за волосы и не задать свой темп, от которого Гэвину точно перекроет кислород, и он отключится. Но он был бы совсем не против. Но Коннор никогда так не сделает, даже зная, что Гэвин тоже этого хочет. Коннор не выдерживает, запрокидывает голову, крупно вздрагивая. Стонет тихо, с каждым толчком горячего семени бесконтрольно двигая бедрами. Гэвину почти плохо, он почти задыхается, но проглатывает все до капли. Отстраняется, пытаясь восстановить сбившееся к чертям дыхание. У него нет сил подняться, он весь как оголенный провод, прикоснись — коротнет. Коннор опускается на колени рядом с ним, быстро целует дрожащие губы и отстраняется, не забирая больше дыхание. Трясущимися руками расправляется с пряжкой ремня на его джинсах, в глазах почти безумие, больная жажда. Он грубовато толкает Гэвина в плечо, заставляя улечься прямо на грязный пол. Стягивает джинсы ровно настолько, чтобы освободить его текущий, до предела напряженный член, и сгибается, накрывая его ртом. Невозможно горячим и жадным. Гэвин кончает в ту же секунду, как он берет глубже, делая первое движение навстречу. Оргазм такой сильный, что он, кажется, все же отключается на какие-то пару секунд. И приходит в себя, вздрагивая от того, как Коннор нежно проходится влажным языком по его все еще стоящему члену. И снова, оставив на головке почти невесомый поцелуй. Коннор ложится сверху, утыкаясь носом во влажную от пота шею Гэвина, и вдыхает. Еще и еще, словно надышаться не может. Гэвин обнимает его, не спеша вставать. Здесь, на грязном, пыльном полу, ему так хорошо и уютно, как не было уже очень давно. И он не чувствует ни голода, ни холода, ни страха. Только покой и легкую горечь. Пусть даже на миг, но совершенно точно счастье. Счастье держать сейчас в руках самое ценное, что у него есть. — Я думал, — тихо, на грани слышимости признается Коннор, — что ты ко мне больше не подойдешь. Боялся, что все изменилось слишком сильно. Эти слова задели что-то внутри. Гэвин сжал его в объятиях чуть крепче. — Ничто не изменит того, что я люблю тебя, — говорит он, и его голос почти не дрожит. — Я рад, что хотя бы в этом у нас все по-прежнему. И снова целует, потому что никакие слова не способны описать все то, что он чувствует. Никакое время не заставит его забыть то, что он пережил в аду. Ничто не способно отогнать кошмары, что мучают его каждую ночь. Но рядом с Гэвином не страшно просыпаться.