Сломанная корона // Broken crown

      Проснувшись, он увидел её верхом на себе, лицо скрывали длинные волосы, отливавшие синевой в лунном свете. − Какого черта, Белла? – возмутился он, попытавшись отлепить её от себя. Она не в первый раз залезала к нему в постель, но сейчас все иначе. Они больше не дети, которые ночами держались за руки, меньше чем через двенадцать часов она выйдет замуж. − Я хочу, чтобы это был ты, − шепотом выдохнула Белла ему на ухо.       Её магия откликнулась покалыванием у него в руках. Белла, мать её, такая сильная, это сводило его с ума. Она всегда была могущественной, даже та маленькая девочка, которая зачаровывала игрушки, чтобы его развлечь.       В последнее время она становилась все сильнее. А когда он спросил, как это возможно, да еще так быстро, она загадочно ответила, что «тренируется».       Сириус не мог дождаться, пока вырастет и победит её в поединке.       Но сейчас он не мог с ней бороться, она обездвижила его, даже не используя палочку. − Я хочу, чтобы это был ты, − повторила она, темные глаза таинственно мерцали.       Дедушка говорил, что Белла немного чокнутая. Иногда она бормотала глупости, смысл которых понятен лишь ей, могла разразиться хохотом в самый неподходящий момент. Сколько себя помнил, Сириус всегда хохотал вместе с ней. Просто чтобы создать впечатление, что они смеются потому, что это он её смешит, а не неведомые голоса в голове. − Они так громко кричат, − однажды пожаловалась она, когда он был вдвое меньше неё, и она лежала в его кровати, крепко прижав его к себе. – Я больше не могу этого выносить. Не могу. Они замолкают лишь когда я тебя обнимаю.       Сириус хохотал вместе с ней, кричал, передразнивал её, пока не усомнился, что это игра. Может, он тоже чокнутый?       Она склонилась над ним, и от её дыхания у него по всему телу пробежала дрожь. − Только Блэк может быть с Блэком, − шепнула она и впилась ему в губы жадным поцелуем.       Сириус уже завелся, но теперь возбуждение почти причиняло боль. − Я хочу, чтобы эта честь досталась тебе, а не Рудольфусу.       «Я все еще сплю?».       Вполне возможно, ведь он много раз видел её в таких снах. − Она будет моей, − заявил Сириус отцу меньше года назад, когда они отчаянно искали достойную партию для Беллатрикс, мужа, которым она не сможет вертеть. Не слишком мягкого, но и не слишком сурового, как сказал Сигнус.       Но его отец и слышать об этом не хотел, строго-настрого запретив Сириусу даже мыслить о Беллатрикс. − Почему? Ты же женился на матери! − Да. И это было ошибкой. Я не допущу, чтобы ты растратил свою жизнь, пытаясь ублажить женщину, которой всегда мало. Не допущу, чтобы Беллатрикс превратила твой дом в поле битвы. Она сделает тебя несчастным. − Но я хочу Блэк, − настаивал Сириус, пытаясь воззвать к отцовской одержимости идеей чистоты крови. − Тогда можем подумать о Нарциссе. − Ты любишь Рудольфуса, − с горечью напомнил ей Сириус.       Не слишком мягкого, но и не слишком сурового. Вообще−то Рудольфус суров, но не по отношению к Белле.       Сириус ненавидел его всем сердцем. − Да, − ответила она, расстегнув его рубашку. – Но он не Блэк. Он не такой, как мы.       Он не оттолкнул её, когда она сняла с него обездвиживающие чары. Его руки жадно скользили по её обнаженным ногам, задирая ее ночнушку до бедер.       Как она умудрялась быть такой мягкой? Он всегда поражался, какая у неё нежная кожа, в противоположность характеру. Его изумляла её первозданная красота, ведь кому, как не ему знать: в ней крылась гниль. Такая же, как в нем.       Он должен ей отказать, это будет благородный поступок. Он должен напомнить, что Рудольфус наверняка ждет, что она взойдет на брачное ложе девственницей. Сириус мог просто сказать, что их отцы убьют его.       Из них двоих он более здравомыслящий, он должен остановить это безумие.       Но он не произнес ни слова. «Если отец убьет меня, я умру счастливым», − промелькнуло у него в голове.       Разве он не Блэк? Ведь ему твердили, что все, чего он ни пожелает, принадлежит ему по праву рождения. И все же ему отказали, хотя ему, носителю священной, древней крови, должен принадлежать целый мир.       Он запустил пальцы ей в волосы и притянул к себе. Они не в первый раз целовались, но он знал: на сей раз они зайдут дальше и все будет иначе. Они не будут притворяться, что это по-родственному.       «Невероятная близость», − говорили люди, когда видели их вместе.       Белла всю его жизнь была рядом. Почти на всех детских колдографиях он у неё на руках.       Летние каникулы она предпочитала проводить не со сверстниками, а с ним, пусть он и был намного младше. − Мой, − сказала она, удерживая его ладонь на своем бедре. − Моя, − повторил он, с силой сжав её руку.       Он пальцем обвел шрам на её ладони. Такой же, как у него.       Ему было шесть, а ей тринадцать. Они порезались церемониальным ножом. − Видишь? Одна и та же, − сказала Белла, держа их руки вместе, и кровь смешалась. Кровь стала общей.       Сириусу нравилось касаться её ладони, трогать собственный шрам, когда они в разлуке, когда он не мог уснуть в красно-золотом мире.       Он разорвал её ночнушку, обнажив груди – восхитительное зрелище. Большие, упругие, с розовыми сосками. Они идеально помещались в его руках.       Ему и прежде доводилось видеть женскую грудь. Месяц назад он валял дурака с Мэри, и она разрешила ему снять с неё футболку.       Но то была ерунда, просто девчонка.       Белла – женщина, волшебное создание, дикое и неукротимое. Белла принадлежала ему.       Он легко уложил её рядом.       Иногда больно было видеть, что он стал выше неё, смотреть на неё сверху вниз и сознавать, насколько он крепче.       Это было странно и неестественно, ведь всю свою жизнь он смотрел на неё снизу вверх. Прежде она везде носила его на руках, теперь он играючи мог перекинуть её через плечо.       Он без усилий прижал её к себе, целуя, изучая каждый дюйм её тела. Пытаясь решить, какая грудь ему нравится больше, но выбрать было попросту невозможно.       Её острые ногти пробежали по его спине, тонкие изящные пальцы запутались в волосах.       Разорвав ее ночную рубашку окончательно, он обнажил её живот, мягкие завитки между ног.       Он сглотнул. На мгновение прикрыл глаза, побоявшись, что кончит, если будет смотреть.       Она резко, хрустально расхохоталась. Сириус разобрал магию, слишком могущественную для её тела. Её сущность слишком сильна для неё. − Никогда прежде не видел киску? – спросила она.       Он открыл глаза, устроился меж её раздвинутых ног и приспустил штаны. Похоже, она тоже никогда не видела член: она облизала идеальные губы и с любопытством протянула руку.       Разве возможно её руку ощущать острее своей?       Он оттолкнул её руку, ведь иначе дальше они не зайдут. Пытаясь успокоиться, он принялся снимать с неё остатки разорванной ночнушки, по большей части с рук.       Она его остановила, когда он потянулся к левой. − Сириус, − произнесла она.       Он сцепил челюсти, желание боролось с гневом. − Что? – зло рыкнул он на неё.       Он знал, что увидит на руке, он несколько месяцев подозревал, и теперь подозрения стали уверенностью.       Она ничего не ответила, он убрал ткань…       Отвратительно. Это сродни предательству. Рудольфус всего лишь наденет ей кольцо на палец, но это?       Она должна была принадлежать ему, единственная метка, которую она должна носить. А она пошла дальше и отметила кожу чужой магией. Человека без имени, лишенного чистокровного статуса Сириуса. − Что он может дать тебе, чего не могу я? – прозвучало так по-детски, что он сам понял ответ. Все и так понятно. Он всего лишь мальчишка, мелкий бунтовщик, у которого ни понятия долга, ни желания занять свое место на вершине иерархии, откуда он смог бы давить всех, кто ниже. − О, Сириус… − её шепот непривычно добрый.       Но он знал, что она могла быть и доброй. Ему было известно, сколь она щедра и преданна, когда любила.       Она попыталась обхватить ладонями его лицо и утешить, но он отстранился. Он не ребенок.       Он оттолкнул её руку, и её саму, чтобы наверняка. − Ты тупая сучка, − выдохнул он, и впился жадным поцелуем, прежде чем она успела ответить.       Хотя злиться на неё было очень сложно. Ему никогда не удавалось. Временами она выводила его из себя, но он всегда её прощал.       Он был вспыльчив и подолгу помнил дурацкие давние обиды. Он до сих пор ненавидел Эйвери за то, что тот сломал его игрушечного песика, когда им было по четыре года. Но Белла…       Он прикусил её губу, поцеловал в шею и принялся терзать соски. Каждый следующий укус нежнее предыдущего. Гнев, горечь и боль исчезали, уступая место любви, желанию и стремлению защитить.       Она вздрогнула, когда он опустил голову меж её бедер. Дотронувшись до её лона, он почувствовал её влагу. И пахла она божественно. Она пахла желанием.       Сладким, но темным. Запретным. Захватывающим.       Сириус опьянел еще до того, как впервые попробовал её на вкус. А когда попробовал… как, как отпустить её к алтарю? Как стоять и смотреть, как Сигнус вручит её Рудольфусу, будто Белла это вещь, которую можно взять и передать?       Её хриплый стон разрывал ему сердце.       Он исследовал её языком и пальцами. Он был так сосредоточен, что даже позабыл про собственное возбуждение.       Она была идеальна, как он и предполагал. Он не останавливался, полный решимости довести её до оргазма. Прежде у него никого не было, так что он не слишком рассчитывал на свои силы.       Зато он слышал, что языком заставить кончить проще.       «Берег ли я себя для неё?» − думал он, лаская её лоно пальцами и губами.       Сириус уверен: он запросто мог бы затащить кого-нибудь в постель. Девушки легко влюблялись в него, позволяли зажимать их в укромных местах в Хогвартсе. Но он никогда не пытался никого оттрахать, довольствуясь дрочкой, поцелуями, засосами и лапаньем.       Наконец, Белла кончила, запустив пальцы ему в волосы и сжав бедрами его уши. Она так громко кричала, что он уверен: наверняка кто-то слышал.       Но ему было все равно… Его волновало лишь, чтоб родители не вошли, когда он овладеет ею. Потому он не дал ей времени успокоиться. Её глаза были еще закрыты, грудь неровно вздымалась. Она пыталась отдышаться, когда он вошел в неё.       Конечно, он слышал шуточки старших студентов про «не найти лазейку». У Сириуса таких проблем не возникло. Нет, конечно.       Они созданы друг для друга. Они подходили друг другу, словно два фрагмента головоломки. Словно они одно целое.       Она открыла глаза, едва он прикрыл свои.       Блядь.       Она вновь застонала, он понимал, что должен быть с ней осторожнее, но ничего не мог с собой поделать. Её плоть притягивала, манила его.       Она обхватила его крепко, почти больно. В каком-то смысле это было блаженство. Туго натянутая внутри тетива вот-вот лопнет…       «Подумай о своей матери, − советовал Фрэнк другим парням. – Это успокоит».       Если Сириус подумает о матери… его мать похожа на Беллу, она даже говорила как Белла. Его мать – это Белла, которая ненавидела Сириуса вместо того, чтобы любить. Совет Фрэнка был бесполезен. − Посмотри на меня, − выдохнула Белла, и он подчинился.       Видимо, её взгляда достаточно, чтобы он не сошел с ума.       У неё самые красивые глаза в мире. Всякий раз, когда Сириус на неё смотрел, он в них тонул. Если внимательнее присмотреться, он мог даже разглядеть созвездия в глубине её темных радужек. Он видел себя на троне, с фамильным кольцом Блэков на пальце, сломанной короной на голове и руками в крови.       Вокруг темно, но он любит тьму. Там его место.       В башне Гриффиндора он частенько чувствовал себя чужаком, внутренний голос настаивал, что он должен был попасть в мрачные подземелья.       Иногда, когда Джеймс и Ремус рассуждали о том, что «правильно», Сириус испытывал зуд, как при аллергии. Внутренний голос шептал: «Правильно – то, чего ты хочешь. Ни больше, ни меньше».       Он не мог избавиться от этого голоса. Белла говорила, голоса умолкают, когда он рядом. Но когда он был рядом с Беллой, голос в его голове звучал все громче.       Он затихал лишь когда Джеймс громогласно травил байки в их спальне или общей гостиной. − Я люблю тебя, − сказала она. − Я люблю тебя, − сдавленно ответил он.       Ничего нового, они всегда признавались в любви. Сириус никогда никому не говорил, что любит, и не скажет. Но ей он признавался открыто, даже когда они ссорились и причиняли друг друга боль. Даже когда он пытался стать лучше, а она затаскивала его обратно во тьму, разрушая его потуги, ведь в Хогвартсе он пытался пробиться к свету.       «Ты меня погубишь», − думал он. Он знал это наверняка. Она была рядом в день его рождения и будет рядом в день смерти.       Это вполне логично, ведь только Блэк может убить Блэка.       «Только я могу её коснуться», − заявила Белла отцу, когда обсуждали, как избавиться от ребенка Энди. Убожество, которое они звали малышкой Дорой. Участь милой малышки Доры была предрешена с рождения.       Сигнус тоже Блэк, но Белла ответственно относилась к своим сестринским обязанностям. Она восприняла уход Андромеды как личное оскорбление, и решила, что именно ей уготовано кровью смыть последствия этого предательства.       И Сириус тоже уйдет. Он это знал. Ему было необходимо уйти, иначе он задохнется, тьма поглотит его легкие, сердце, разум. Ему нужно уйти, пока её не заклеймил никому не известный ублюдок.       Он знал, что о нем Белла скажет то же самое, что о малышке Доре. Скажет: «Только я могу его коснуться». Она решит, что его уход – её вина, и сочтет своей обязанностью положить конец позору, который он навлечет на их семью. − Я никогда никого не полюблю так, как люблю тебя, − сказал он. – И я прощаю тебя, − добавил он.       Она не спросила, за что. Они знали: лучше не просить друг у друга объяснений, когда они бормочут непонятные безумности. − Мой Сириус, − она притянула его к себе, чтобы поцеловать. – Моя самая яркая звезда.       Он решил уехать после её свадьбы. Чемодан уже в любом случае собран. А до тех пор он побудет Блэком. Перестанет думать и просто возьмет.       В конце концов, это его право по рождению.