Тело

Веритас закручивает винт, стоя перед зеркалом. Там, кажется, мелькает яркая улыбка мужчины, его рубиновая радужка отсвечивает медовым оттенком, пока ему в ответ отвечают неоновые. Они веселятся? Вот обнимаются и кружатся в танце, словно не собираются идти мыться, вот обычное утро, где каждый собирается на работу и нужно поскорее занять душ, чтобы не заснуть на полпути. Рацио моргает, и в комнате слышен механический щелчок. — Это всё ещё ты, — то ли сам себя пытается убедить, то ли кого-то ещё в этой комнате. Но здесь пусто. Веритас видит лишь полностью механический левый глаз, металлическая нижняя челюсть, которая вновь и вновь отваливается, в скуле справа зияет дыра, и кожа отслаивается слой за слоем. Вдох распирает грудную клетку, словно механизм костюма вновь приходит в действие и его сжимает в тиски. Рацио опускает вниз и сплевывает кровь. Она до сих пор течёт в нём? Но та кажется в тусклом свете чуть ли не зелёной, такого противного цвета, будто бы деревенская речка цветёт. Пальцы еле двигаются, но ему удаётся схватиться за кран. Ударит или не ударит током? Хороший вопрос, но Веритас не в силах это исполнить и проверить. Он вновь смотрит на себя в зеркало. Фиолетовые волосы сбились в кровавые колтуны, заячьи уши проросли в черепную коробку и стали едиными с ней. Одно согнуто, и плюшевая мягкая часть слетела наполовину, показывая обычную проволоку в виде каркаса. В шее виднеются дыры, металлические шурупы торчат в разные стороны, и их нужно затянуть, иначе голова норовит оторваться. Веритас не против, но он не умрет. Почему? Вопрос хороший и явно нужный. Рацио выходит из комнаты и шаркающими движениями направляется в другую комнату. Смерть для него понятие интересное, она стала его зависимостью, ему нужно было знать, что произойдёт, если не дать душе умереть. Теперь он расплачивается за грехи? Долго же придётся платить, столько аниматроников вышли неудачными, что уж говорить о удачных. Нога бьётся о катающийся столик, тот по инерции двигается в сторону, а Веритас сжимает до боли глаза. Точнее, чувствует лишь один глаз. Второй лишь чётко помогает проанализировать картину, заметить двигающуюся диаграмму из чисел на мониторе, которая с непозволительной скоростью мелькает. Авантюрин лежит на грязном операционном столе. Веритас обводит его немигающим взглядом, кашляет в кулак и поднимает с пола металлический протез. Заячий хвост при наклоне словно ввинчивается в поясницу, раздвигает позвонки и позволяет себе вольность остаться там навсегда. Рацио стонет. Рубашка пропитывается кровью, и это уже четвёртая за день. Скоро он перестанет изъявлять желание оставаться хоть в какой-то одежде, всё равно откуда-то в его теле продолжает поступать жидкость. Но, по сравнению с первыми днями его «смерти», сейчас её намного меньше. Рацио делает глубокий вдох, самыми кончиками касается колена Авантюрина и не чувствует. Он больше не тёплый, не покроется мурашками от прикосновений, не дёрнется в сторону от неожиданности, не засмеётся так же искренне и ярко. Веритас сжимает челюсти и, кажется, какой-то болтик выпадает на пол, но ему неважно. Ткань рубашки натягивается на спине, где часть костюма так и не получилось вытащить, и теперь мех полностью пропитан кровью, а оцинкованные прутья раздавили органы. Механизм щёлкает, Рацио вставляет ногу и подходит ближе к голове. У Авантюрина закрыты глаза, волосы мягкие, потому что Веритас не смог забыть свои ощущения от прикосновения к ним. Он должен был сделать его идеальным, и у него получилось. Новейшие протезы, написанная с нуля программа, даже если его мозг перестаёт понимать мир, конечности не слушаются, а тело разваливается. Веритас даже при таком раскладе воссоздаст Авантюрина по кусочкам своей прогнившей насквозь памяти. Пальцы проезжаются по животу и проскальзывают внутрь, где начинает неприятно ныть. Рацио душит в себе болезненный стон, потому что уже привык. Несколько кусков кишечника опадает на пол с ужасным звуком, механический глаз прослеживает траекторию и оценивает внутренности. Гнилые, как и души Веритаса. Его всегда интересовало переселение души из тела в неодушевлённый объект. Это возможно? Насколько неограничена человеческая душа в её истинном предназначении? Рацио успевает пожалеть о том, что когда-то задавал себе эти вопросы, но прощения не попросит. Не будет стоять на коленях и вымаливать ублюдские извинения за свои грехи. Он пытался дотянуться до горящей звезды, но та слишком не вовремя взорвалась, забирая его с собой в пламя. — Док? — Голос Авантюрина мурчащий и с нотками переживания. Веритас удивлённо вскидывает брови и морщится из-за этого. — Я тебя не включал, — взгляд ползёт по монитору, а Авантюрин в этот момент медленно поднимается и садится; его ноги не дотягиваются до пола, тело абсолютно голое, и Веритас смог повторить даже его клеймо с рубцами. Он сделал Авантюрина рабом своих желаний, тем, кем он никогда бы не хотел становиться вновь. — Я подключился к системе самостоятельно, — голос всё ещё с непривычки тусклый, будто бы не свойственные для искусственного интеллекта эмоции не могут поступить в нужное место. Рацио сжимает рукой волосы и тянет их назад, неосторожно касаясь заячьего уха. Оно уже не так сильно болит, с головной болью Веритас живёт почти всю свою жизнь, поэтому и после смерти может потерпеть. — А ты всё такой же… — Рацио не может описать, какой Авантюрин. Красивый? Да, определённо. Его малиновые радужки, которые теперь действительно подсвечиваются, обводят комнату, словно сканируют. Волосы настоящие, живые, не как у Веритаса с его кусками из непонятно чего. Интересный? О, с его нескончаемой удачей Рацио уже хотел вскрыть этот череп и пощупать мозг, осмотреть его на наличие пробелов и узнать наконец-то, из-за чего тот так удачлив. Но удача не та вещь, с которой нужно играть, они оба в этом убедились. Веритас отлично понимает, что его последнее убийство было ужасным. Убить ребёнка своего лучшего друга, спрятав её труп в мусорке рядом с магазином… Разве так поступает тот, кто совершил порядка двадцати убийств и ни разу не попался? Веритас просто сходит с ума. Его мозг разлагается на молекулы, растворяется в кислоте, но никак не остается в адекватном состоянии. А Авантюрин следует за ним везде. Всегда рядом, ни о чем не подозревает и продолжает обнимать, целовать, разговаривать на кухне за чашкой кофе с серийником. — Какой? — Наконец-то подаёт голос Авантюрин, и Веритас поднимает на него взгляд, облокотившись рукой на спинку стула и садясь в пол оборота. — Живой, — неожиданно произносит Рацио и прикрывает глаза. В Авантюрине не остаётся ничего живого. Веритас не виноват, он клянётся себе, что это просто судьба-злодейка наслала на него пелену из агрессии и страха. Ему стало страшно, что Авантюрин узнаёт, бросит его и посмеет сбежать. Больше не посмеет. Теперь тот кажется ещё более прекрасным. Кожа всё так же блестит и сверкает, словно он несколько минут назад был в ванной и использовал все уходовые средства Рацио, чтобы потом выйти и покрасоваться, какой он теперь чистенький. — Я помню, — тихо отзывается Авантюрин и хмурит забавно брови. Веритас прослеживает за этой дерганой мимикой и напоминает себе о том, чтобы доработать этот момент. Аккуратная босая нога тянется к Рацио, и тот обхватывает её пальцами, проезжаясь большим по торчащей косточке. Точнее, её имитации. — Но не злюсь… Слишком задумчиво произносит он, и Рацио срывается на громкий смех. Разорванную трахею сдавливает спазмами, лёгкие, кажется, слишком широко раскрываются, хотя Веритас не уверен, остались ли те ещё в своём привычном состоянии. — Я ведь лично создал половину твоих воспоминаний, не хотел, чтобы ты был, как те бездушные дети. Хотел, чтобы у тебя здесь были мы. — Рацио встаёт со стула и подходит ближе, касаясь головы Авантюрина. Они слишком разные. Он весь грязный, в крови и собственных выделениях из черт знает каких дыр, а Авантюрин с белоснежной имитацией кожи, сверкающим новизной корпусом и невинным взглядом. — Почему не оставил мои эмоции после того, как убил меня? — Я не знаю, что ты должен чувствовать после этого. Поэтому там у тебя большой пробел в программе. — Понятно, — тихо бубнит Авантюрин и выдыхает скорее на автомате, следуя из своих воспоминаний, ведь лёгких у него нет. Или есть? Он включался лишь два раза за всё своё существование в стенах этой комнаты. Хочется пойти вслед за Веритасом, который каждый раз сидит с ним несколько часов напролёт, а потом выключает аппаратуру и исчезает, замыкая дверь. Авантюрин тычется лбом в плечо, тянется пальцами к талии, и расстёгнутая рубашка очень странно висит на этом дырявом и израненном теле. Он смотрит на Рацио, который буквально пожирает его взглядом, и тело передёргивает само собой. — Ты испытываешь отвращение, — соглашается со своими доводами Веритас и отходит назад. — Нет, нет. Просто необычно. — Пытается оправдаться Авантюрин и хватает его за руку, возвращая обратно. Рацио теряет равновесие, падает на него, опираясь руками по обе стороны от худых бёдер, и теперь сам утыкается лбом в тонкое плечо. Авантюрин жмётся к нему, расчёсывает пальцами волосы и старается распутать колтуны. Веритас хочет вновь принять ванную со всеми прилегающими удобствами, прижать к груди Авантюрина и почувствовать его быстрое сердцебиение. Он хочет почувствовать его сладкий аромат, сцепить пальцы в замок, вновь оказаться в моменте, когда они становятся слишком близки. В воспоминаниях всё размыто, но Веритас отчётливо помнит тот вечер, когда они сидят на крыше их дома, укрывшись пледом. Небо, усыпанное такой же россыпью звёзд, как и родинки на теле Веритаса, ярко горят в небе. Авантюрин в тот момент мечтает о том, чтобы отправиться в путешествие вместе. Первый совместный отпуск или что-то вроде того. Он всегда говорит, что каждую звёздочку можно превратить в мечту, если зажмуриться и сильно-сильно поверить. Веритас тоже мечтает о звёздах. Но он мечтает их коснуться. Теперь же Рацио смотрит в пустое пространство, полное лишь теней, и осознаёт, что звёзды стали недоступными. В его грудной клетке нет ничего, что было бы похоже на сердце, которое словно горящий уголь. Авантюрин всё ещё продолжает дышать, хотя ему это не нужно, но Рацио не против, потому что так он кажется более живым. — Я скучаю по тебе, — к кому Авантюрин обращается? К Веритасу, что с недавних пор мёртв внутри него, или к этой его версии? Противной, ужасной, не различающей реальность и сон, у которой мозг даже не может нормализовать свое функционирование. Веритас вспоминает, как они вместе готовят ужин. Авантюрин всегда заставляет его смеяться своими смешными комментариями о рецептах, а затем беззаботными танцами между кухонными шкафчиками под неслышный ритм песни, которую только он мог услышать. Теперь кухня тиха, и он не может вспомнить, когда в последний раз сделал что-то обычное, как готовить. Собственный металл в мышцах хрустит при движениях, а в воздухе как будто повисает призрачная тень. — Я перестаю различать, где заложенная программа, а где ты. — Веритас хватает его за щеки и сжимает слишком сильно, отчего тот забавно морщит губы, превращая их в рыбьи. Авантюрин тянется назад и вырывается из дрожащих рук, которые он тут же обхватывает в свои. Перед глазами яркие силуэты их разговоров на балконе, пока позади ярко-красный закат. Авантюрин касается этого покрытого шрамами и дырами лица, притягивает ближе и жадно целует. Он быстро моргает, и его механизмы идеально смазаны, не то, что у Рацио. — Не думай об этом, — почти умоляет Авантюрин и старается отогнать от себя холодок одиночества. Веритас рядом с ним, никуда не убежит, никуда не денется и даже не сможет умереть. Не умрет ведь? Он бегло осматривает это гниющее тело и имитирует прикусывание губы. Рацио поднимает глаза в потолок, видя эту картину, потому что ему становится дурно от смешивающихся воспоминаний. Яркие образы пересекаются с болезненной реальностью, и он ощущает, как сердце то ли сжимается, то ли отрывается от артерий. Его бессвязная речь растворяется в воздухе, Авантюрин вновь хватает его за голову и тянет к себе, чтобы поцеловать. Рацио прикрывает глаза и маниакально улыбается, поддаваясь на уговоры воспаленного мозга. Авантюрин всё ещё хочет его целовать.