(Не)жить

Кажется, запах мочи и пота навсегда въелся в эту комнату, служа напоминанием о ушедших днях молодости. О ушедшей жизни двух человек, которые ненавидели друг друга почти так же сильно, как любили. Элисон сидела на потрепанном кресле, пружина которого уже давно перестала работать, и смотрела на еле держащиеся шторы, словно видела там всё и ничего одновременно. Юность, ушедшая без согласия. Жизнь, покинутая насильно. Одинокая лампа прогорела, оставив после себя лишь тьму, к которой так привыкла Эл. Её руки и ноги уже давно скованы заботами о ней, но стоило ей закрыть глаза, как тьма забирала Элисон к себе, показывая потерянное. Это был дар и проклятие в одном хрупком флакончике - смотреть на мир через закрытые глаза, ощущая себя там, в темноте, в своих забытых фантазиях лучше, чем в жизни, которая больше не имела вкуса. Хотя нет, он все же был. Жизнь Элисон ощущалось, как самый дешевый кофе из магазина за углом, и горькое послевкусие от таблеток, потому что уход за больным человеком превращает тебя самого в полумертвеца. Иногда в него добавлялся вкус крепкой водки, но потом она отгоняла его насильно рвотой, потому что уход за больным не позволяет тебе помутнение рассудка. Все эти запреты и заботы порождали это тёмное чувство, которое ты не должен чувствовать к человеку, с которого буквально вышел. Элисон не хотела ненавидеть мать и подавляла в себе это долгое время. Настолько долго, что оно стало частью её самой. Когда смерть пришла за матерью, Эл чувствовала абсолютное ничто. Она знала, что так будет. Она понимала. И она ждала этого. Кажется, человек привыкает к костям, когда его дают много-много лет подряд. Твои зубы уже привыкают грызть его, пытаясь вырвать хоть что-то, но в итоге гора от костей остаётся с тобой, а вот во рту пусто. Ты настолько сильно грыз, даже не понимая зачем, что не заметил, как зубы истончались и превратились в пепел, гоняемый ветром. И вот, когда ты не можешь продолжать даже привычное, тебе дают огромный кусок мяса. Сочный, тёплый и, наверняка, вкусный. Долгий голод даёт о себе знать, и сначала ты не знаешь, что делать. Сидишь и смотришь, ведь не привык. Ждёшь подвоха, но запах мяса забивает нос, и вскоре ты думаешь только о нем. Сидишь и смотришь, а потом резко берёшь в руки и толкаешь в рот, забывая об отсутствии зуб. Хочешь немного насладиться этим невероятным вкусом, но мясо идёт дальше, закрывая твои дыхательные пути. И вот, ты мёртв. Элисон сидела на сломанном кресле и чувствовала себя так же. Некрасивой, ненужной и бессмысленной. В чем смысл жизни, если этот смысл зарыт глубоко под землёй, не чувствуя ничего. Эл была для матерью стимулом жить, а мать стала для неё причиной не умереть. Последние несколько лет она видела в глазах матери лишь огромное сожаление и мольбу о помощи. Мольбу о смерти. Мама даже перед смертью была умнее Элисон и понимала беспомощность своего положения. Сначала Эл верила в чудо, верила в то, что все будет хорошо. Потом пришло время отчаянии, а её место скоро заняла ненависть. О, мамочка, ты не покинешь меня так скоро. Ты отняла у меня слишком много времени, чтобы я могла идти дальше. Мы оба утонули в этом болоте, и я хочу, чтобы ты страдала. Видела, как я умираю вместе с тобой, и страдала. Я уже давно мертва, мамочка, и мои чувства сдохли с той хризантемой, которую ты так берегла. Слишком поздно для сожалений, потому что это ты утянула меня за собой. Нужно было думать головой, а не телом, когда раз за разом травила себя, мамочка. Вот и все. Цветы вянут, утратив свое предназначение, и подобно им, Элисон больше не видела смысла существовать. У неё даже не было сил улыбнуться в последний раз, как в сопливых драмах, и закончилось все быстро, так, как она всегда хотела. Шторы все-таки упали на пол, открывая вид за окном. Солнце скрылось за тучами, боясь смотреть на девушку, которая привыкла к тьме. Теперь она всегда будет там, где ей хорошо.