Цветы в зеркале, луна в воде

Он бежал; бежал так долго, что необходимое для продолжения жизни — бега — дыхание огнём разъедало гортань; бежал так быстро, как только позволяли последние силы. Но то и дело в него вцеплялись чьи-то пальцы — в руки, в ноги, в плечи, даже в волосы — и остатки сил истекали тем быстрее, чем больше ему приходилось вырываться из хватки. — Отстаньте от меня! — закричал он, и собственный голос в ушах показался ему воплем загнанного зверя. — Оставьте меня в покое! Со всех сторон его окружали лица, лица без конца. Он их не видел — но знал, что людей слишком много. Он не знал, кто эти люди, были ли они вообще людьми, почему преследовали его, почему не давали пройти — но он знал, что как только он перестанет бороться и остановится, они затопчут его, не дадут ему больше сделать ни шагу. Он не знал, где он, — всё, всё вокруг него было стенами из чьих-то лиц и выползающих из толпы жестоких рук. Света не было вовсе, были только очертания и движения тел в темноте — и не было для него ничего страшнее этого. Его силы иссякали. — Пожалуйста! Я ни в чём не виновен! — взревел он, не зная даже, к кому именно обращался и зачем, ведь толпа его не услышит и не послушает. — Просто оставьте меня одного! Оставьте меня в покое! На последнем крике его дыхание закончилось. Остановки в долю секунды было достаточно, чтобы почувствовать на своей шее пару рук, сжимающих горло до удушья. А дальше — тяжесть в голове из-за невозможности вдохнуть и падение в небытие. Мэн Минчжу подхватывает Цзинь Юаня под руку, когда он в ужасе отдёргивает руку от стенок яйца. В этот раз ему удается не упасть — было бы неловко, если бы хрупкой Мэн Минчжу снова пришлось ловить генерала Лофу, словно изнеженную девицу, — но он с надрывом ловит ртом воздух, пытаясь согнать с шеи давящее ощущение незнакомых рук. Цзинь Юань в любой момент мог проснуться от этого кошмара — от испуга ли или от прикосновения Мэн Минчжу, — но следующее перерождение Дань Фэна, невинный ребёнок, после своей мучительной смерти не мог избавиться от этих повторяющихся снов, меняющих только декорацию и актеров, словно театр. На ум Цзинь Юаню приходит калейдоскоп. — Он всего лишь хочет покоя. Чтобы никто не тревожил его, — бормочет он себе под нос, ни к кому, в целом — ни к самому себе, ни к Мэн Минчжу, — не обращаясь. Он выпрямляется, и Мэн Минчжу, до этого поддерживавшая его, отстраняется. — Мне лучше просто оставить его вместо того, чтобы ворошить прошлое. — И вы думаете, что тем самым избавите его от боли? — вдруг спросила Мэн Мичжу жёстким и холодным тоном, которого раньше Цзинь Юань у неё не слышал. Он оборачивается и смотрит на неё: Мэн Минчжу держит руки в замке перед собой и сердито мнёт губы. «И тысячи лет будет мало, чтобы избавить это дитя от боли», — хочется ему сказать. — «Я могу лишь попытаться её облегчить». — Ты не понимаешь, Мэн-цземэй, — отвечает он наконец. — Он постоянно видит один и тот же сон, и из раза в раз его убивают, из раза в раз он просит оставить его— — Это вы не понимаете, зато я понимаю. Я тоже вижу грёзы Испивающего Луну, когда прихожу сюда, — неожиданно перебивает она его бормотание, словно отчитывающая его мама. — И я понимаю, что, когда он проснётся, ему будет страшно. Всех нас в первый день перерождения встречают те, кто нас любит. А у него не осталось никого, кроме вас. Вы уйдёте, и он будет совсем один. Никто не должен быть совсем один, особенно тот, кто напуган. К нему придут старейшины, судьи и владыки. Подумайте, генерал, этих ли людей хочет увидеть напуганный ребёнок? Она сердится: сцепленные кисти её рук с силой сжимают одна другую, и грудь вздымается от сбивчивого дыхания. Наконец Мэн Минчжу садится, берёт в руки инструменты и, не смотря на Цзинь Юаня, принимается соскабливать с наконец-то выросших вокруг яйца лепестков моллюсков. Скребок в её руках двигается так яростно, что под таким нажимом какому-то крабику не повезло внезапно отскочить от прятавшей его раковинки и оказаться в воздухе. Цзинь Юань ловит его одной рукой в полёте, чтобы кроха не разбил панцирь, ударившись об землю, и когда Цзинь Юань смотрит на ладонь, то узнает краба-вампира. Он опускает его на землю и ногтём подталкивает его подальше от рассерженной Мэн Минчжу. Вместо благодарности крабик пытается ущипнуть его за кожу. Когда Цзинь Юань садится рядом и помогает Мэн Минчжу с очисткой, они оба не говорят друг другу ни слова. Слова о покое голосом Дань Фэна, словно заевшая запись, крутятся у него в голове. Будешь три года совершать добродетельные поступки — мало кто об этом узнает, однажды совершишь дурной — так узнает вся Поднебесная. Теперь Дань Фэн никогда не найдёт покоя на Сяньчжоу; но может быть там, где его никто не знает, он сможет быть счастлив. — Мне понадобится время, — говорит он Мэн Минчжу, — чтобы сделать то, что я должен сделать. Много времени, и ещё больше работы вкупе с участившимися после сокращения сил видьядхара нападениями монстров изобилия, и ещё больше обивания лбом порогов высоких чинов, прежде чем он сможет добиться облегчения участи следующего перерождения Дань Фэна — если сможет. — Я напишу вам через двести лет, генерал. — Мэн Минчжу накрывает его руку своей маленькой прохладной ладошкой. — Тогда вы наконец-то сможете его увидеть. Для вас, долгоживущих, это небольшой срок. Но сейчас помогите ему там, где вы действительно можете, а я пригляжу за ним здесь. Цзинь Юань кивает и говорит, словно увековечивая в камне своё решение: — И через тысячу преград вода течёт в море. Что-то беспокоится в его голове, когда он покидает ущелье, беспокоится и крутится в разуме до конца наполненного делами и обязанностями дня. Только поздним вечером, погрузившись в горячую ванную, чтобы снять усталость в мышцах, он наконец-то понимает: вскоре после появления этого ребёнка на свет подойдет срок перерождения Мэн Минчжу — и она не сможет защищать Дань Фэна в его новой жизни. Он снова будет один. Бóльшая часть старейшин хотела соблюсти традиции видьядхара и, простив прошлые грехи Испивающего Луну и взяв на себя ответственность по воспитанию ребёнка, вырастить из него нового Верховного старейшину — ведь, в конце концов, они до сих пор не смогли избрать нового лидера, что обладал бы хотя бы половиной сил Дань Фэна. Судьи Комиссии Десяти Владык пресекли любые их попытки на право голоса. Один из судей съязвил, что старейшины уже воспитывали Верховного старейшину — и поглядите, что из этого вышло, так что теперь, пожалуй, владыкам стоит самим взяться за его обучение. Хватит со старейшин видьядхара и того, что Небесный Ветер убедил Альянс дать Дань Фэну переродиться, когда того надлежало попросту казнить. Цзинь Юань стоял в центре зала, сжимая в руках бумаги с заготовленными заранее материалами и идеями, оказавшимися бесполезными против внезапно высказанной с усмешкой злой шутки, которая быстро переродилась в общую идею всех судей Комиссии. Спор между народами пошёл на сто второй оборот. В результате ему и старейшинам удалось убедить Комиссию позволить Мэн Минчжу, как самому менее заинтересованному в политике лицу и как первой, кто увидит рождение ребёнка, дать ему имя по своему усмотрению, но больше Цзинь Юань не добился ничего. Цзинь Юань зарекается приходить в ущелье до тех пор, пока не сможет решить вопрос судьбы следующего перерождения Дань Фэна, будто бы возможность снова увидеть грёзы сокрытого в яйце зародыша об уединении и покое может поколебать его решимость. Проходит столько мучительных собраний в тайном, охраняемом рыцарями-ауруматонами зале, что Цзинь Юань в один момент бросает считать их число, как заключённые на долгие годы в тюрьме в один момент бросают вычёркивать обозначаемые чёрточками на стене месяца. В один день, после ещё одного истощающего спора с Комиссией Десяти владык, он просто бездумно идёт к яйцу, то ли ожидая случайно встретить там Мэн Минчжу и почувствовать её тихую поддержку, то ли чтобы напомнить себе, что всё это он переносит ради защиты живого ребёнка, который однажды проснётся и не поймёт, за что его хотят изжить с этого света. Мэн Минчжу Цзинь Юань не находит, но то, что она заботливо ухаживает за яйцом в его отсутствие, очевидно: даже в тени руин, где не греет солнце, очищенные стенки яйца с полупрозрачными чешуйками будто мерцают изнутри, и внезапно Цзинь Юань впервые — действительно — видит зародыш внутри, размером с мандарин — такой маленький, что Цзинь Юань мог бы положить его себе на ладонь. На непропорционально большой голове чуть светятся крохотные пенёчки рожек, и из-за недоразвитых ног чуть виден кончик хвоста. Зародыш уродлив. Он не имеет ничего общего с возвышенным обличьем Дань Фэна. Но Цзинь Юаню всё равно хочется дотронуться до него рукой и сказать что-нибудь тёплое — вместо этого его пальцы упираются в затвердевшие чешуйки яйца, и его уносит в очередную раздирающую грёзу. — Его больше нет, — отчаянный крик Дань Фэна острым клинком разрезал застывшее в тишине пространство. Грудь крепко обнимающего его человека, на которой Дань Фэн спрятал своё лицо, мало приглушила раздирающий звук рыданий. — Инсина больше нет. От него словно кругами расходился чистый, незамутнённый ужас вперемешку с горем. Дань Фэн сидел на дощатом полу в ломанной позе, словно в какой-то момент он не смог больше идти, упал и, сдирая колени и ладони, подполз к этому тёплому человеку, вцепился пальцами ему в ворот и спрятал от мира своё красное, опухшее от рыданий лицо за шторой белых волос. — Это я убил его, — прошептал он, не отстраняя лица, ловя дыхание ртом, потому что дышать, как обычно, уже не мог. Человек, которого он больше чувствовал, чем видел, ещё крепче прижал его к себе, пытаясь утешить — голову к груди, тело к телу. Прядь белых волос проскользнула по тыльной стороне ладони Дань Фэна. Он поймал её и сжал в кулаке. Из-за плача его дыхание становилось всё более поверхностным: после судорожного вдоха у Дань Фэна уже не получалось сделать выход, но лёгкие, эти тонкие мешки мягкой ткани, на мгновение всё же дали ему произнести: — Я больше его не увижу. Он падает на колени. Вцепляется в стенки яйца, на задворках своего никогда не прекращающего работу разума отмечая, что те стали уже совсем твёрдыми. Прислоняется к яйцу лбом, как будто бы магия видьядхара сжалится и позволит Цзинь Юаню пробраться в этот болезненный сон, утешить Дань Фэна и задать взбучку Инсину— как может тот просто сидеть? Бедное, измученное сознание уже не даёт Дань Фэну понять, в прошлом он или будущем; он плакал о смерти Инсина, прячась в объятиях самого Инсина. Но Цзинь Юань совсем, совсем не знает, как помочь Дань Фэну,— потому что тут он не может сделать ничего. Очередное собрание Комиссии Владык, старейшин и генерала кончается решением о пожизненном заключении следующего перерождения Дань Фэна под видом его обучения Десятью Владыками. Пришёл даже Небесный Ветер, но в его просьбе освободить ребёнка ему отказывают со словами «Мы уже удовлетворили предыдущее ваше прошение. Судьи поступили к предателю более чем благосклонно. К тому же многие жители Лофу будут возмущены, если после совершённого им греха он не пострадает немного в тюрьме и не подумает над своим поведением пару лет». Цзинь Юань беззвучно хмыкает себе под нос. Пару лет… Они хотят отобрать у ребёнка всю жизнь. Даже если когда-то его выпустят хотя бы к собственному народу — поблажка, которую Комиссия вряд ли даст, — тот, кто с рождения не видел ничего, кроме стен камеры, и не имел иных собеседников, кроме молчаливых ауруматонов-тюремщиков, не вырастет в здравом духе и теле и не сможет существовать наравне со всеми. — Я также прошу старейшин направить смотрительнице Мэн Минчжу приказ, в соответствии с которым она должна дать зародышу имя до конца этого месяца, — объявляет судья, назначенный по воле Комиссии главой обсуждения на сегодняшнем собрании. — Неудобно в отчётах постоянно прописывать «следующее перерождение Верховного Старейшины видьядхара Дань Фэна» вместо имени. Сначала жижа, теперь — помеха при написании бумаг. Кажется, Цзинь Юань единственный здесь помнит, что не так давно Дань Фэн был живой душой с бьющимся и чувствующим сердцем и множество видьядхара и людей поклонялись ему. На этом собрание заканчивается. Некоторые сбиваются в группки и обсуждают приговор, некоторые тут же торопятся прочь. Цзинь Юань остаеся сидеть — настроения пробиваться у выхода у него нет. Один из старейшин проходит совсем рядом с его местом, тихо бормоча на языке видьядхара что-то, что Цзинь Юань приблизительно переводит как «Какого n͜äṅͅü͝k͐ä надо было таскать нас на сто, she͟ißeͅ, заседаний, если всё равно решили так, как выгодно этой ḟ̀ot́zènle͡c͝k͈e͗r͑ȩ͞ Комиссии?». Цзинь Юань не может с ним не согласиться. В конце концов, сто лет его усилий не дали никаких плодов кроме разрешения Мэн Минчжу назвать ребёнка. К нему подходит одна из судей. Она напоминает ему призрак: лицо её застывшее, неживое, взгляд ни на чём не сосредоточен; кожа такая бледная и тонкая, что через неё можно разглядеть венки и сосудики на обнажённых руках и ногах. Окажись они в темноте, её тёмное платье слилось бы с темнотой, оставив взгляду только белизну кожи, и по незнанию Цзинь Юань принял бы её за призрак девушки, убитой путём расчленения. — Генерал, я принесла вам протокол заседания, — произносит она монотонно, протягивая ему свиток — чтобы не допустить утечки данных, Комиссия Десяти Владык запрещает вести документацию при помощи нефритовых счётов. Когда он берёт свиток с одного конца, судья, не выпуская его из рук, внезапно так же ровно продолжает: — Соболезную, что вам не удалось отстоять своё прошение о сокращении срока заключения. — Как бы ни старался водопад течь вверх, он все равно будет низвергаться вниз, — от неожиданности Цзинь Юань отвечает чуть невпопад. Дело было не в том, что его силы ограничены; дело было в том, что его возможности жёстко ограничивают судьи Комиссии. — Однако, мне кажется, заключение в тюрьме всё же лучше изгнания с Лофу. Будучи заключённым, ты всё ещё сохраняешь надежду вернуться к привычной жизни. Но тому, на кого наложили кару изгнания, придётся покинуть родные края. Её слова такие странные, такие внезапные. Она пришла выразить соболезнования, только чтобы поиздеваться и сказать ему, что приговор Комиссии — лучшее решение для Дань Фэна? Цзинь Юань поднимает на судью глаза — и на этот раз её взгляд сосредоточен. Сосредоточен на нём. Она ждёт. Ждёт, что он поймёт. И он понимает. Да, будучи заключённым, ты всё ещё сохраняешь надежду вернуться к привычной жизни — но ребёнка будут держать в тюрьме всю жизнь, все семьсот лет, у него не будет того заветного дня, которого ждут все заключённые. Не будет у него, выросшего в четырёх холодных каменных стенах, и «привычной жизни». Но если будет издан приказ об его изгнании с Лофу — приказ, который полномочия генерала дозволяют Цзинь Юаню издать — это будет значить, что его нельзя содержать даже в тюрьме. Будущее перерождение Дань Фэна выгонят искать себе новый дом в бескрайней Вселенной — хотя можно ли называть это новым домом, если у этого ребёнка нет ничего, кроме застылой камеры под водами Ущелья? Если Цзинь Юань изгонит новое перерождение Дань Фэна с Лофу, он потеряет свой шанс восстановить с ним хоть какую-то связь — но у молодого видьядхара появится хоть какой-то шанс на счастливую жизнь. — И через тысячу преград вода всё равно течёт в море, — отвечает Цзинь Юань судье так же, как когда-то Мэн Минчжу. Она отпускает другой конец свитка, тот полностью переходит к Цзинь Юаню и, кивнув на прощание, женщина уходит. Их разговор длился несколько секунд; за гулом обсуждений и общей толкотнёй никто не обратил на них внимания. Мысленно Цзинь Юань просит прощения у почившего Тэн Сяо за то, что собирается первый и единственный раз злоупотребить своими полномочиями. Цзинцзу, его новая личная секретарша, найденная лично себе на смену вышедшим в отставку секретарём Тэн Сяо, своим восхищением Цзинь Юанем напоминает ему его самого в детстве, смотрящего горящими глазами на выпады меча Цзинлю и облачные гимны Дань Фэна. — Я принесла вам бумаги от госпожи Мэн Минчжу, — со стороны могло бы показаться, будто ребёнок с гордостью говорит родителю, что выучил уроки; Цзинь Юань с лёгкой тревогой думает, через сколько Цзинцзу разочаруется в его трудолюбии. — И… Она ещё попросила передать Вам домашние сладости. Наверное, дипломатический жест от видьядхара? — Наверное, — уклончиво отвечает Цзинь Юань, пока Цзинцзу аккуратно выкладывает ему на стол корзиночку с яичными пирожками и несколько исписанных по-детски кривоватыми иероглифами листов бумаги. Друзьям нет необходимости в таких жестах, а если бы угощать вышестоящего по статусу было традицией видьядхара, то с частотой их аудиенций в Обители божественного предвидения Цзинь Юань за неделю смог бы один раз заполнить свой холодильник. Но никто уже давно не готовил ему домашние сладости — с того дня, как мара забрала его мать, — и потому, когда он наконец приходит после работы домой, он с удовольствием садится пить с ними чай. Полномочия Цзинь Юаня и Совет старейшин дозволяют ему запрашивать у Мэн Минчжу сведения о развитии зародыша под её присмотром. Пока обязанности всё больше и больше погребали Цзинь Юаня под собой, не оставляя ему времени и сил на встречи в Ущелье, у них с Мэн Минчжу образовалось что-то вроде традиции — раз в год он отсылал запрос на отчёт, она отвечала бумагами о благосостоянии следующего перерождения Дань Фэна, пусть и в форме обезличенного отчёта. Они будто давали другу знак: «Я здесь. Я жду». Цзинь Юань откусил один из пирожков. Солнечное желе из начинки сладостью растаяло у него во рту; вместе со вкусом яичного крема к нему пришло послевкусие утешения и заботы. По меркам долгоживущих, Мэн Минчжу была не слишком образована: писать научилась самостоятельно, без учителя каллиграфии, и её иероглифы были такими же кривыми, как у маленького школьника; на языке людей Лофу говорила нескладно, а из литературы знала только произведения видьядхара и несколько легенд о Повелителе Небесной Дуги. Но она обладала способностью успокаивать Цзинь Юаня просто своим присутствием. Пока он, отпивая улун и бегая глазами по строкам отчёта, радостно уминал яичные пирожки, казалось, будто она сидит рядом с ним. Он подумал о том, что Мэн Минчжу баловала бы следующее перерождение Дань Фэна, будь у неё такая возможность, — но внезапно начинка последнего пирожка в корзинке, лежащего в самом низу, оказалась на вкус как бумага и отказалась жеваться. Цзинь Юань вытащил прикушенную зубами, сложенную вчетверо, так, чтобы она влезла в пирожок, крохотную записку. «Завтра ночью придите к Алтарю моления к дракону. Спрячьтесь и ждите меня там. Придумайте ребёнку имя — так будет правильно». Он делает точно, как она сказала. Ему приходится прождать до ши Быка, прежде чем он слышит её тихие шаги и шёпот, зовущий выйти из его укрытия. — Мэн-цземэй, — говорит он тихо, — спасибо за угощение. Цзинь Юань ожидает увидеть на её лице приветственную полуулыбку, мягкую и такую привычную, но вместо этого между сведёнными бровями Мэн Минчжу бегут складочки. Он никогда не видел её такой серьёзной. — Генерал, — твёрдо говорит она. — Пообещайте мне, что то, что я вам сейчас покажу, вы не покажете больше никому и никому об этом не расскажете. За это меня могут подвергнуть тому же наказанию, что и Верховного старейшину. Цзинь Юань застывает в недоумении. — Что ты сделала, Мэн-цземэй? — выпаливает он, но тем же непоколебимым тоном она повторяет: — Пообещайте. Времени обдумать просьбу нет, но Цзинь Юань и не колеблется. Отступать уже поздно. Да он и не станет. — Обещаю, — тихо произносит он, склоняя перед Мэн Минчжу голову. — Как я могу предать тебя после всего того, что ты для меня сделала? Тогда на её лицо возвращается полуулыбка, но напряженные мышцы у уголков рта и морщинки между бровей говорят сами за себя. Кивком головы она указывает их путь и без слов призывает следовать за ней. Цзинь Юань повинуется. — Последние сто лет я выращивала здесь коралл. Вон тот. — На ходу она показывает пальцем на огромный коралловый риф высотой почти в три чжана и шириной в один инь. Цзинь Юань посещал Алтарь всего несколько раз, во время жизни Дань Фэна, и не мог сказать, изменилось тут что-то с последнего раза или нет. Кораллов тут много, от крох до древних, превышающих размерами коралл Мэн Минчжу. В темноте они переливаются мягким сиянием от голубого к сиреневому, от сиреневого к розовому, и тот риф, на который указывает Мэн Минчжу, ничем не выбивается из общей гармоничной картины, ничем не привлекает к себе внимания. — Он достаточно большой, чтобы я сумела сделать через него тоннель к руинам дворца, — продолжает она, не прекращая их путь к кораллу. — До руин дворца? — вмешался Цзинь Юань. — Но, Мэн-цземэй, ведь это невозможно: тоннель должен был бы идти под водой, потом под землями ущелья— — Он и идёт. Отсюда коралл уходит на дно океана, дальше тянется под Ущельем. В Ущелье в руинах дворца, возле яйца Верховного старейшины, я вырастила ещё один коралл. Более маленький. Это выход из тоннеля. Цзинь Юань неверяще таращится на Мэн Минчжу, будто ребёнок, которому только что сказали, что Луна на самом деле не светится, а отражает свет Солнца. — Как? — наконец бормочет он. Когда они подходят к подножию рифа, она делает плавное движение рукой. На кончиках её пальцев мерцает лазурью энергия ци. Цзинь Юаню знакомо это свечение. — Я знаю несколько облачных гимнов. Совсем простых, не таких, как у Верховного старейшины, но вырыть ими землю я могу. Цзинь Юань любил Мэн Минчжу, как любят старших сестёр или подруг по учёбе; но всё это время он считал, что она простая женщина народа видьядхара. Он не мог догадаться, что она владеет их чарами. Для большинства драконорождённых был непосилен даже один облачный гимн — а Мэн Минчжу владела несколькими. Это было ничтожно мало по сравнению со старейшинами, которые могли сотворить пару сотен облачных гимнов, и Дань Фэном, знавшим более двух тысяч, но очень много по сравнению с обычным представителем их народа. Полипы рифа начинают шевелиться, будто потревоженные, и расступаются — перед ними появляется проход, места в котором хватит для высокого мужчины. Он уходит во тьму, но Мэн Минчжу уверенно делает шаг вперёд, а Цзинь Юань, будто утёнок, идёт за ней. Он ступает на мерцающее сиреневым дно тоннеля. Оно оказывается нетвёрдым, упругим, качается под ним, будто батут, — от неожиданности Цзинь Юань теряет равновесие и чуть было не падает на Мэн Минчжу, спасает только военная натренированность. Вход за ними зарастает полипами. Цзинь Юаню всё это напоминает сказки о гигантских пожирающих людей червях: вот они заходят прямо в кишку монстра, и тот захлопывает за ними рот. Но Мэн Минчжу абсолютно спокойна, не теряет ни телесного, ни душевного равновесия. Они продолжают путь. — Я не имею права помогать кому-то проникнуть в Ущелье без контроля старейшин, поэтому нельзя, чтобы кто-то о нём узнал, — продолжает объяснение Мэн Минчжу, пока они идут вглубь. В этом туннеле нет угнетающей темноты — его стенки фосфоресцируют крохотными моллюсками, волнами переливающими свою окраску то в синий, то в лунный, то в лавандовый, но холод в нём пробирает до костей и прожилок. В конце концов, они постепенно спускаются в толщу океанических вод, пойдут по самому дну, где не может выжить даже долгоживущий, но зато выживают жуткие в своём уродстве глубинные обитатели. Цзинь Юаню даже немного жаль, что он не может их увидеть сквозь стенки туннеля. — Тогда зачем ты лезешь в драконью бездну? Ведь я прихожу в Ущелье, имея на это разрешение Совета старейшин и Комиссии Десяти Владык, зачем нам тайный лаз? Какое-то время они идут в темноте. Цзинь Юань не торопит Мэн Минчжу с ответом. Когда она наконец говорит, его опасения подтверждаются: — Вы ведь знаете. Возможно, моё перерождение начнётся раньше раскрытия яйца. Если это произойдёт, ухаживать за яйцами станет Шао Шуфэн. Из Комиссии по алхимии за вашими визитами тайно следил старейшина. Он записывал даты, время и сообщал мне о каждом Вашем отплытии из Комиссии по алхимии в Ущелье. Я должна была следить за вами, пока вы в Ущелье, не давать вам взаимодействовать с зародышем. Вам нельзя было видеть его грёзы, и я должна была быть рядом всё время, пока вы возле яйца. — Ты не послушала, — его собственный голос показался ему хриплым, скрипучим. В горле опять стоял ком. — Я понимала ваши страдания. Но Шао Шуфэн не знает тоски сердца, она не даст вам сделать шагу без неё. Если я усну раньше… этот проход — ваш тайный путь к Верховному старейшине. Он запомнит Вас и откроется только вам. Через триста лет проход зарастёт кораллами, но ребёнок к тому времени уже проснётся. Долгое время Цзинь Юань не находит в себе силы говорить. — Ты рискуешь всем, — наконец выдавливает он, — ради меня. Внезапно Мэн Минчжуэ рассерженно фыркает. — Я рискую всем, — говорит она твёрдо, даже зло и немного заносчиво, — потому что я не согласна с приговором. Потому что я хочу делать то, что правильно, и уснуть без сожалений. Потому что… Потому что я в долгу перед Верховным старейшиной. Он спас мою Янь Хайлань и не дал ей умереть без возможности переродиться. Я пытаюсь спасти вас. Всё в этом мире должно обращаться по кругу. Она неумело переводит тему, начиная расспрашивать его о работе, об отражении атак борисинцев, о его любых лавочках в Центральной гавани и Переулке ауруматонов. Он рассказывает ей о своей новой секретарше Цзинцзу и о том, как она приняла яичные пирожки за дань обычаям видьядхара, о том, что теперь последнее слово техники по доставке посылок — механические журавлики, о новом и популярном у молодых людей чае с забавными шариками, которые липнут к зубам, а отковырять их пальцами, когда ты генерал в Обители божественного предвидения, нельзя, и приходится терпеть до самого дома. — Вы придумали ему имя? — спрашивает вдруг Мэн Минчжу. — Да. Но, может, у тебя тоже есть какие-то идеи? Мэн Минчжу останавливается и смотрит на него, как будто вот этот-то разговор, а не рассказ о её преступлении правил ради Цзинь Юаня с риском подвергнуться казни, действительно стоит её внимания. — Только одна. Вэй Юншэн. «Вечно живой». Ваш вариант? Цзинь Юань немного мнётся. — Дань Хэн. Вечность между небом и землей. Знаю, что не слишком вяжется с киноварью… — Зато очень похоже на Дань Фэна, — вставляет Мэн Минчжу. Как наказанный щенок, Цзинь Юань опускает голову. Он жесток: он не может отпустить Дань Фэна. Противореча сам себе, пытаясь дать ребёнку свободу, он тем самым обрекает его в оковы прошлого имени. Но разве «Хэн» это не то, чего хочет это перерождение Испивающего Луну? Покоя, по которому не будет бежать рябь его греха, счастья, пусть и достижимого где-то в чужом небе и на чужой земле? — Но звучит лучше Вэй Юншэна. Значит, будем называть его Дань Хэн, — миролюбиво добавляет Мэн Минчжу. В полутьме Цзинь Юань видит её улыбку. Она берёт его под руку, и на этот раз они идут к выходу вместе. Он может разглядеть ноготки, маленькие рожки и то, что у малыша волосы такие же чёрные, как у Дань Фэна. Теперь зародыш похож на трёхлетнего ребёнка маложивущих — худенький и хрупкий, непохожий на тех детей, которых привык видеть Цзинь Юань на Лофу. Он знает, что это потому, что яйцо скрыли от солнечного света, исторгли с холод и тени руин, и он злится, но ничего не может с этим поделать. В своих собственных грёзах он видит, как этот ребёнок начинает бегать, играть, тормошит взрослых за полы одежды, — только всё это лишь грёзы. Как только раскроется яйцо, Мэн Минчжу — или Шао Шуфэн — заставят отдать малыша Десяти Владыкам. Те спрячут его в темнице, и до тех пор, пока Цзинь Юань не сможет осуществить задуманный план с изгнанием, в его силах будет только бороться за возможность увеличить размеры тюремной камеры да приносить малышу игрушки и книжки. — Вы дотронетесь до него? — спрашивает Мэн Минчжу с опаской. Она видит его состояние, но Цзинь Юань не может упустить этот возможно последний шанс. — Его больше нет, — отчаянный крик Дань Фэна острым клинком разрезал застывшее в тишине пространство. Грудь крепко обнимающего его человека, на которой Дань Фэн спрятал своё лицо, мало приглушила раздирающий звук рыданий. — Инсина больше нет. От него словно кругами расходился чистый, незамутнённый ужас вперемешку с горем. Дань Фэн сидел на дощатом полу в ломанной позе, словно в какой-то момент он не смог больше идти, упал и, сдирая колени и ладони, подполз к этому тёплому человеку, вцепился пальцами ему в ворот и спрятал от мира своё красное, опухшее от рыданий лицо за шторой белых волос. — Прошу, не уходи, — задыхался он сквозь рыдания. Его дыхание поверхностное: после судорожного вдоха у Дань Фэна уже не получалось сделать выход, но лёгкие, эти тонкие мешки мягкой ткани, на мгновение всё же дали ему произнести: — Его больше нет. Никого, кроме тебя, больше нет. Человек, которого он больше чувствовал, чем видел, всё ещё держал его одной рукой — ладонь другой он положил Дань Фэну на лоб, словно в традиционном приветствии видьядхара. Дань Фэн поднял на него взгляд. Золотые глаза человека смотрели на него с любовью и лаской. Он чуть улыбался, пытаясь заразить этой улыбкой Дань Фэна, и от этой улыбки родинка под глазом делала его похожим на игриво прищурившегося лиса. Дань Фэн пытается улыбнуться ему в ответ. У него выходит криво, ломано; гипервентиляция лёгких душит его, словно он вот-вот потеряет сознание. Человек снова обнимает его, ещё крепче, чем раньше, и прячет его лицо у себя на груди. — Спи, мой милый цветочек жасмина, Спи, мой милый цветочек жасмина… Голос бархатный, пряный, в нём есть и игривость, и серьёзность. Его звук подсказывает Дань Фэну, что когда-нибудь всё будет в порядке. Усилием воли Дань Фэн пытается задержать дыхание, потом выровнять его. — В душистом саду мой цветочек жасмина Прекраснее всех, ни с чем не сравнимый… Грудная клетка ноет от рыданий, но когда они постепенно утихают, на место боли приходят усталость и облегчение. Дышать носом тяжело, он заложен; мокро и все ещё чуть рвано, Дань Фэн осознанно делает глубокие вдохи и выдохи ртом. Три секунды на вдох, три на выдох. Под нежную детскую песенку… — Дай же мне тебя нежно на руки взять… … Дань Фэн мирно засыпает. Сцена из грёзы повторяется в реальной жизни. Цзинь Юань падает на землю, ударяет по ней кулаком. Заглушая крик, эту же ладонь он подносит ко рту и прокусывает её до крови, но даже так он кричит, а потом начинает рыдать, не видя и не слыша уже ничего. Дань Хэн помнит его лицо. Помнит его голос. Помнит Цзинь Юаня. Надеется, что Цзинь Юань будет с ним рядом — последний любящий его человек. А Цзинь Юань собирается изгнать его, чтобы дать ему свободу. Мэн Минчжу, прижимая его голову к своей груди, гладит Цзинь Юаня по спине. Цзинь Юаня будит звук. Сквозь сон он понимает, что этот звук ему знаком, что он требует его внимания, и усилием воли Цзинь Юань заставляет себя открыть глаза. Звонит телефон, и прежде, чем Цзинь Юань успевает разозлиться, он одергивает себя мыслью о том, что с момента его становления генералом никто и никогда не решался побеспокоить его во время сна. Подскакивания посреди ночи по звонку или крику в казармах стали далёким, расплывчатым воспоминанием из проведённой в рядах облачных рыцарей юности. Звонок в третьем часу ночи самому генералу Лофу мог значить только что-то очень срочное и важное, и поэтому Цзинь Юань приподнимается на постели, протягивает руку, выхватывает из темноты ослепляющий прямоугольник света и, до боли щурясь, пытается разглядеть на экране имя. Она почти всегда была на рабочем месте — поэтому, пусть они и записали номера друг друга при знакомстве, в них не было нужды. Если он хотел ей что-то сообщить, он посылал к ней с официальным письмом свою новую подопечную Цинцзу; если хотел что-то спросить лично — шёл сам. У неё же к нему почти не было ни просьб, ни вопросов: только сочувствие тоскующей души другой тоскующей душе. И поэтому Цзинь Юань точно знает, что значит этот звонок. По телу бегут иглы болезненного страха, и руки и ноги, казалось, не знают, что предпринять. Цзинь Юань решает начать с самого простого: он прислоняет телефон к уху. — Мэн Минчжу, — говорит он тихо в трубку вместо приветствия. — Кто-нибудь знает? — Нет, — её голос мягкий и ровный, тихий, словно она боится разбудить. — Это против правил. — Она должна сообщить старейшинам сразу же, как найдет раскрытое яйцо видьядхара. Особенно, если этот видьядхара – Испивающий Луну. — Тебя могут— Она его перебивает. — Да. — И добавляет тут же: — У нас есть два часа. Потом мне придется сказать. Идите по тоннелю. У нас — не у него. Теперь её сердце тоже страдает. — Я приду. Пожалуйста, подожди. Ночная охрана не слишком-то хороша и её надо усилить, понимает Цзинь Юань из того, как легко он обходит все места патрулей, но сейчас это ему на руку. Даже в лодку, отчаливающую от Комиссии по алхимии, он забирается без труда и без зазрения совести за легкие точные удары по затылкам двух рыцарей у причала. Не стоит дремать на посту — на месте генерала мог быть кто угодно кровожаднее. Он боится пересечься с кем-то из видьядхара в ущелье, ведь тут он не знает ни порядка патрулей, ни особенностей ночной местности, но большой коралловый полип на Алтаре моления к дракону будто узнает Цзинь Юаня и тут же разлепляет слои своих фиолетовых клеток, похожих на губку, открывая путь в тайный тоннель Мэн Минчжу. Быстро шагая в темноте по до смешного пружинистой поверхности под ногами, Цзинь Юань чувствует скручивающий живот страх, от которого тошнота стоит в горле комом, и он никак не может этот ком из горла убрать. Что, если он совершает ошибку? Зачем Дань Хэну его видеть — чтобы что? Чтобы Цзинь Юань взял его на руки, чтобы дал надежду на любовь и семью, а потом тут же стал его заточителем? Как эгоистичен и безжалостен Цзинь Юань в своём желании увидеть Дань Хэна перед тем, как его у него отберут. Снова. Цзинь Юань стискивает зубы так сильно, что сводит мышцы в щеках. У него уже есть план, повторяет он себе, и этот план сработает — но старейшинам и Комиссии Десяти владык нужно время. Всем, всем вокруг него нужно время, и ему, Цзинь Юаню, нужно время, но всем оно нужно, чтобы выплеснуть злость и ненависть, чтобы отыграться на беззащитном существе, а Цзинь Юаню оно нужно, чтобы заслонить этого ребёнка собой от всех ударов и плевков, насколько это возможно. Дань Хэн будет его ненавидеть, он знает, но Цзинь Юань убеждает себя в том, что сможет успокоиться и стать счастливым, когда освободит Дань Хэна, ведь Дань Хэн — Дань Хэн сможет быть счастлив. Счастлив вне ущелья, вне Лофу, вне Сяньчжоу. Без Цзинь Юаня. Он врёт себе. Он уходит в свои мысли так глубоко, что когда тоннель вдруг открывается снова, Цзинь Юань чуть спотыкается. Мэн Минчжу провела тоннель так близко к яйцу Дань Хэна, насколько это возможно. Цзинь Юань тут же видит её, сидящую на голом каменном полу, испачканном в мерцающей сиреневой слизи. Она сочится из надорванного яйца, из небольшого отверстия ближе к центру. В покрывало, которое Мэн Минчжу обычно стелет себе под колени для работы, завёрнут малыш. Она держит его одной рукой, словно баюкая, а другой прижимает черноволосую головку к груди; из глубины ущелья ощутимыми порывами рвётся холодный воздух, и Мэн Минчжу закрывает собой от этого пронизывающего ветра мокрое голое тельце, пытается его согреть. Цзинь Юань садится перед ней на колени, склоняется, и пусть ветер треплет их волосы, им удается немного заградить от него Дань Хэна. Из покрывала видно только голову, плечи и руки. Дань Хэн, понимает Цзинь Юань, слишком маленький для достигнувшего нужного срока видьядхара — в других готовых к раскрытию яйцах дети были больше. Сильнее, плотнее, а с Дань Хэном в руках даже худенькая Мэн Минчжу кажется дородной. — Он спит? — спрашивает Цзинь Юань почти шёпотом, едва громче ветра. Глаза Дань Хэна закрыты, но под веками движутся глазные яблоки. — Он замёрз, — тихо отвечает ему Мэн Минжу. — Сил хватило только на то, чтобы выбраться. Пульс очень медленный. Возьмите его, я попробую растереть. Всю дорогу сюда Цзинь Юань обещал себе, что не коснется Дань Хэна, как не касаются в родильных домах оставленных детей, — но разве смог бы он, на самом деле, так поступить? Цзинь Юань не знает, плакать или смеяться: опасная для жизни Дань Хэна ситуация дает ему карт-бланш. Он сможет соврать в свое оправдание старейшинам, десяти владыкам — и, самое главное, самому себе — что у него не было другого выбора: ребёнок умирал, и надо было помочь. Сможет соврать, не сказав никому, что все эти шестьсот лет он мечтал о возможности в эти краткие мгновения до того, как вода спадёт и камни обнажатся, подержать свою любовь в последний раз. Мэн Минчжу пытается руками согреть тело Дань Хэна, растирает его, и Цзинь Юань вдруг понимает, что это неправильно. Их, как солдат, учили оказывать первую помощь; замёрзшего нельзя растирать, его нужно перенести в тёплое место. Но Мэн Минчжу не может об этом знать — ей никогда не приходилось отогревать ребёнка, ведь все остальные яйца видьядхара находятся на солнечных, более тёплых местах, никому из новорождённых не приходится начинать свою жизнь в мрачном зале с фресками, в который задувает пронизывающий ветер. И перенести в тепло Дань Хэна не получится — тогда о нём тут же узнают. Так лечить умел только Дань Фэн, думает Цзинь Юань, начиная потихоньку передавать Дань Хэну свою ци, заставляя её циркулировать по его духовным каналам, отогревать замёрзшее тельце. Это Дань Фэн был лекарем и воином, это он мог использовать энергию ци и в бою и после боя. Цзинь Юань не успел узнать у него больше о врачевании, и сейчас он боится, что вольет слишком много энергии для такого маленького тела. Он не думал, что ему это пригодится. Он думал, что Дань Фэн всегда будет рядом. Мэн Миньчжу, кажется, понимает, что он делает, потому что оставляет свои попытки. Она плотнее прижимает к телу Дань Хэна покрывало и держит пальцы на шейной артерии, замеряя пульс. — Ему лучше, — поднимает она на Цзинь Юаня взгляд, и они оба немного выдыхают. — Давайте ещё. Он пока немного сонный, привыкает к миру вне яйца. Цзинь Юань старается почувствовать, как энергия течёт по ещё не полностью развитым духовным каналам Дань Хэна, но из-за нехватки опыта получается уловить только движение ци возле сердца. Это самое главное, пытается успокоить он себя. Пока бьётся сердце, Дань Хэн будет жить. Пока будет жить Дань Хэн, жизнь Цзинь Юаня тоже будет иметь смысл. Из-за того, что он сосредоточился на передаче ци, Цзинь Юань не замечает, как Дань Хэн открывает глаза. От неожиданности он вздрагивает, когда Мэн Минчжу со словами «Он в порядке» касается его плеча, и тогда Цзинь Юань наконец по-настоящему смотрит на малыша в своих руках. Для него Дань Хэн весит не больше игрушки. Его кожа тонкая, бледная, как у фарфоровой куклы, и кости тоже кажутся фарфоровыми — до того он маленький и хрупкий, и Цзинь Юань боится сжать его слишком сильно. Его волосы ещё влажные от слизи из яйца, и Мэн Минчжу пытается высушить их свободным краешком покрывала. Они такие же чёрные, как у Дань Фэна, и крохотные забавные рожки того же прозрачно-лазурного цвета. Но глаза у Дань Хэна другие. Более светлые, более прозрачные. Глаза Дань Фэна были цвета бушующего моря, горели изнутри сокрытой силой Верховного старейшины — глаза Дань Хэна напоминали цвет воды в чистом спокойном пруду, где поверхность воды лишь иногда вздрагивает от движений карпов кои. Только в этот момент Цзинь Юань окончательно понимает, что Дань Фэна больше нет и не будет никогда. Но он всё равно улыбается ребёнку, потому что его сердцу, кажется, всё равно, кто перед ним — Дань Фэн или Дань Хэн, и оно готово любить их обоих. Цзинь Юань старается не думать о том, что через час Мэн Минчжу придётся отнести малыша к старейшинам, а ему придётся возвращаться в Обитель; о том, что ему придётся попросить Фу Сюань временно заменить его на посту генерала, потому что чтобы суметь хоть как-то поспать, Цзинь Юань выпьет не один кувшин вина; о том, что Дань Хэна отнесут в холодную темницу, где некому будет его согреть или спеть ему «Цветочек жасмина». Но сейчас, в эти мгновения, пока он держит Дань Хэна в своих руках, даже на холоде среди мрачных руин дворца для Цзинь Юаня цветы прекрасны, и луна полна. Горло Цзинь Юаня до боли напряжено и сжато от сдерживаемых рыданий, и три слова даются ему с трудом, словно он выдирает их из душащих его тисков. — Привет, Сяо Хэн. Дань Хэн смотрит на него, не отрываясь. Одна из его ручек, свободная от покрывала, дрожит и всё же тянется к Цзинь Юаню. Сначала он хочет её подержать, а потом думает, что Дань Хэн хочет потрогать его волосы, заслоняющие малышу, наверное, весь обзор. Но Дань Хэн касается родинки под глазом.