Votre Paris

      Их едва ли не ежедневные прогулки для Эйса были одна лучше другой. Они стали тем, ради чего Эйс по утрам открывал глаза и буквально терпел последние учебные дни. Они так сильно наполняли его жизнью, что ему казалось, будто он начал свое существование заново. На оживленных будничных проспектах с ресторанами на каждом углу; на тенистых центральных улочках с ютившимися на них сувенирными и антикварными лавками; в маленьких парках с резными скамейками, которые в ясные дни становились пятнистыми от белых солнечных бликов; в уютных ароматных пекарнях по утрам, особенно если утро выдавалось дождливым; даже среди таких разных парижан, речь которых из непонятной превратилась в музыку, звуки которой иногда узнаешь, слушая ее в тысячный раз; даже в маленькие уютные пригороды, поразительно тихие по ночам и безумно домашние и будто родные днем. Эйс забывал о том, что ему скоро улетать. Именно поэтому, когда Сабо спрашивал: “Когда?”, он обязательно переводил тему. Эйс не знал, устал ли в итоге Сабо задавать свой вопрос или смирился с отсутствием ответа. И думал, что совершенно не хочет об этом знать. Как оказалось, куда больше удовольствия доставляет проводить время, не думая о том, что станет после.       Сабо тоже хотел бы так считать. На деле получалось плохо. Когда он оставался один, уровень дофамина, зашкаливающий в присутствии Эйса, падал до неприличных показателей. Не помогало даже взять в руки карандаш и бумагу. А в один из поздних вечеров, прокручивая в голове события прошедшего дня, он признал сокрушительное поражение. Дурацкие, но такие до дрожи нужные обжимания под навесом детской площадки в попытке спрятаться от внезапно настигшего их короткого ливня. Быстрые беспечные поцелуи на станции Сан-Мишель Нотр-Дам, пока никто не видит, словно они пятиклашки, и каменистый Пляж дю Авр на берегу Ла-Манша в Гавре, до которого они добирались шесть часов в обе стороны, чтобы побыть там всего четыре. И два из них шел проливной дождь. Они были насквозь промокшие, насквозь довольные. Обнимая Эйса за мокрую шею, утопая кедами в песочнице и наблюдая, как тяжелые теплые капли срываются вниз с покатого края навеса, Сабо чувствовал, как внутри разверзается новая вселенная. Взрывается, растекаясь причудливым узором во все стороны, закручиваясь в спиральную бесконечность. Таким астрофизики придумывают замысловатые названия, чтобы хоть на одну миллиардную часть рискнуть отразить то, насколько они прекрасны.       Сабо смог дать ей название, сидя дома один на подоконнике с открытыми нараспашку створками, со смятым листом бумаги и сломанным карандашом в руке. Слишком простое название, чтобы похвастаться перед кем-либо своей эрудицией. Слишком очевидное.       На следующий день Эйс не пишет. И не звонит. Был понедельник.       Решив, что учеба, скорее всего, заняла большую часть его дня, Сабо отправляет дежурное “Доброе утро”, в обед интересуется, как идут дела, а вечером впустую желает спокойной ночи. Так проходит день. За ним еще один, затем следующий и следующий. Пролетает неделя. Пустая, блеклая, как забытый на столе остывший чай или плохо сваренный разбавленный кофе в дешевом кафе. На восьмой день Сабо оставляет попытки писать. Он все понял.       Эйс вернулся в Палермо.       И картина на мольберте в комнате Сабо — единственное оставшееся напоминание об Эйсе.       Пролетает август, проходит жаркой волной, распаляет Париж до основания, нагревает даже вечно бегущую Сену и раскаляет шумные автострады вокруг города. От сухости опадают первые хрусткие листья и крошатся под ногами. Дожди не идут рекордные две недели, а календарь готовится показывать последние числа месяца. Всего пара дней, и вновь начнется учебный год. Долгий и нудный, как никогда.       Стоя у полки с кистями в художественном отделе, Сабо уже дольше получаса выбирает нужную. Вертит в руках то одну, то другую и словно находится где-то не здесь. Мысли то и дело сбиваются с нужного ритма.       Увидев, что ситуация в тупике, к нему подходит недовольная Бетти и выдергивает из рук обе кисти. Сабо вдруг отмечает, что ее вечные два хвостика на голове чем-то на них похожи, поэтому незаметно ухмыляется.       — В чем проблема-то? Час тут зависаешь. Бери уже, и пойдем. Они даже почти идентичные. И кстати, зачем вообще тебе кисти? Ты еще в прошлый раз накупил набор на пятьдесят лет вперед.       — Не знаю, просто показалось, что таких у меня нет, — пожав плечами, Сабо не берет ничего и идет прочь из отдела в сторону, где рядами стоят книжные стеллажи с зарубежной литературой.       Последние дни перед учебой всегда набивают книжные и канцелярские магазины самыми нерадивыми студентами и школьниками с их родителями. Оживленная пора превращается в надоедающее месиво нервных людей, среди которых Сабо плавает с довольно меланхоличным видом. На самом деле все, что ему было нужно, он давно купил, в этом Бетти права. Но именно она позвала его сходить с ней за компанию за каким-то суперским набором акварели лимитированного формата, а у Сабо особых дел не намечалось. Дядя снова в бессрочной командировке, и дни теперь тянулись долго, нудно и скучно. Поэтому от нечего делать Сабо согласился. Но и здесь в компании шебутной Бетти он не ощущает себя живее и энергичнее. Скорее, на контрасте с остальными людьми еще лучше видно, насколько ему все безразлично. Даже запах свежей типографской краски от новых книг ни капли не воодушевляет.       Где-то между стеллажами с фантастикой и детективами Бетти нагоняет Сабо, неслабо пихнув в спину с видом оскорбленного человека. Обернувшись, он ожидает от нее чего угодно, но только не:       — Какого черта ты не сказал, что Эйс печет вкусные булочки?!       Услышанное вкупе со знакомым именем заставляет Сабо вытаращить глаза, оживиться и уточнить:       — Чего? Ты, блин, про что вообще? Какие, нахрен, булочки?       — Издеваешься, да? А сам небось втихушку хомячил там! И не делился со мной! Ты же знаешь как я люблю сладкое! Сабо, блин!       — Стоп, стоп, стоп! — ему приходится заткнуть уши от эмоционально-говорливого всплеска Бетти и отойти на шаг назад. — Ты можешь нормально объяснить, а не верещать? Тут и так все галдят, как пчелы.       Она недовольно надувает губы и упирает руки в бока. Смотрит исподлобья так, как будто Сабо лично оскорбил ее минуту назад.       — Ах, доказательства нужны ему! Ну ладно-ладно, — ползет рукой в задний карман брюк, достает телефон и что-то долго в нем набирает, тычет пальцами в дисплей. — Вот если бы не мой слух и те девчонки, что смотрели этот рилс, я бы ничего не узнала. Но это явно была судьба. Вот, смотри!              И теперь уже сует айфон в лицо Сабо, продолжая настаивать на своем. Она загрузила сохраненный рилс в Инстаграме.       — Видишь?       Сабо видит. Действительно видит Эйса. Сторис не был снят им, снимал кто-то другой. В кадре – какое-то мероприятие. Кругом мельтешение лиц, много говорящих друг с другом людей, слышно наперебой музыку, за толпой видны белые скатерти в пол поверх длинных столов, а затем камера резко перемещается влево и среди всех присутствующих выхватывает троих. Они стоят на фоне красно-белых стендов с логотипами. В центре парень в костюме со светлыми волосами поднимает руку с зажатой в ней стеклянной статуэткой. Рядом с ним – смуглая девушка в белом атласном платье на тонких бретелях, и у нее, помимо широкой улыбки на лице, в руках лишь оформленный рамкой диплом. А вот левее и чуть в стороне стоит Эйс, у него тоже диплом в рамке. Улыбается он искусственно, через силу. Сабо понимает это сразу, как видит его.       Сторис заканчивается, и следом начинается другая. В ней – Эйс и репортер крупным планом.       — Многие тут хотели, чтобы ты выиграл, болели за тебя, но, как я вижу, ты не слишком расстроен, — говорит девушка-репортер, глядя на Эйса.       Кажется, что он смущен. Он смотрит не в камеру, а куда-то мимо и оттягивает белый воротник рубашки, видимо, в помещении очень душно. У Эйса убраны волосы в маленький хвостик и кожа блестит от пота.       — Э-э, — смешок, — честно сказать, да. Я ни разу не расстроен. Хотя я изначально приехал в Париж с целью победить. Но знаешь, бывает, цели внезапно меняются. Вот так и здесь. Я не заметил, а все раз – и не так, как было до моего приезда сюда.       — Ну конечно, это очень смело – выходить в финал не с высокой кухней, а со всем знакомыми канноли! Пусть и с авторской изюминкой. Это был опасный ход! — добродушный смех репортера на миг заглушается музыкой, они вместе оборачиваются назад, заметив какое-то оживление у стола жюри.       — Нет, слушай, у меня не было этой задумки. Сначала я действительно хотел сделать как все, мой десерт даже был уже наполовину готов. Но потом я остановился и понял, что делаю что-то не то.       — А что ты планировал изначально? Какой это был десерт?       — Да эт не важно уже, — он мельком хмурится. — Я просто вспомнил, зачем вообще изначально мне все это было нужно. И когда вспомнил, все стало на свои места.       — Так почему канноли, Эйс?       — Их лучше всего делает моя мама. Они у нее всегда были самые вкусные во всем городе. Даже я так и не разузнал ее секрет.       — Ну, судя по тому, что ты – в тройке победителей, все-таки не такие уж и плохие канноли у тебя получились.       Несколько секунд они вместе смеются над шуткой, а Эйс уже не выглядит таким напряженным, как вначале.       — Спасибо тебе, что приоткрыл нам завесу тайны своего десерта, пойду все-таки попробую, так ли он хорош.       Девушка-репортер уходит, и сторис сворачивается, во весь экран айфона показывая публичную страницу Эйса в Инстаграме. Сабо во все глаза разглядывает ее и с каждой секундой сжимает телефон сильнее и сильнее. Сабо вспоминает эклеры, которыми его угостил Эйс. Он не знает, что сказать.       — Эй, раздавишь же! Верни телефон.       Бетти, выхватив из его рук несчастный гаджет, зачем-то дует на него и активно трет дисплей краем своей футболки, при этом кидая на Сабо придирчивые взгляды.       — Ой, да вот не надо делать вид, что ты не был в курсе, — гундосит она уже не очень уверенно, когда черты Сабо напрягаются еще больше.       Он со вздохом отвечает:       — Не был.                    Из покупок Сабо оставляет только плотный лист черной бумаги для пастели и две банки белил, в отличие от той же Бетти, закупившейся почти на двести евро. Они немного прогуливаются, заглядывают в школу на кафедру, уточняют расписание и расходятся по домам. И если до сих пор Сабо считал, что не так далек от того, чтобы окончательно принять отсутствие Эйса в своей жизни, то теперь он знал о его аккаунте в соцсети и не мог перестать об этом думать. Дошло до того, что ближе к ночи он пишет Бетти и просит дать ссылку на Инстаграм Эйса. Ответ приходит в считанные минуты. Сабо благодарит ее, но даже больше не за саму ссылку, а за то, что Бетти не задает вопросы, которыми она порой бьет очень прицельно.       Когда Сабо вновь оказывается на той самой странице, мельком увиденной днем, сердце начинает бешено колотиться. С печальной улыбкой он приходит к выводу, что не был близок даже на миллиметр к тому, чтобы забыть о двух месяцах, проведенных с Эйсом. Сначала Сабо беспечно скроллит бесконечную ленту постов, не хочет вдаваться в подробности, но стоит дойти до старых записей двухгодичной давности, как он все-таки открывает одну из них. Под фото от первого января стоит скромная подпись: “23 куска, и все мои. Спасибо, Ма”. На ярком снимке волосы у него еще короче, но улыбка все та же – пленяющая с одного взгляда, заразительная. Он сидит на летней веранде за столом и, нависнув над ним, обеими руками пытается обхватить огромный торт, а за его загорелой спиной и усыпанными веснушками плечами виднеется кусочек лазурного моря и ярко-желтые бутоны цветов.       Трижды Сабо перечитывает подпись, но только с четвертого раза понимает, что был обманут Эйсом с самого начала. Ему не двадцать три. Эйс старше его на два года, и это еще больше смущает Сабо. Особенно то, что неправду Эйс выдал намеренно.       В голове опять начинается круговерть лишних мыслей, Сабо тихо стонет в подушку, а телефон откидывает от себя как можно дальше. Нет, он не будет смотреть, следить, читать страницу Эйса, он забудет и сотрет ссылку, которую ему прислала Бетти, и вычистит из своей памяти все, связанное с Эйсом. Пусть не сразу, а постепенно, но сделает это. В конце-то концов, его жизнь только начинается, вокруг целый мир и миллиарды людей! Не сошелся свет клином на этом потрясающе красивом сицилийском мальчишке с завораживающими янтарно-карими глазами, трогательными созвездиями веснушек по всему телу и упрямым характером. Не сошелся. Сабо повторяет эту фразу вслух, меняя только порядок слов. Повторяет больше тридцати раз, пока язык не начинает заплетаться. Натягивает на голову покрывало, скрежещет зубами и думает, что это самая острая фаза его ломки, что она достигла пика, а значит, дальше пойдет на спад. Напоследок только взглянуть еще разок и точно завязать с этим. Нужно же увидеть, чем Эйс привлек аж три миллиона подписчиков.       Сабо вздыхает, находит телефон на холодном полу возле кровати, хватает его вместе с мягким клочком пыли, обещая себе – всего десять минут. Десять минут, и никогда больше он не зайдет в соцсети на страницу Эйса. Но в итоге торчит там, просматривая видео, до самого утра. Пока медленное солнце лениво не показывает сонный розовый бок над крышами домов, окончательно убаюкивая его. Не раздеваясь, он засыпает, раскинувшись поверх покрывала.