Погода для свитера

***

— Представляешь, каково мне осознавать, что я влюбилась в брата женщины, отнявшей у моей матери все? Висенья смотрит на него с голым правдивым вызовом в глазах и едва заметно со слезами. Гвейн усмехается на её слова и слабо улыбается. — Но ведь это не я лично отнял у твоей матери все, принцесса. Мир летит в Пекло, когда Висенья встречает его на дне рождения у дедушки, как родственника, приехавшего со стороны «змеенышей», как их называл папа. Гвейн молод, красив, высок, носит кипельно-белую рубашку с чуть подвернутыми рукавами и чёрную кожанку поверх. У него гладкозачесанные на приёме рыжие волосы, но вне — растрепанные и чуть удлинённые. Висенья тонет в нем с первой секунды. Висенья не может отвести от него взгляд, как от самой главной катастрофы её жизни. Гвейн отвечает ей долгим взглядом на взгляд, и мир словно взрывается, как при Большом взрыве, породившем вселённую. Он ухмыляется, замечая пристальное внимание старшей девчонки Рейниры, и у него что-то йокает за рёбрами. Тёмная ненависть в её взгляде быстро превращается…во что-то ещё. Гвейн никогда не забудет их первый поцелуй: с остервенением оттянутые зубами губы и их хлесткое возвращение назад. До одури больно, самозабвенно, словно они были готовы сожрать друг друга на месте. Он глава отдела по продажам в компании её деда и по совместительству уже и его отца, поскольку Отто с недавних пор значился на бумагах, как равноценный партнёр, а не главный помощник. Алисента явно для этого хорошенько постаралась, разводя перед Визерисом ноги. Рейнира плюется в неё ядом, но именно она отдала одной размашистой подписью всю свою часть компании Алисенте, лишь бы та от неё отстала и не посягала никак-либо на её семью. Рейнира понимала, что если бы осталась, внутри семьи разразилась бы настоящая бойня, когда отца бы не стало. О, а то, что его не станет, было вопросом времени. Визерис не молодел и препараты помогали ему всё хуже и хуже. Деймон же с ними судился. Он все ещё считал, что Рейниру обманом заставили подписать бумаги. Доводы жены, что она хотела свободной жизни для них и их детей от груза той ответственности, что тянет за собой владение столь огромной компанией, отца не вразумили. Так что неудивительно, что их всех с детства буквально натаскивали на искреннюю нелюбовью к зелёной части семейства. Каков же это был большой удар персонально для неё, когда она в одного из них влюбилась. Гвейн быстро перешел из стадии легкого увлечения в непроходимую зависимость, и Висенье сделалось из-за этого страшно: не дай Семеро отец или кто узнает, но она не боялась осуждения, а того, что Гвейн также мог подло использовать её в каких-то своих планах, о которых она просто-напросто ничего не знала, как Отто Визериса. Тем не менее, страх, лезущий к ней под кожу, не мешал Висенье впускать его сына к себе в дождливые дни. Не мешал помогать снимать ему куртку в хаотичном сплетении и красть у него кислород, ероша его волосы и затыкая его рот своим с углубленным применением языка. Все это было неправильно, и она понимала это очень хорошо, но почему-то все равно не чувствовала себя предательницей по отношению к семье. Ведь мама когда-то давно тоже любила вторую по главенству змею этой семьи. Алисенту. Гвейн приходил к ней сначала по чистой нужде и чтобы утолить свой первобытный голод. Потом стал по привычке. Затем, когда он начал покупать ей цветы, её любимые сигареты и забирать её на мотоцикле из университета, что-то в их жизнях стремительно поменялось. Им не хотелось расставаться. И ему не хотелось её из своей жизни терять. — Пожалуйста, пообещай, что не используешь и не предашь меня, — тихим надломленным голосом просила его Висенья в тишине душной спальни пустующего загородного дома, в котором она осталась одна, не считай Гвейна, до приезда родителей. Гвейн оглаживал её по щеке и с плохо скрываемой болью и напряжением смотрел в её фиалковые глаза. Его голубые затянули мятежные грозовые тучи. Он даёт обещание, не успевая придумать, как сказать аккуратнее: «я не знаю, как может получиться». — Обещаю. И именно поэтому, поскольку клятвы для него были вроде бы как не совсем пустым звуком, Гвейн ничего не рассказывает семье про свою личную жизнь. Он продолжает помогать отцу и Визерису на работе, продолжает быть заботливым дядей для детей Алисенты и любящим братом для неё самой. Но когда Али метко замечает, что в его жизни кто-то появился, но он специально скрывает этого человека от семьи и особенно от неё, Гвейн теряется и не знает, что сказать. Он только тупо чешет затылок, пожимает плечами и оставляет слова сестры висеть в воздухе, не опровергая их, но и не подтверждая. Когда с ним говорит об этом уже отец и просит, чтобы его интрижка не портила им общий благочестивый фасад их семьи, Гвейн натянуто усмехается и, сощурив глаза, ничего не обещает. Он вновь и вновь выворачивается и ускользает от чужих оков, словно змей, приползая лишь к той, кого счёл своей Евой. Оборачиваясь вокруг её бледного тела по ночам, потираясь об него черно-зелеными чешуйками, он понимает, что как бы его или их обоих кто ни проклянал за эту «порочную связь», ради такого Гвейн готов был замолчать хоть навеки. Лишь бы никто ничего не знал и все оставалось по прежнему. Он, когда она спит, перебирает ее белесые волосы, целует её нежнейше в лоб и прижимает к себе так, как никого никогда не прижимал после секса. К самому сердцу. Гвейн — повеса, он этого и не скрывал, ему льстило и нравилось повышенное женское внимание. До встречи с ней. С Висеньей ему на чужое внимание становится постепенно все равно. Говорят, так происходит из-за встречи с нужным человеком. Потому что он даёт тебе все, чего ты так долго был лишен. Гвейн рано потерял мать и невольно искал уюта в руках разных женщин. С Вис он его наконец обрел и поиски прекратились. Он стал быстро зависим от её колких шуток, от её чуть высокомерно вздернутого носа, хотя она его вскидывала больше по той причине, что Гвейн был все же её выше, от её ухмылок и въедливого пьянящего запаха шоколадных сигарет. Ими пропахла вся его любимая кожаная куртка и большинство его рубашек. Но Гвейну нравится, он жалуется лишь театрально, когда одну из этих рубашек с ее голого тела крадет обратно себе и накидывает на свои плечи, пока Висенья нагая бродит по его квартире в центре и называет его засранцем, заставляющим ее лишний раз мерзнуть. Этот запах воссоздает присутствие Висеньи даже там, где её нет. — Ты преследуешь меня, словно маленький призрак. — Он с усмешкой отмечает это, когда они сидят и курят возле ограждения задней веранды того самого загородного дома, который часто теперь пустует. После смерти Эйммы Визерис сюда больше так и не заявился. А потом дом перешёл полностью Рейнире и её семье. Они большую часть времени жили не в нём, лишь только по выходным. Поэтому, чтобы дом совсем не пустовал, за ним на рабочей неделе смотрела Висенья. Из него было проще добираться до учёбы, как ни странно. Висенья, затягиваясь, покачивает бледной ножкой над мокрой от тумана и повышенной влажности травой. Белая ткань её короткого домашнего платьица задирается, и Гвейн ловит себя на том, что гипнотизирует уже которую минуту все больше ему открывающуюся молочную кожу бедра, с которого только недавно сошли его следы. Вис сидит, как кошка, взобравшись на само ограждение и прижавшись спиной к деревянной толстой балке. — О, поверь, если я умру почему-то раньше тебя, я буду преследовать тебя в таком виде всю твою оставшуюся жизнь. Она смеётся с этой чёрной, как запои его старшего племянника, шутки, а он лишь косо ведёт ртом в ухмылке. В этом было что-то от Эмили Бронте и её «Грозового Перевала». Преследовать друг друга в виде призраков даже после наступления смерти. Гвейн отводит сигарету ото рта и выдыхает дым в сторону. — Надеюсь, что именно так и будет, принцесса. Потому что долго без тебя я в этом мире не протяну. И он впервые признается ей в этом на этой самой веранде, чем ввергает Висенью в абсолютный шок. Ведь это было почти сказанное прямо: «я люблю тебя», только при помощи других слов.