both your hands in the holes of my sweater

- Эй. Комната, в которой ты находишь его – последняя в этом доме, под самой крышей. Судя по пыльному убранству, когда-то она служила нынешнему хозяину дома детской, а теперь превратилась в склад забытых игрушек и прочих ненужных вещей. Вот там он и лежит – на полу, созерцая потолок, не заботясь о пыли на протёртом ковре; на нём – некогда алый, а теперь, скорее, розовый лонгслив с твоего плеча, и линялые джинсы, что висят на нём мешком. И вы поцапались, когда он выходил из дома в этом. Потому что чёртов лонгслив уже распадался на ниточки; потому что сегодняшняя вечеринка была не только поводом напиться за чужой счёт – но и возможностью свести полезные знакомства с теми, у кого деньжат и связей побольше вашего. С теми, кто менее голоден. И ты многое ставил на этот вечер, если честно, даже натянул пиджак поверх футболки, чтобы с тобой можно было иметь дело, а этот из чистого упрямства пришёл как оборванец, хотя обычно даже на свою дерьмовую работу он старался одеться как-то поприличнее. - Эй, - ты повторяешь, и он нехотя поворачивает голову в твою сторону. По замедленности его движений ты понимаешь, что путь до дома будет непростой – он пьян если не в говно, то где-то близко к этой стадии. И, как бы ты ни старался держаться молодцом, деньги, которые вы наскребали весь этот месяц, работая там и тут, пытаясь пробиться хоть в какой-то приличный бар, стремительно заканчивались – значит, вам придётся переться до вокзала пешком, ждать первого поезда (или того случайного ночного, что ходит не по расписанию – ещё неизвестно, что хуже), и… это не очень вяжется. С шумом чужого веселья в чужом богатом доме, куда ты попал каким-то чудом, да и его с собой притащил. С тем фактом, что ты сам растягивал бутылку пива на весь вечер, стреляя глазами вокруг, пытаясь вычислить тех, кто может оказаться полезен, запоминая бессмысленные, по сути своей, обрывки чужих разговоров. Ты и его просил не напиваться, но уже нет сил злиться, если честно. С твоим чёртовым пиджаком – похоже, всем тут просто насрать, и свою принадлежность к рабочему классу вы выдаёте совсем не тем, что на вас надето. Говоря откровенно, Лиам как раз больше похож на тех, кто собрался тут. По крайней мере, ему так же на всё насрать, он пришёл приятно провести время; не он водит носом вокруг, пытаясь уловить, кому можно пропихнуть ваши чёртовы кассеты. Ну, конечно. Честно говоря, ты думаешь, что лучше бы поступил так же. Просто нажрался бы – и добавил к алкоголю наркотиков – и перестал изображать, что тебе пиздец как интересна девушка, благодаря которой ты сегодня и попал сюда. Она слушает всякое дерьмо, не отличает Китса от Йейтса, но учится в Тринити. А ещё шляется по подвальным концертам, где целует пропахших потом, травой и пивом музыкантов, видимо, выражая таким образом бунт против ожиданий своих родителей. Она не настолько чужая в том мире, насколько чужой тут ты, но ты стараешься адаптироваться. К чёрту. - Мы скоро поедем домой, - ты садишься на корточки возле него и пихаешь его ногой. Он не реагирует, так что ты обводишь взглядом комнату; одинокое и заброшенное место, где единственный источник освещения – пыльное окно, поймавшее мутный свет уличного фонаря. Внизу гремит музыка. - Как ты вообще, чёрт возьми, сюда забрался? Он пожимает плечами и пытается приподняться, но всё ещё не удостаивает тебя ответом. - И какого чёрта ты так напился, хотел бы я знать. Он в очередной раз дёргает плечом, и растянутый ворот свитера слегка съезжает; к сожалению, света тут достаточно, чтобы твой взгляд успело обжечь этим видом. - Да так. Наткнулся тут на кое-кого. Ты ждёшь продолжения, но он не договаривает. Очередная ебучая история очередного ебучего разбитого сердца? Не то, чтобы очень интересно; его бросают, наверное, раз в месяц, если не чаще. Даже сам он уже не обременяет тебя своим нытьем по этому поводу. - Пойдём уже, ты тут, блять, собой уже всю пыль собрал. Он с грохотом роняет себя обратно на пол, и даже ковёр не глушит грохот, с которым его кости ударяются об пол. А может, ты драматизируешь. - Мне плевать,- голос у него совсем странный, будто дрожит, и ты просто /знаешь/ раньше, чем видишь, что, если ты посмотришь на его лицо, то в уголке глаз будут стоять слёзы, пьяные слёзы, но всё равно. - Да брось, - ты внезапно смягчаешься и придвигаешься ближе. Почему-то так всегда было, и ты с мазохистическим уничижением узнаёшь в этом эхо отвратительных сцен в вашем старом доме – тебе тоже, как и тому, кого не хочется вспоминать, необходимо увидеть слёзы, чтобы пойти на попятную, остановиться, смягчиться, помиловать. Пусть даже сейчас виноват в этом не ты. - Ну же. Тебе совсем не плевать, - даже интонация, с которой ты говоришь сейчас, отдаётся в ушах чужим ненавистным голосом, это мёд, которым обычно в вашем доме поливали раны после того, как залили кислотой. И тебе кажется, что даже голос… Даже голос у тебя так похож. Ты не знаешь, кого там он встретил, что он там себе навыдумывал. Ты, конечно, хочешь пойти домой, и ещё – хочешь раскусить эту маленькую, и, кажется, весьма мерзкую загадку до самой её сердцевины, и ты знаешь, что он приподнесёт тебе её в ладони, если проявить достаточно жалости. - Конечно, тебе не плевать. Подумай сам – останешься тут, среди пыли и забытых игрушек? Он нашаривает в темноте твою руку. - Что тогда станет с этими прекрасными глазами? Волосами? Соберёшь ими всю грязь? Словно весь алкоголь ударил в голову разом, и с языка сыпется вот такая вот дичь; словно ты читаешь ему письма Оскара Уайльда, те, что даже публиковать было бы стыдно. Или ещё что-то в этом духе. Он зачем-то всё лежит в темноте и всхлипывает, и ты действительно столь мастерски игнорируешь это, что не можешь в точности сказать, сколько времени прошло, прежде чем эти звуки стихли. В итоге, после того, как между вами снова воцарилась тишина, ты вытаскиваешь его обратно, на свет, ведёшь через узкий коридор и помогаешь спуститься по витой лестнице. Пока вы страдали непонятно чем в чужой старой детской, гости чужого же праздника напились, как свиньи, и кого-то уже сморило. А он, похоже, наоборот, протрезвел. Ты не знаешь, чему завидуешь больше. Стоит вам добрести до гостиной – и Кимми, что, кажется, цепко ждала этого часа, хватает тебя на локоть и больно впивается в кожу острыми красными ноготками. На ней совершенно прекрасная полосатая майка, под которой совершенно прекрасно нет белья. Ты даже не будешь пытаться что-либо изображать, всё равно этот вечер должен хоть как-то окупиться. - Ну как он, твой младшенький? Мы вас потеряли, – она пьяна, но даже когда запинается – запинается премило; у неё, конечно, очаровательные голубые глаза в обрамлении удлинённых тушью ресниц, и высветленные волосы изящными кольцами спускаются на острые плечи. Ты неопределённо киваешь в его сторону; он словно не осознаёт, где находится, хотя ты уверен, что он уже гораздо более трезв, чем ещё сорок минут назад. Сидит на краю дивана и смотрит в одну точку; фоном орёт местечковый панк-рок, и сбоку от твоего брата, на том же диване, начинает отчаянно сосаться парочка. Хмурый мужик в соседнем кресле, больше похожий на охранника, чем на полноценного участника вечеринки, не спускает с него почти агрессивного, немигающего взгляда нетрезвых глаз. Кимми уверенно ориентируется в этом доме; она помогает тебе увести его в одну из гостевых спален – соседнюю с той, куда через минуту она уведёт тебя – и следит, чтобы он лёг на кровать. Он подгибает ноги и собирается в комок, она пытается накрыть его одеялом – но не может выдернуть ткань из-под его тела. Она смотрит на тебя, и ты без особого на то желания набрасываешь на завозившегося в кровати Лиама свой пиджак – хоть какая-то от этой херни польза. Ким щебечущим тоном медсестры уточняет, не нужно ли принести тазик и хорошо ли этот себя чувствует. Уверившись, что твой брат не собирается сблевать на идеально чистый, белый и пушистый ковёр («но если что – мы рядом!»), Ким прикрывает дверь гостевой спальни. Все эти манипуляции и разговорчики совершенно не лишают её запала, и в коридоре, по пути в точно такую же спальню, она смотрит на тебя задорно и призывно. Ты впервые рассматриваешь её лицо так пристально и обнаруживаешь трогательные веснушки, едва заметные под слоем белой пудры. Почему-то от всего этого сердце переполняется странными чувствами, которым ты не находишь иного выхода – только утопить их в ней, пока целуешь, пока проникаешь внутрь чужого тела, открытого тебе. В конце концов, вы оба довольны, и она устраивается под твоей рукой, обнимающей её поперёк тела, словно вы засыпали так не раз, и тебе почему-то не очень нравится думать, что это – её привычка, такая же, как знать все бары на задворках, целовать сомнительных парней с гитарами после концертов, шустро сворачивать самокрутки, ориентироваться в чужих домах, таких больших, что половину вашей улицы можно было бы расселить там с комфортом. Ничего криминального; многое - слишком похоже на то, что делаешь ты сам, и всё же. Ближе к пяти она начинает ворочаться в твоих некрепких объятиях, и ты целуешь её в угол скулы, искренне надеясь, что на этом всё не закончится. Что она ещё придёт на ваш концерт. Может, не на следующий – а на один из тех, где, быть может, в толпе разглядеть кого-то будет совершенно невозможно?.. Это был бы красивый поворот истории; а пока тебе надо зайти в соседнюю комнату, разбудить Лиама и, похмельным и помятым, пешком переться до ближайшей остановки автобуса, а оттуда – к пригородным поездам. В соседней комнате ты не находишь его; твой пиджак аккуратно сложен на кровати, что кажется тебе совершенно не в его духе. Хотя, возможно, он просто решил продемонстрировать тебе маленький милый пример своей благодарности. Лиам обнаруживается в кухне, что примыкает к гостиной; он дремлет за столом, уронив голову на руки, перед ним – оставшиеся после ночного шабаша полная пепельница, пустые пивные банки, орешки и едва начатая чашка чёрного кофе. Ты слишком сосредоточен на том, чтобы рассмотреть его, и потому не замечаешь, что вы не одни; всё тот же больше похожий на охранника мужик с всё тем же хмурым видом наливает воду из крана в стакан, жуёт сигарету в уголке губ и совершенно не реагирует на твоё появление. Ты опускаешь руку на затылок Лиама, пропускаешь пряди волос через пальцы. Не самый эффективный способ его разбудить – но он всё равно приоткрывает глаза, реагируя на твоё появление, прикосновение. - Домой? - кажется, он говорит это даже с надеждой. Ты хотел было дотронуться до его щеки, но присутствие постороннего на этой кухне сбивает, так что ты зачем-то обхватываешь рукой чашку кофе; она оказывается вполне теплой, и твой желудок жалобно сжимается. Со вчерашнего вечера ты не ел ничего, кроме чёртовых фисташек в качестве закуски. Ты киваешь; рассвет уже топит небо за окном, и это вам на руку – поезда ждать долго не придётся. - Тебе помочь добраться? – мужик у раковины внезапно отлипает от стакана с водой, к которому так жадно прикладывался, и Лиам мотает головой, решая почему-то за вас обоих, хотя ты так и не понял, к кому из вас обращён был этот вопрос. Ты всё ещё держишь руку на тёплой кофейной чашке, он зачем-то пересчитывает пальцем пуговицы на рукаве твоего пиджака. В гостиной спят вповалку самые стойкие, и вы переступаете через них, пока крадётесь к выходу. В этом районе, конечно, нет автобусов, и такси поймать в такое время суток кажется совершенно нереальным, так что до единственной близкой остановки вы прётесь в полном одиночестве и молчании. Это даже вполне красивое утро. Ты почти ни о чём не жалеешь, хоть этот вечер и не дал тебе ничего особенного. Лиам шагает сбоку от тебя, и, хотя он и одет потеплее, его всё равно потряхивает от холода на утреннем воздухе. Прячет руки в рукавах, растягивая и без того настрадавшуюся ткань ещё сильнее. - Вот смотрю на тебя, и не понимаю, - начинаешь ты, и он вдруг останавливается посреди дороги, вперив взгляд в твои губы. Он выглядит так, словно вот-вот бросится на тебя, черт знает, почему. -... Какого чёрта ты напялил этот грёбаный свитер?.. Его плечи словно вмиг расслабляются, и на лице появляется поплывшая улыбка. Он жмёт плечами, и, конечно, в этом гребаном растянутом вырезе снова мелькает слишком белая кожа на его ключице.