В моём болоте загорается торф

Северус Снейп не добрый человек. Он не стремится нести людям свет и радость. Стремится: поскорее прожить пару гнилых десятилетий и погрузиться в — заслуженный? — покой. Но так сложилось… Он не хотел. Не принимал участия в течении своей жизни. У него был знакомый. Приятель. Был его сын. Аристократ и наследник древнего рода. Мальчик, каким Снейп представлял себе ангелов до того, как увидел их на картинах. Их познакомили. Серые глаза отсканировали его душу и вынесли беспощадный приговор. Когда маленький Драко Малфой боялся отца, не хотел расстраивать мать, но и не желал молчать о терзающем душу, то пришёл к нему, сказал, ты же мой друг. Я тебя знаю. Можно я расскажу тебе? Пожалуйста… Друг. Это ничего не значило. — Глупый мальчишка, — сказал Снейп. Слёзы в глазах. — Сэр? Его сердце норовило разбиться. Снейп подхватил его у пола и сказал: — Ну, что у тебя? Глаза заискрились и победная улыбка раскрасила лицо. И будто не было великой печали. Будущий Лорд даровал ему способность высушивать свои слёзы не-сопротивлением. Но не выбор. — Я поступлю на Слизерин и буду приходить к тебе каждый день! — обещает он. Снейп думает, слова мало что значат. Снейп из будущего, если бы вспомнил эти мысли, снисходительно посмеялся бы над былой наивностью. Не каждый. Но намного чаще, чем следовало. * Он приходит и бесконечно говорит. Как у него не получаются зелья, как бесит Поттер, не понимает отец. На улице холодно, он летал на метле, что запрещено для первокурсников, и потом думал, что отвалятся пальцы. Его соседи по комнате храпят в одиннадцать, что будет дальше? Старшекурсники угощали сливочным пивом. То есть, конечно, это неправда! Я хочу домой, очень. Что такое спичка? Не поеду домой на рождество, в Хогвартсе намного интереснее! Я погладил кошку Филча. Она мягкая... Глупости. Детские глупости. А быть человеком в котором нуждаются — приятно. Вдруг. Ничего не делая. Оставаясь таким же грубым и бесчувственным. Быть — другом? — С днём рождения, — говорит он. Приносит разрисованную цветами открытку. Снейп не может сказать спасибо или я рад. Никогда не говорил, и сейчас только молча убирает её в дальний ящик стола под заклятие. Там же открытки предыдущих лет. А он улыбается. Снейп варит зелье. Это часто случается, бодроперцовое, для больничного крыла. — Долго ещё? Он не отвечает, потому что с прошлого вопроса прошло не больше минуты. А Малфой подходит и обнимает сзади. — Мне надо работать, подожди, — пытается отстраниться. — Я же не трогаю руки. Работай... Снейп не знает, откуда у него такая тактильность. В его семье дотрагиваться друг до друга точно не принято. Может, наоборот, не хватило когда-то? Он часто обнимает, и может долго не отпускать. Малфой. Сухая потрескавшаяся земля, раскалённая на солнце. Может быть, это нормально, думает он. Я не такой. Ну и что? * Второкурсник Малфой первого сентября сошёл с поезда в окрестностях Хогвартса, поприсутствовал на ужине, добрался до спальни, лёг и привычно-небрежно задёрнул полог. Подождал, тихо выбрался и выскользнул из гостиной. Он идёт по тёмному коридору на ощупь, чтобы портреты на стенах не проснулись, хорошо зная дорогу. Открыто. Кроме него никто бы не посмел. — Пришёл. — Сэр, — шепчет Малфой. — Я скучал. Почему вы не приходили к нам летом? Я знаю, отец звал вас. Когда он шёл к декану, то представлял, как будет кричать и обвинять его во всём, по традициям своей матери из рода Блэк, но его хватило только на то,  чтобы уткнуться ему в грудь и плакать. Наедине с собой слёзы не лились. Снейп не думал, что он расстроится. — Ну, пришёл бы, и что? Всё равно наедине с тобой не был бы. Эй, не плачь... Его отросшие за лето волосы мягкие и вьются. — А мы были на море. Это классно! Тёплое, пахнет солью, бесконечное и синее… А ты был когда-то? — Нет. — Хочу с тобой. Когда-нибудь... Отец на второй день остался в номере, а потом вообще вернулся в Англию. А мать на меня смотрела, постоянно, лежала на песке и всё смотрела на меня. Это жутко так, когда один на всё море, наблюдаемый... А нырять мне не нравится, глаза болят. Глупости — внушает он себе. А в воображении бьются волны. Малфой — это ложь. Красивая, от которой дыхание захватывает. Он художник в душе, он рисует несбыточные картины будущего ярким акрилом. Это было бы неплохо. Если бы всё так и оставалось, было бы неплохо. Не хорошо, но приемлемо. Но. Он проходил через все границы, как волшебник сквозь стену на платформе Кингс-Кросс. С настойчивостью поезда. И задумывался о своих действиях не больше поезда. Не задумывался. — Танцевать, сэр, я хочу танцевать… Он сбежал со святочного бала едва пробило двенадцать. Снейп ещё раньше. — Танцуй. — Я хочу с тобой… Сэр, я приглашаю вас на танец. Ваш отказ крайне меня обидит… Мир умещался в небольших личных покоях, они могли быть и бальным залом, если он так хочет. — Я не умею. — Это как ходить под музыку... Надо попробовать, сэр. Ему приходится встать с кресла и протянуть руку. Танец не удаётся, потому что Малфой забывает делать шаги, и они просто стоят, обнявшись. И Снейпу вдруг кажется, что это неправильно. Впервые. А с другими он холоден. Высокомерен. Искренности в нём — полпузырька для яда. Его поздравляют с днём рождения, дарят подарки, так принято, и он кивает, что услышал, отметил. Снейп дарит ему книгу. Как дарит. Суёт в руки и отворачивается. Чтобы больше никогда не вспоминать об этом. А он рассыпается фейерверком улыбок. — Спасибо. Вдруг поднимается на цыпочках и касается губами губ. И опускается. И продолжает легко говорить на другую тему. Будто бы ничего не произошло. Снейп думает, но мысли не формируются ни в слова ни в собственно мысли, только неясные ошмётки мыслей, из которых он не может понять, а было это или нет. Наверно, было. Он не сумасшедший. Но что делать? И он ничего не говорит. — А Слизерин победил! — заявляет после матча с Рейвенкло. — Я твой декан. Я знаю. Он пропускает мимо ушей ненужную информацию. — Мы победили. Я поймал снитч. Круто, да? Он хочет, чтобы его хвалили. Но выбрал человека, который не хвалил никого и никогда. — Не люблю квиддич. — А почему? — допытывается он. — Бессмысленно и опасно. Особенно для ловцов, которых пытаются сбить. — Ты беспокоишься обо мне? — радуется. Односторонние отношения. Концепция всё — ничего. Малфой был жизнью и чувствами. Он — местом обитания. Раком-отшельником. Симбиоз? Давно прозвучал отбой, а он стучится в личные покои декана. Тот не спит. Встаёт, открывает, прекрасно зная, кто мог заявиться ночью. — Там гроза... — просачивается он в спальню. — И что? — Мне страшно, — берёт за руки. — Тебе пятнадцать. — Мне не может быть страшно? — вздыхает. Невозможно… — Что ты хочешь? — Можно остаться с тобой? Вместе? И шмыгает носом. Замёрз? Он пьёт какао. Оно существует в границах холодных владений только потому, что ночной гость ненавидит тыквенный сок и не любит кофе. Потом он рассказывает что-то. И так много времени проходит. Это странно, навязчиво кажется Снейпу. — Если твой отец узнает… — Он разочаруется во мне ещё на капельку больше. Я и так постоянно его подвожу. Ничего страшного. Потом говорит, передумав: — Хочу спать. Я пойду к себе. Прогуляю завтра первый урок. Если что, я временно заболел. Ладно? Снейп идёт спать оставшиеся несколько часов — один. Иногда, когда он пытается обдумать, структурировать, мысли приходят к одному. Это не продлится долго. Это очень скоро закончится. И надо будет выживать, или думать как умереть с максимальной выгодой. Наивно думать, что это не коснётся и его. Коснётся. Сожжёт ему крылья, опалит белокурые волосы. А пока... Он снова целует в губы. Дотрагивается, как случайно. — Не смей так делать! — заготовленная фраза. Чтобы на этот раз не замереть в глупой растерянности. — Почему? — Это неправильно. Не надо. Пожалуйста. Смотрит, склонив голову набок птицей. Снейп понял свою ошибку. Он прекрасно знает, что правильно а что нет. Просто ему плевать. И действиями и словами он в открытую показывает, что ему плевать. — Они опять поссорились, — говорит он. — Мама написала, хочу ли я поехать на рождественских каникулах с ней во Францию, а отец спросил, хочу ли с ним дома тренироваться в боевой магии. И они хотят, чтобы я выбирал, а я не хочу быть за кого-то, против кого-то... — Останься в Хогвартсе. — Останусь. Но почему они не могут нормально разговаривать? Снейп не знает. И это совершенно нормально. А потом он говорит: — А ты бы женился на мне? Всегда так: длинный разговор и неожиданный удар-вопрос в конце. — Это невозможно. — Можно принести клятву партнёрства. Самую сильную. Я изучил. — Видно будет. Ничего они не увидят. — Если что, я согласен. Снейп хочет, чтобы он замолчал, и только. Утро субботы. Тихий стук. — Чего? — Мне нравится находиться рядом с тобой. Больше чем с другими. Больше, чем спать, или чем там принято заниматься по утрам… — Про тебя говорить станут, что ты вечно исчезаешь. Выследят, спросят… — Мало ли зачем мне к декану надо. Может, ты меня тёмной магии учишь. Они уважать будут… А так Крэбб с Гойлом всех распугают, скажут, что я сплю и если кто-то нарушит мой покой, они его в озере утопят. Я по делу, кстати. Расскажи, почему у меня кроветворное зелье получилось таким ужасно зелёным? Даже у Поттера лучше... — Ты слишком быстро всё делал. Правильно, но быстро, мешать двадцать раз надо, чтобы прошло двадцать секунд и оно перемешалось, а не только перемешалось... Гарри Поттеру он бесконечно завидует. Тому, который отказался от дружбы с ним. Который нашёл себе верных друзей и таскается с ними повсюду. Который герой и избранный. Снейпу плевать на Поттера. Он совсем не похож на своих родителей, тихий и замкнутый, исподлобья наблюдающий за миром, иногда его вымывает из панциря в круговорот страшных событий, но он редко лезет в них сам; его даже жаль немного. Но Малфой его ненавидит, и потому Снейп тоже притворяется ненавидящим. Потому что… — Какая разница, что правильно, а что нет! Ты должен быть на моей стороне! — рыдал Малфой, когда Снейп сказал, что упоминать в спорах с Поттером его мёртвых родителей немного слишком. — Ты мой самый близкий человек, ты в любом случае должен быть за меня… Хорошо, думает он, я всегда буду за тебя, обещаю. Не может подумать иначе. — Что ты здесь делаешь? Глубокая ночь, а он не в спальне или гостиной, а на башне с гриффиндорской стороны. — Слушаю дождь. В подземельях не слышно. И у нас дома не слышно. А тут громко. Кстати. Я тебя люблю. Слова слетают с губ с лёгкостью, как у того, кто никогда не задумывался о любви. Он тонкий, прозрачный, у него голубые вены под кожей. Кажется, его одной рукой можно сломать, переломить, как ветку боярышника, из которого у него палочка сделана. Воздействовать — только словами. Такими: — Не трогай. Не трогай мои плечи и спину. Если что-то скрыто одеждой, значит оно не для твоих глаз или рук, глупое создание. Снейп настроен решительно. Не отступать, идти до конца, неужели это сложнее, чем противостоять сразу Дамблдору и Лорду? — Почему? Ты меня не любишь? Ответ — тишина. Манипулятор, думает он. Так и есть. Но знание не помогает. Малфой смазанно целует в шею демонстративно отодвигается. Снейп сидит на своей кровати прямо и неподвижно, как азкабанцы перед судом. — Я никогда не буду любить никого кроме тебя... Обещаю. — Не говори «никогда». Ты не знаешь, что будет. — Знаю! Я же про себя говорю. Смотрит невинными серо-голубыми глазами. Смертельная обида. Отступление. Уроки проходят как обычно. Снейп высмеивает гриффиндорцев, запугивает, комментирует каждый их промах на забаву своим. На Малфоя смотрит в полглаза. Тот Поттера — ненавидит. Его злостью — наслаждается. А сейчас даже не смеётся со всеми. Снейп ставит ему превосходно. Почти заслуженно. Если бы был гриффиндорцем, получил бы искреннее выше ожидаемого. А он просто уходит и всё. Снейп думает: а вдруг правдиво обиделся? Не придёт? Проявит характер? И что делать? Ждать? Они почти никогда не ссорились. А любые недопонимания решались тем, что они просто начинали вести себя как раньше, как не было ничего. Но Малфой приходит, когда он уже пытается спать, забирается к нему под одеяло. У него ноги холодные. И Снейпу становится так легко, что мысль, что неправильно вот так приходить к учителю и ложиться рядом с ним, теряется где-то, и он молчит и отдаёт ему свою подушку. Малфой быстро засыпает. Ему становится жарко, он перекатывается на другую сторону кровати. Спокойный и расслабленный. Снейп думает: глупый ребёнок. Для него взаимоотношение двух людей прямая линия: чем сильнее, тем ближе, больше можно, взрослее… А его он поставил в «самый близкий» ещё в первую встречу.