Правила игры

Птица любит нарываться. Любит влезать в неприятности, зная, что может в любой момент вернуть к рулю Серёжу — и с последствиями придётся разбираться ему. Обожает вести себя максимально вызывающе и эпатажно, так, чтобы застенчивый Разумовский потом краснел и бледнел, узнавая, что натворило его альтер эго. Приходит в восторг, читая чужими глазами статейки в жёлтой прессе, перемывающие косточки одному такому непостоянному владельцу соцсети: действительно, то он неделями прячется от всех в своём офисе и нервно заикается на деловых встречах, то устраивает разнузданный дебош в ночном клубе; и правда, деньги портят людей, какая жалость, да? А ещё Птица безумно любит секс. Он пробует разное, и о большей части экспериментов Сергей даже не узнаёт, благо одноразовым партнёрам можно заплатить, подмешать наркотик или, в конце концов, убить, чтобы они не болтали лишнего. В таких вопросах Птица скрытен и щепетилен, это придаёт дополнительной остроты происходящему. Он научился не только перехватывать контроль над телом: он умеет дурить мозги Разумовскому так, чтобы тот списывал боль, усталость и даже отметины на теле на совершенно другие причины. На тренировки, как правило; Птице скучно придумывать что-то новое. Ему в целом в последнее время становится скучно: острых граней, по которым можно походить без критических последствий для тела-хозяина, становится всё меньше, а прежние уже не вызывают такого огня в сердце. Но есть одна игра, которая Птице не приедается. Жестокая, чудесная игра. О, просто великолепная игра. Птица называет её «наеби влюблённых кретинов». Правила просты и эффективны настолько, что Птица готов аплодировать изобретательному себе. Всё дело в правильном моменте: он караулит и выжидает, когда это ничтожество, в теле которого он обитает, наконец-то вспомнит, что в мире есть что-то кроме нытья и работы, и начнёт ластиться к Волкову. Волков Птице нравится. Раньше бесил до одури, когда появился в детдоме и стал набиваться Серёже в друзья, но это когда было. Нынешний Волков от того отличается, как гранатомёт от пластмассового водяного пистолетика. У него узнаваемые повадки человека, давно перешедшего со смертью на ты, и он умеет трахать их тело так, что искры из глаз летят. Ясное дело, что Разумовский разделяет восторги Птицы только по второму пункту, но этого вполне достаточно. Впервые Птица пробует быть с Олегом, когда и Волков, и Разумовский изрядно пьяны. Он здраво рассуждает, что в случае чего первый решит, что ему померещилось, а второй не придаст значения тому, что воспоминания о жаркой, но нетрезвой ночи почему-то смазаны. Птице становится любопытно, ему хочется немного покуражиться, отнимая у Серёжи нечто настолько личное. Он чувствует себя безнаказанным. Чувствует себя в полнейшей безопасности. Поначалу. Птица перехватывает управление, но не решается полностью вытеснить Разумовского, боясь слишком явно выдать себя. Ищет тонкий баланс между собой и не-собой, выстраивая одни границы и разрушая другие. Он вынужден делить ощущения с другим, и неожиданно для него ощущений этих оказывается так много, что первый его порыв — сбежать. Это не похоже на привычный ему секс с незнакомцами. Чужая всепоглощающая влюблённость затапливает его, не давая вдохнуть, склеивая лёгкие патокой. Это омерзительно, это непонятно, это тошнотворно, это пугающе,  это… завораживает? Любое прикосновение отдаётся фейерверками в голове, любое слово проникает под кожу и плавит кости. Это так одуряюще похоже на пытку, и на какое-то мгновение Птица испытывает укол профессиональной ревности, что сам не додумался до чего-то подобного, а потом мыслей в голове не остаётся совершенно. Он больше не понимает, какая часть сознания кому принадлежит, он тонет в похоти, в сладости, в нежности, которой прежде никогда не ощущал. Мечется по простыням, трётся членом о чужой член, судорожно глотает воздух, нанизываясь на уверенные пальцы, и хочет, хочет, непрерывно хочет большего, только затем, чтобы сразу же это получить. Волков безупречно знает это тело, знает его потребности и особенности, чутко реагирует на каждое движение, каждый стон, каждый вздох. У него нет в этом никакой корысти, кроме одной — дать как можно больше любви… И к Птице это не имеет никакого отношения.  Этого слишком много. Птица так привык с лёгкостью опытного жонглёра крутить жизнью Разумовского и реальностью вокруг себя, но тут позорно сбегает, забивается в самый дальний уголок сознания задолго до оргазма, растерянный и оглушённый, разве что не скуля от непонимания и ужаса.   Следующие несколько дней Птица приходит в себя. Его трясёт. Его как будто вывернули внутренностями наружу и подвесили на крюки. Он не понимает, как Разумовский живёт со всем этим, как вообще возможно дышать, ходить, работать, когда существует вот это состояние высоковольтного провода, восторга на грани невыносимой боли. Ему во что бы то ни стало нужно ощутить это снова. Он даёт себе слово, что в этот раз дойдёт до конца и не станет прятаться. В конце концов, это ведь он всегда был храброй и сильной половиной их сознания. И хитрой тоже, так что он просто обязан всё идеально спланировать. Птица начинает наблюдать за Сергеем внимательнее, особенно во время секса. К рулю больше не лезет, только изучает — привычки, предпочтения, реакции. Старается понять и запомнить, как он взаимодействует с Волковым и на что тот даёт больший отклик. Идеальный подлог — единственный шанс снова соприкоснуться с… чем бы это ни было. Осталось только придумать, как спрятать глаза. Для начала Птица выбирает самый простой вариант. Этих двух кретинов, конечно, хлебом не корми, дай друг на друга попялиться, но иногда же в спальне бывает темно, да? Дело за малым: слегка подтолкнуть мысли Серёжи в нужную сторону, чуть-чуть добавить телесной реакции. У того не возникает ни малейшего подозрения, что такое внезапное и такое привычное желание в этот раз вызвано чужой волей. Он с готовностью тянется к Олегу, и Птица замирает, задержав дыхание, словно перед прыжком в ледяную воду, прежде чем аккуратно занять место в зрительном зале под названием “голова Разумовского”. В этот раз он готов к шквалу ощущений. Он думает, что готов. Он же готов, правда? Ладно, какого чёрта он вообще решил, что готов?! На чужих горячих руках, обхватывающих его — их! — тело, он ещё держится. Поцелуй, одновременно нежный и требовательный, тоже можно пережить. Но когда ладони Олега скользят под футболку, обжигая и намагничивая каждый сантиметр кожи, а ласковые губы прихватывают шею, отвлекаясь лишь на то, чтобы прошептать прямо в ухо очередную любовную чушь, Птицу снова начинает трясти. — Ты в порядке? — Волков чуть отстраняется, словно пытаясь заглянуть в лицо, но в спальне действительно темно. Да чёрт бы его побрал, он ещё и беспокоится. Просто идиллия. Птица приходит в бешенство. Ему хочется что-нибудь сломать, а ещё лучше — сжечь, но приходится держаться. От того факта, что держаться приходится за Олега, легче не становится. Для разрушения остаётся не так много вариантов, и Птица не был бы Птицей, если бы не выбрал самый интересный. — Всё отлично, — шепчет он, не рискуя говорить в полный голос, и дёргает Олега на себя. — Будешь сегодня пожёстче, м? Это нормально, это допустимо. Птица не раз наблюдал у них такое, пока готовился к реваншу. Он точно знает, где в тумбочке верёвки и наручники, где мягкая плётка из вкусно пахнущей кожи, и отлично представляет, как именно выгибается и стонет в таких случаях Разумовский, пока Олег беспощадно вбивается в его тело. О чём он не подумал, так это о том, что эти двое в такие моменты чувствуют. От «пожёстче», наполненного любовью и заботой, Птица сбегает ровно через четыре минуты.

***

С этой ночи в Птице просыпается невероятный азарт. Дело уже не просто в том, чтобы поизмываться над Разумовским. И тем более не в сексе. Дело в вызове самому себе. Больше всего на свете, больше, чем тупых и зажравшихся тварей, поделивших между собой мир, больше, чем унылых серых людишек, больше, чем злоебучего-всеми-любимого майора мать его Грома, Птица ненавидит беспомощность. Он пробует снова и снова. Засекает время и старается продержаться как можно дольше. Экспериментирует с количеством контроля над Разумовским. Пробует поссорить голубков, а потом лезет к Олегу в надежде на живительную злость, побеждающую это сахарную приторность. Пытается ненавидеть Волкова сам, чтобы уравновесить этот омерзительный щенячий восторг Сергея. У Птицы в целом никогда не было тормозов, не было предвзятости к слову «одержимость», и теперь он отдаётся новой игре со всей страстью. Он забрасывает все остальные привычные развлечения. Никаких поджогов, никаких подмоченных репутаций, никаких случайных связей и безобразных драк. Город может спать спокойно: у его любимого главного злодея новая гиперфиксация. А ещё засосы на шее, синяки от пальцев на бёдрах, ноющая задница и такой список ласковых обращений в свой (хорошо, не совсем в свой) адрес, что все авторы любовных романов могут дружно уходить на пенсию. И регулярно обновляющийся рекорд. Это работает. Птица понемногу осваивается, учится приглушать в себе чужие чувства, оставляя чувствительность. Тёмной спальни становится недостаточно, и Птица покупает повязку на глаза. Подкравшись к Олегу со спины, многообещающим тоном предлагает попробовать и завязывает себе глаза прежде, чем тот оборачивается. Это оказывается ошибкой. Нет, он ничем себя не выдаёт, но его отбрасывает к самому началу пути. Кого из них троих эта блядская повязка настолько свела с ума, он не понимает, но от тщательно наработанной отстранённости быстро не остаётся и следа. Птица снова вынужден спрятаться от чужих эмоций, чтобы перевести дух, завистливо глядя на неприлично счастливого Разумовского, задыхающегося, извивающегося, тонущего в тактильных ощущениях. Что ж, кажется, здесь ещё работать и работать. Азарт распаляется всё сильнее. Волков превращается из “занятной постельной игрушки жалкого Серёжи” в идеальный инструмент для экспериментов — а потом и в постоянную потребность. Чем лучше Птица учится справляться с чужими вязкими чувствами, тем больше кайфа получает от секса с Олегом. Он всё ещё ощущает слишком много, боясь окончательно выкидывать Разумовского на задворки мозга, но это уже больше притягивает, чем пугает. Если Сергей и задаётся вопросом, почему не всегда хорошо помнит события прошедшей ночи, то, видимо, списывает всё на таблетки. По крайней мере, устроить Птице сцену ревности не пытается, и на том спасибо, зрелище получилось бы на любителя. А вот Птица всё чаще ловит себя на чём-то… Нет, это не ревность, конечно. Если бы Птица захотел быть честным с собой, он бы назвал это завистью, но он предпочитает считать, что просто презирает такого никчёмного, такого слабого в этой своей влюблённости Сережу. С каким-то извращённым интересом Птица начинает следить за остальными аспектами его взаимодействий с Олегом и бесится из-за того, что нихрена не понимает. Ну вот зачем, например, часами сидеть в обнимку, уткнувшись в смартфоны или книги? Потрахайтесь или разойдитесь, зачем эти странные полумеры? Зачем готовить друг другу чай, когда у второго тоже есть руки? Зачем обсуждать всякую чепуху с такой увлечённостью, с которой сам Птица обычно разве что новую жертву себе выбирает? Он пробует улучить момент и влезть в ощущения Разумовского, и начинает понимать ещё меньше. Там всё то же самое, что и при сексе, только без непосредственно похоти. Это кажется дикостью. Вот это называется любовью? Комплекс ощущений, как при трахе, но без самого траха? Птица даже пробует подменять Сергея в такие моменты. Отчасти — чтобы  понять, что это вообще такое, отчасти — для конспирации. Было бы странно, если бы «таблетки» влияли на его память исключительно во время секса. Птице в целом даже могло бы понравиться общаться с Олегом, если бы не постоянное сочетание страха разоблачения и желания перейти к занятию поинтереснее.  Чтобы обрести хоть какую-то почву под ногами, он выдумывает тему, которая была бы интересна им обоим. Их связывают всего три вещи: секс, убийства и Разумовский. По первому пункту Птица предпочитает действовать, а не говорить, по последнему обсуждать нечего, и он развлекается тем, что делится с Волковым планами мести. Это весело, но это совершенно не приближает его к тому, что творится между этими двумя. Он всё ещё в ярости от беспомощного непонимания, что и как должно чувствоваться внутри. В какой-то момент наблюдений Птица, усомнившись в адекватности происходящего, даже задумывается, не повредил ли он мозги Серёже слишком сильно. Но нет, судя по реакциям Олега, всё так и должно быть. Совершенно нормальное человеческое поведение. Волкова явно всё устраивает, и Птица готов взвыть от разочарования: он-то считал, что убийца убийцу всегда поймёт, а вот пожалуйста, тут в мозгах те же розовые сопли. Омерзительно. Птица играет всё отчаяннее. Вытесняет Разумовского всё дальше, тот в ответ начинает весьма забавно увеличивать и уменьшать дозу таблеток. А ещё — и вот это уже хуже — начинает бояться темноты. То ли всё-таки о чём-то догадывается, то ли просто от стресса включаются самые древние, инстинктивные человеческие страхи. Он внимательнее следит за своим состоянием, и подменять его, не выдавая себя с потрохами, становится гораздо сложнее. Но отступать Птица не готов. Он хочет забрать столько, сколько сумеет, и хапнуть что-нибудь дополнительно, если подвернётся возможность. Он придумывает ещё один вариант для этой игры, чтобы обдурить страхи Серёжи и немного повысить ставки. Повязка или темнота необязательны, достаточно, чтобы Олег всё время находился позади него. В конце концов, им обоим — о, подождите-ка, всем троим! — нравится такая позиция. Только бы рядом не было зеркал. Об этом Птица сожалеет: риск совершенно неоправданный, но очень хотелось бы понаблюдать со стороны не за Разумовским, а за собой. Детская игра «найди десять отличий», но с очень взрослыми картинками. Ждать подходящего случая приходится недолго. Волков заходит в квартиру, и от него исходит такой холод, что даже Птице, не держащему сейчас контроль над телом, становится зябко. Олег тянется поцеловать Разумовского, и тот со смехом отшатывается. — Ты ледяной совсем! Там что, настолько похолодало? — Ты когда последний раз на улицу выходил? — усмехается Олег, снимая куртку. — Дай-ка подумать… А какой сейчас месяц? — с невинным видом спрашивает Серёжа и с довольным хохотом отскакивает, уворачиваясь от тычка в рёбра. Позорище, конечно. Чему радуется-то? Он же не может не понимать, что Олег поддаётся, хотел бы успеть дотронуться — успел бы. Птице очень хочется закатить глаза, но даже жалко тратить на это силы. — Пойдём на кухню, будет тебя чаем отогревать. Пока Волков переодевается, Сергей включает чайник, ставит на стол чашки и, не успев обернуться на звук шагов, оказывается в кольце рук. Хихикает, когда всё ещё холодные губы прижимаются к веснушкам за ухом, дёргает плечом: — Волче, мы вроде чай пить собирались. — Ты собирался. Я просто не стал спорить, — губы с интересом продолжают исследовать шею. — Брысь, ты всё ещё холодный! — Обычно ты считаешь, что я весьма горячий, — голос Волкова тих, слова льются прямо в ухо. — Ну отпусти! — немного капризно тянет Разумовский и тут же, противореча своей просьбе, прижимается спиной к широкой груди. — Уверен? — Олег почти мурлычет и чуть прихватывает зубами возле выпирающего позвонка. Сергей шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — В спальню? — Я всё принёс, — Волков кидает на стол смазку и презервативы, оглаживает ладонями бока Серёжи и за бёдра притягивает его ближе у себе. Тот опирается руками на стол и прогибается в пояснице, не сдерживая протяжный стон. Птица наблюдает. Позиция идеальная. Лишь бы им не пришло в голову её поменять. Лишь бы, лишь бы… Не приходит. На всякий случай Птица не вмешивается, пока их тело раздевают, ласкают и растягивают такими знакомыми и такими умелыми руками. Ему очень хочется вышвырнуть Разумовского и насладиться всем этим самому, но Волков в любой момент может решить развернуть любовника лицом к себе, и сопротивляться будет подозрительно. Когда пальцы сменяются членом, медленно и осторожно проталкивающимся внутрь, а от стонов Разумовского начинают дребезжать чашки на столе, Птица решает: пора. Он небрежно и привычно ломится занять место рулевого — и натыкается на внезапное сопротивление. Сперва он даже не понимает, что произошло. Потом пугается. Потом приходит в бешенство. Смотрите-ка, кто наконец догадался, что у него регулярно отнимают конфеты. Птица почти слышит обиженное «отдай, это моё!» и ухмыляется, преодолевая сопротивление их общих губ. Он ослабляет контроль, и, почувствовав, что Сергей, разморённый сексом, отвлёкся, с садистским наслаждением выбивает его на дальние задворки сознания. Наконец-то. Волна ярости из-за выходки Разумовского отлично заглушает чувства того, и Птица ощущает себя полноправным хозяином ситуации. Он вызывающе стонет, подаваясь назад бёдрами на каждое движение Волкова, тянет чужую ладонь к лицу, чтобы пошло вылизать пальцы. Неторопливо, очевидно красуясь, оглаживает собственный член. Олег подхватывает его поперек груди, прижимает к себе и широко лижет шею, вбиваясь в тело, так незаметно сменившее владельца. — Посмотри на меня, — хрипло шепчет он, проводя пальцами по щеке Птицы, пытаясь повернуть его голову и дотянуться поцелуем. Птица демонстративно отворачивается, запрокидывет голову на чужое плечо, прикрыв глаза. Ему хорошо, ему охеренно хорошо, ему… чего-то не хватает. Ему скучно. Как ему может быть скучно?! Птицу прошибает паника. Он не ощущает присутствия Разумовского, к которому так привык. Он снова один, как раньше с незнакомцами, у него есть только его обжигающее желание — и этого недостаточно. Тело скручивает оргазмом, но сам Птица не чувствует ни-че-го.

***

— Ты правда думал, что я не догадаюсь? Разумовский сидит в кресле за рабочим столом, устало уткнувшись лицом в ладони. Ему не нужно смотреть на собеседника, хотя он единственный, кто может это сделать.  — Ты понимаешь, что я не могу позволить тебе продолжать в том же духе? Не знаю, как именно, но я тебя остановлю. Это слишком. — Вот значит как? Убийства людей были не слишком, а стоило пару раз развлечься с твоим драгоценным Олегом — и ты готов биться до последнего? — Птица язвит из последних сил, но сам слышит, как жалко и бесцветно звучит. — Убийства тоже были «слишком», и ты это прекрасно знаешь! — повышает голос Сергей. — Зачем тебе это? — добавляет он уже тише. — Поиздеваться надо мной? — Не без этого, — Птица устал. Ему хочется поговорить. Вдруг это чем-то поможет. — Сначала действительно развлекался. Потом стало интересно. Ты столько всего к нему чувствуешь. До сих пор не понимаю, как ты с этим живёшь. — С чем? — настороженно переспрашивает Сергей. На спокойный диалог он не рассчитывал, и теперь ждёт подвоха. — Со всем этим, — Птица неопределённо машет в воздухе рукой. — С любовью, с влюблённостью, с обожанием этим, если бы я ещё знал, чем это всё различается. Я сам такое не испытываю. Не умею, видимо. В комнате тикают часы. У Птицы нет сил даже на то, чтобы счесть это раздражающим. — Вот оно что, — после долгой паузы тихо говорит Разумовский. — Мне жаль. — Завали! — о, а вот и силы появились, всего-то нужен был подходящий стимул. — Я не для того это затеял, чтобы ты меня жалел! Я хотел забрать у тебя как можно больше, заставить мучиться, посмеяться над тобой и над этим твоим Олегом! — последние слова он выплёвывает, как оскорбление. В груди от этого имени что-то неприятно тянет, фантомно, конечно, тело-то сейчас не у него. Тело сидит напротив и смотрит грустными голубыми глазами. — Я хотел… — Чтобы тебя тоже любили? Вот оно. Вот этого вопроса, заданного понимающим тоном, Птица простить не может. Он подходит к Серёже, нависает над ним, расправляет крылья и с дьявольской улыбкой выдыхает: — Какой же ты идиот. Пора возвращаться. Город заждался.

***

— Не. Перебивай. Меня! Птица взмахивает пистолетом, стараясь не сорваться в истерику. Как же он их всех ненавидит. Как же он ненавидит Грома. Да, точно, он ненавидит Грома, сейчас лучше сосредоточиться на этом. Герой, любимец города, молодец, возьми с полки пирожок. У него в жизни тоже — вот так? Тоже есть люди, которые умеют не только забирать? Тоже есть вот это ощущение полёта от чужих прикосновений? Ощущение дома? Суки, ну какие же они все суки с этой своей любовью! И Олег этот, стоит, улыбается понимающе, не видит, какого цвета глазки у его ненаглядного. Нет, стоп, про Олега пока лучше вообще не думать.  Если бы их можно было всех передавить, как насекомых. Ах да, какое везение, план примерно в этом и состоит. Для начала — уничтожить одного за одним всех фанатиков этого мента тупого, чтобы тот видел — и ничего не мог сделать. Точно так же, как Птица ничего не может сделать с… да блядь. Не думай, не думай, не думай. На фразе про большую любовь к деньгам Птица с почти оргазмическим удовлетворением видит, как дёргается лицо Олега. Что, милый, неприятно? Ищешь оправдания Серёже? Не пытайся, оправдание тут проще некуда, но ты до него не додумаешься: Серёжи нет дома. Вы говорите с автоответчиком. И, кстати, в последние недели с ним же регулярно трахаетесь. Разницы никакой, правда? И что вы тогда носитесь с этими своими чувствами? Похоть, блядская похоть, на которую вы так любите вешать ярлыки «любви». Как же хочется всех вас передавить, лицемерные вы твари. Решение приходит само собой. Идиотское, да. Но вдруг поможет? Не можешь остановить — возглавь. Не можешь возглавить — останови. Птица больше не готов мириться с беспомощностью и отсутствием контроля. Воздух вздрагивает раз, другой, третий… На пятом Птица останавливается, безучастно глядя на тело на полу. Это фантастически приятно. Птицу накрывает эйфорией освобождения: вот так просто, оказывается, можно разрушить эту вашу любовь. Нихрена она ни от чего не защищает. Все эти ваши искры из глаз, и шёпот по ночам, и кофе в постель, и списки покупок в переписке уничтожаются так же легко, как грязь, взятки и ложь. И ничего-то после них не остаётся. Птица даже мысленно проговаривает это ещё раз: ничего не остаётся. Как же вкусно это звучит, просто музыка. Он чувствует себя счастливым, почти пьяным. Ровно до того момента, пока сквозь тщательно выстроенные в сознании границы не начинает прорываться чужая, совершенно чудовищная боль, снося на своём пути все преграды. Он словно попадает в эпицентр взрыва, его оглушает, вжимает в стенки черепной коробки, разрывает на части. Это перекрывает всю его злость и тоску, и он впервые ловит себя на мысли, что Разумовский не так уж слаб. Да что там, сейчас кажется, что он сильнее Птицы и способен уничтожить его одной своей волей. С огромным трудом Птица приглушает чужой яростный крик внутри. Надо довести дело до конца. Надо доказать себе и этому ничтожеству в голове, что любовь — это фикция, что она не имеет значения и рушится от легчайшего дуновения, как домик из соломы. Птица знает, что неправ, и от этого звереет ещё больше. «Они все меня полюбят», — раз за разом шепчет он, и сам знает, что это бред. Никто не способен его любить — точно так же, как он сам не способен любить никого. Как бы он ни приучал себя к этому чувству, оно всегда было не его, но что ещё хуже — оно было реальнее всего, что чувствовал он сам. Краем глаза он замечает движение и едва сдерживает безумный, на грани истерики, смех. Живучая тварь, никакие пули ему нипочём, ну какая же жалость, что нельзя выжечь ему часть мозга, отвечающую за всякий сентиментальный вздор, и оставить его себе. И какая же жалость, что это всё выходит настолько… символично. Любовь нельзя убить и всё такое. Вот только Птицу такой финал не устраивает. Он отпускает контроль лишь на секунду, чтобы голубые глаза успели увидеть живого Олега, — а затем разворачивается и смотрит прямо на приближающийся дрон. Никто не помешает ему закончить всё на своих условиях.

***

Птица открывает глаза. Мир ощущается как-то иначе, его слегка пошатывает и лихорадит, тело слушается плохо. Тело? Птица торопливо ищет взглядом что-нибудь вроде зеркала. Любую отражающую поверхность, ну же. Вокруг царит какая-то суета, сосредоточиться сложно, но краем сознания Птица припоминает, что как-то так выглядит зал суда. Некоторые лица тоже кажутся смутно знакомыми, по крайней мере, раздражают гораздо сильнее, чем обычно незнакомцы. Он наконец находит кусок гладко отполированного металла: какое-то декоративное украшение, боже, здесь всё такое безвкусное, но хоть что-то может быть полезным. Это лицо он узнаёт сразу, и господиблядскийбоже, каких же неимоверных сил ему стоит не расхохотаться. Из всех возможных вариантов — именно этот. «Надо будет рассказать Олегу», — думает он машинально и замирает. При мысли об Олеге внутренности — о, эти чужие, незнакомые, непонятные пока внутренности — скручивает знакомым жарким узлом. Чужой разум по соседству беснуется и паникует, психуя то ли из-за присутствия Птицы, то ли из-за внезапного стояка. Птица осторожно растягивает новые губы в кривой ухмылке. Кажется, в его любимой игре только что полностью сменились правила. Что ж, так определённо гораздо интереснее.