Пиздец

Пиздец. Примерно так выглядят Дэновы мысли прямо здесь и сейчас. Всё как в тумане: сидит он на скамейке, рядом Илья фоткается со сто двадцать пятым уже по счёту китайским фанатом; взгляд скользит ниже, падает на торчащие из беззадниковых кроссовок красные пятки — и всё, кровь из головы эпично смывается с задранным кверху большим пальцем, влезает всеми литрами прямо в член и там же и зависает, довольная собой. Дэн в такие моменты обычно тоже собой доволен (и ещё как), но в этот раз он только ногу на ногу закидывает, пряча стояк, закусывает невольно губу и, насколько может, думает: ну пиздец же, нет? Хотя с Ильёй в последнее время в принципе что не пиздец, то бляздец. Ну а иначе как Дэна в это угораздило? То, значит, лежит он рядом, на диванчике, вплотную почти, и этой своей пяточкой дурной светит; то вообще с голыми ступнями на другом диванчике восседает со всякими там престарелыми твинками по кличке Мирослав — и как жить? Только бегать дрочить или притворяться мёртвым, опционально. А лучше всё вместе. Илья чешет бок, чешет затылок, улыбается, прощаясь с последним членом сегодняшнего фанатоизвержения, потягивается с зевком, привставая на носках — и ебучие пятки светят Дэну уже, кажется, прямо в лицо, хотя до них ещё метр целый. Или уже глазомер подводит? Может, Илюхины пятки ближе, чем кажется? Лизнуть бы. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Да. Дэн кусает губу, чтобы не дать себе по ебалу, ляпает что-то фальшиво небрежное про то, что заебался, и улепётывает, сверкая одетыми (!) пятками, пока Илья не увязался следом — а то ведь увяжется, и член придётся ампутировать, а он Дэну ещё нужен, точно нужен: надо же будет его как-то Илюхиными ступнями… Блять. Да это невозможно! Ну как? Нет, Дэн не против секса — как вообще можно быть против секса? Просто… у Дэна никогда раньше не вставал на тиммейта. Ни на Миру, ни на Магу… да что там — даже на Жеку, хотя казалось бы, идеальный же таргет, идеальнее не придумаешь. Но нет, это Илья, это его смачные алые пятки, отпечатавшиеся на сетчатке. Пиздец, ещё и в рифму, ну точно ёбу дал. Дэн оказывается в номере так быстро, как только может. Запирается в ванной, сбрасывает с себя всё, встаёт под еле тёплый душ и кончает в слив просто секунд за десять, с раскрытым настежь ртом, за короткую очередь рваных рывков руки — и вроде как его отпускает. Вроде как. Пока вернувший себе кровь мозг не вспоминает, что они с Ильёй живут в одном номере. Сука. И что делать? Дэну доводилось, конечно, слышать, что бывают такие люди, которые после оргазма больше ничего не хотят и играют в монополию десять часов (или что они там делают вообще). Ему даже рассказывали, что таких людей много, даже дохуя. Но сам Дэн нихуяшечки не такой человек, и ебать он хотел эту монополию — в прямом смысле, если больше некого. А тут — Илья, сейчас вернётся же, будет тут расхаживать, трогать (о Боже) Дэна в своём приподнятом тактильном настроении, которое как-то всё чаще и чаще включается, когда они в одном пространстве находятся. И Дэн-то только за! Был бы. Если бы хуй не начинал шевелиться снова от одной только ебаной мысли о том, что Илья снимет эти свои кроссовки и будет расхаживать босиком — и это в лучшем, сука блять нахуй, случае. Может, Крис спросить? Ага, ну разумеется. И что, интересно, он ей напишет? «Привет, Крис, я ебать как хочу Илюхины ноги, отвлеки его, пока я подкрадываюсь»? Так нельзя, да и вообще… Дэн пытается вспомнить хоть какой-нибудь ободряющий образ, пока вытирается, но в голове всплывает только Панин — так себе ободрение — и тот маленький пизданутый лемурчик из Мадагаскара. Как же его звали-то… Морт, точно. «НОГИ! КОРОЛЕВСКИЕ НОГИ!!!» Да уж… Дэн выходит из ванной, смотрит на свою неразобранную постель, затем на Илюхину неразобранную постель, затем на свой член, пока ещё относительно спокойный, и решает просто лечь спать — всё равно вечер, скоро отбой, завтра плей-офф, надо выспаться, всё такое, и Илью он так особо не увидит, хотя бы сегодня. Всё, спать так спать: Дэн нацепляет свежие трусы, сбрасывает с кровати покрывало и устраивается в одних этих трусах под одеялом с телефоном в руках. Всё в порядке, всё хорошо, член почти не стоит, голые пятки не мерещатся. Только свет выключить забыл — а выключатель у входной двери, не достать. Блять. Дэн собирается уже встать — но тут дверь распахивается, и в номер, снимая на ходу кроссовки (сука), вплывает устало-довольный Илья со своим взбесившимся ежом волос на голове. — А, Дэн, ты прям спишь уже? — Ну типа… — Дэн очень невозмутимо натягивает одеяло по шею и старается не смотреть вниз. — Ладно, я ща быстро, тоже подзаебался уже. Илья, заботливо выключивший в комнате свет, оставляет рюкзак у шкафа и без всяких задержек занимает ванную. Дэн выдыхает: вроде пронесло. Хотя мысли о том, как нагревшаяся уже вода лениво стекает по Илюхиному крупному телу, по коротким крепким ногам, клюют Дэна в его обритую месяц назад голову с прямо-таки издевательским упорством. Он откладывает телефон на тумбочку, чтобы случайно не нагуглить порнуху, ищет взглядом смысл в потолке и старательно делает вид, что стояка не существует — а он существует. Существует и капает на опять обескровленные мозги — фигурально, конечно. Хотя если бы смазка вылетала из члена с тем же напором, с каким Дэн всего минут сколько-то там назад обстрелял бедный китайский слив, то и буквально тоже, вообще без проблем: это был бы как золотой душ, только… смазочный? Но Дэн на такое не дрочит, нет. Дэн дрочит на сиськи, на жопы, на Илюхины ноги… Стоп. Дэн в ужасе убирает собственную руку, как-то подкравшуюся к стояку, придавливает обе руки к матрасу поясницей и делает очень-очень глубокий вдох. Дрочить нельзя, не при Илье точно. Да даже если подрочить — не поможет, он же вот только что кончил, и толку ноль: причина-то возбуждения никуда не девается, никак не используется, и слишком уж она внезапная, нетипичная, цепкая, чтобы так легко от неё отделаться. Надо просто уснуть. Просто. Уснуть. Спящему на всё похуй, ведь так? Может, и так. Но прямо сейчас Дэну явно не похуй — особенно когда из ванной вываливается ещё слегка влажный Илья в одних фиолетовых боксерах, шлёпает босыми ступнями (Дэн не смотрит) по полу, расправляет свою постель и плюхается в неё животом с довольным кряхтением, болтая согнутыми в коленях ногами в воздухе (Дэн не смотрит). Затем поворачивается к Дэну: — А я свет в ванной вырубил? — Нет. — Бля. Лишняя подушка летит в выключатель — и номер погружается в спасительный мрак. — Спокойной ночи, Дэнчик. — Спокойной, Илюх. Дэн переворачивается на бок — лицом от Ильи, к окну, — прячет ладони под щёку, чтоб никуда не сбежали, закрывает глаза и надеется, что ночь и правда будет спокойной. Но увы: стояк и воображение, обнявшись, не дают уснуть — последнее так вообще с ума сходит, не понимая, за что взяться (это вам не член в дырку совать), и закидывает Дэна смутными картинками, от которых стояк так и подёргивается, даже прижатый одеялом. Дэн ворочается, ворочается, ворочается уже хрен знает сколько времени, безуспешно стараясь не думать о мирно сопящем позади Илье, но вот усталость всё-таки берёт кое-как верх, и Дэна наконец-то накрывает дрёма. Дэн — ковёр-самолёт. Он летит сквозь облака над пустынями, над бескрайними равнинами, над холодными горными хребтами, видит где-то внизу Великую Китайскую стену, струящуюся змейкой меж ебанувшихся неровностей ландшафта, и вдруг слышит сверху, совсем рядом: — Пониже, Дэнчик, пониже. Это Аладдин в одежде Ильи. Нет. Это Илья в одежде Аладдина. Всё при нём: и фиолетовая жилетка, из-под которой выглядывает пухлая грудь, и широченные шаровары, тоже почему-то фиолетовые, и феска на смольно-русой шевелюре — тоже фиолетовая. — Дэнчик! Уснул, что ли? Дэн послушно снижается — теперь облака где-то высоко-высоко, а стену можно рассмотреть поближе. Он летит дальше, обдуваемый попутным ветром, несёт Илью на себе и вдруг понимает: он же несёт Илью на себе. Илью. На себе. Илья улыбается Дэновой догадке, держится осторожно за его пушистые края, чтобы не упасть, — и тут Дэн наконец чувствует, как в него, как раз где-то по центру, упираются две мягенькие крепкие ступни: утопают прямо в нём, в его узоре, в его чувствительных ворсинках, и в каждой топорщащейся угловой завязочке от этого контакта теплится что-то такое, от чего хочется набрать побольше воздуха, открыть пошире рот и… Дэн протяжно стонет и взбрыкивается на кровати: сон, всего лишь сон. Похоже, от Мадагаскара до Аладдина — всего один поплывший башкой Денис Сигитов. Он проверяет руки — не на стояке, — проверяет стояк — на месте, — и тут слышит с соседней кровати: — Ну чего ты? Очевидно, стон вышел слишком громкий. Илья смотрит на Дэна участливо, луна освещает его массивную фигуру через окно почти целиком — и из-под одеяла, будь выебана эта жизнь, торчат его белые, касающиеся друг друга стопы. Всё. Дэн не вывозит. Не вывозит. Это всё Илья, это его рук дело! И ног. И рук. И его шуток, и его поддержки, и его ебанутейшего через всю голову профессионализма. И его дружбы, и его… — У меня стоит на тебя. На твои ноги. Дэн сбрасывает с себя одеяло — Илья видит его член, выпирающий под трусами. — Я не ебу, что делать, Илюх. Это же не… — Тише. Илья успокаивает Дэна одним словом. Он не выглядит ни удивлённым, ни возмущённым, ни разозлённым, ни напуганным — даже бровь не дрогнула. Он просто смотрит на Дэна внимательно, задумчиво, чешет щетину на подбородке тремя пальцами и вдруг выдаёт: — Давай кровати сдвинем? И пока едва варящий Дэнов мозг пытается сообразить, к чему это всё, Дэновы руки уже доталкивают кровать до Илюхиной кровати — ровненько, вплотную. — Ложись. Дэн ложится — на спину, посередь своего матраса, раскинув руки вдоль боков. Смотрит на Илью расширенными, возбуждёнными глазами. Ждёт. — Снимешь трусы сам? Илья вообще ничего не усложняет, не задаёт никаких сложных вопросов, на которые у Дэна нет даже намёка на ответ. Он просто ведёт его — куда-то; и Дэн почему-то уверен в том, что в это куда-то ему и нужно. Хотя что значит почему-то — это же Илья, с ним всегда так. Поэтому Дэн сбрасывает трусы буквально в миг, без раздумий, и продолжает лежать с оголённым теперь стояком. Илья кивает. — Значит, на мои ноги стоит… — он кивает снова, без даже тени издёвки в голосе. — Ладно, попробуем. Илья выползает из одеяла полностью, садится, разворачивается к Дэну всем своим великанистым телом — а сам Дэн даже глотать забывает от его вида. — Если что — останови меня, ладно? Теперь кивает Дэн, и Илья, считав его кивок, медленно вытягивает ноги в его сторону — и мягко ставит ступни ему куда-то в район солнечного сплетения, чуть повыше. Дэн смотрит на них, наверное, как полный псих, сглатывает в конце концов всю скопившуюся слюну, медленно-медленно вдыхает — и чувствует, как тёплые Илюхины ступни мерно поднимаются вместе с его грудной клеткой. И опускаются так же с выдохом. Пиздец. Илья всегда трогал редко, но метко, но это… это уже не просто метко — это за гранью, это убой, это расстрел вплотную из бесшумных гранатомётов (в количестве двух штук) до полного уничтожения. Дэн вдруг вспоминает про свои руки, лежащие мёртвым грузом, — и бросается трогать, изучать, ощупывать Илюхины мягкие стопы. Они коротенькие, шелковистые, поросшие волосками по верху, почти что хоббичьи — хотя у хоббитов, поди, волос-то побольше будет, но Дэну глубоко до пизды: он проходится подушечками пальцев по каждому сухожилию, по каждой чуть набухшей вене, пока сам Илья нежно водит подошвами по Дэнову животу, по Дэновой груди, буквально чувствуя расплёскивающиеся по его коже мурашки. — Интересно… — Илья увлечённо наблюдает за совершенно заворожённым Дэном и вдруг хихикает: это Дэн добрался до его пальцев. — Бля, ну щекотно же. Дэн улыбается Илье во все зубы и чуть поумеряет пыл (якобы), а когда Илья принимается большим пальцем левой ноги проминать его уже твёрдый сосок — Дэн хватает эту ногу обеими лапами и тянет себе в рот, как медведь, которому уже своих лап мало и нужна чужая, хотя бы одна; и он уже вообще не стесняется: втягивает, всасывает в рот палец за пальцем, иногда сразу по два, залезает языком во все ложбинки, впадинки, вылизывает крохотные ногти, редкие мозоли уже просто как собака (медвежья) — и Илюхино хихиканье его только раззадоривает, делает стояк ещё твёрже… И тут Дэн чувствует, как добравшаяся до его паха Илюхина правая ступня нежно взбирается по всей длине этого его стояка. Взбирается, добирается до головки, размазывает аккуратно по её навершию натёкшую смазку носком, касается снайперским мизинчиком уздечки — и Дэн, истошно мыча Илье уже в пятку, заливает спермой просто всё: и живот себе, и грудь, и весь лобок, и Илюхину дьяволическую стопу, разумеется, тоже. Благо хоть на кровать не попало. Наверное. — Ну наконец-то увидел это твоё либидо вживую, — Илья расплывается в довольной улыбке, проводит обслюнявленным большим пальцем левой ноги по Дэновой щеке, а правой как ни в чём не бывало размазывает сперму по его животу. — Хорошее дело, доброе. — Ты… пиздец. — Ты тоже пиздец, Дэн, спасибо, — Илья тихо смеётся, поправляя в боксерах рукой уже свой стояк. — Только меня кончать не надо, мне в падлу. — А потом? — Дэн ставит Илюхину стопу себе на ключицу и очень невинно (нет) смотрит в его чернющие глаза. — Ну, после турика там. — Вот потом и посмотрим, а пока… — Илья зевает с бесстыдно разинутой пастью, — ты мне лучше скажи, как нам так в душ попасть, чтобы не запачкать всё нахуй к хуям. У меня вон и нога вся в маленьких Ларлятах, а я спать хочу. — А я знаю, я приложу силу! — Ну всё, пизда кроватям. — Да бля, нет, смотри… Дэн подтягивает Илью поближе, затаскивает его на себя, куда-то на уровень бёдер, хватает, пыхтит, поднимается вместе с ним так, что вся сперма теперь если и стекает, то только Илье на живот, и заносит его вместе с собой в ванную. Там они моются, намываются, перемываются и быстро, пока Дэново либидо снова не раздраконилось, ныряют к себе в постели — а точнее, уже в одну постель, получается, кровати-то обратно раздвигать в падлу (да и не больно надо). Дэн долго-долго смотрит на Илюхину огромадную колышущуюся спину почти немигающим взглядом, а затем придвигается вплотную и просто обнимает за талию. Пиздец. Что с ним происходит?