Спящая красавица

— Пей, — голос Лезерхоффа непривычно громкий, уставший, но всё такой же беззаботный. Скрип старого пола под его ногами раздражал барабанные перепонки Саймона, выводя его из потока несуразных мыслей в серый, реальный мир. Парень запивает белую, горьковатую таблетку водой из пластикового стакана, и волнуется, ведь не знает, к чему это могут привести их «игры над разумом». — Ты уверен, что это безопасно? Уже вторую пью, — чавкает, проводя языком по деснам, пока пальцы мнут в руках фильтр докуренной сигареты, готовясь выкинуть её в картонную коробку, что выполняла роль мусорного ведра. — Скоро узнаем, — с нахальной усмешкой произносит Дэвид, присаживаясь рядом с подростком на холодный пол. — Не ссы, с тобой взрослый человек, всё под контролем, — говорит он самодовольно, выкручивая свою наигранную харизму на максимум. Затем заводит пальцы в слипшиеся от сала и пота волосы Хенрикссона, ведёт подушечками от самой шеи до макушки, вызывая полчище колючих мурашек на чужом затылке. Дэвид любил проводить такие «эксперименты» над юным телом, издеваться над неокрепшим разумом парня, переводя всё происходящее в шутку и не придавать этому должного значения. Ему нравилось брать его на слабо, заставлять пить намного больше, чем мог выдержать организм Саймона, лишь бы увидеть это кривое подобие улыбки на чужом лице, красные щеки и разъехавшиеся в стороны глаза. Он обожал всматриваться в расширенные до предела зрачки после очередной дозы, рассматривать себя в их отражении, любил тереться членом о его дрожащие коленки, целовать, мастурбировать ладонью обдолбанного друга и раз за разом пихать пальцы в чужую глотку, чтобы уберечь мальчика от передозировки.. Вечер пятницы — лучшее время, чтобы встретиться с приятелем, посидеть вместе перед телевизором, выпить дешёвого пива из круглосуточного магазинчика, обсудить новые сплетни, похлеще лицемерных крыс, опробовать новую смесь веществ на Саймоне, а если малому понравится и обойдётся без явных последствий, то и самому закинуться. Сегодня выбор пал на марки и три... нет, лучше четыре таблетки фенобарбитала. Звучит опасно, да и таковым является, но в рот Хенрикссона и не такая дрянь попадала. А у Дэвида назойливо висел вопрос: слуховые и зрительные галлюцинации, искажение реальности будут ощущаться острее и ярче или второй препарат перебьет эффект первого? А может, Саймон особой разницы и не почувствует? (что мало вероятно) Или он снова не выдержит, вырвет прямо на свои колени и отключится? На дворе не каменный век, интернет хоть и медленный, но нужную информацию найти можно. Если бы не наплевательское отношение к чужому здоровью и сильное желание узреть друга в таком состоянии вновь. — Давай ещё парочку, — не меняя позы, как-то дотягивается до стола и берет серебристый блистер с половиной пустующих ячеек, щелкает тонкой фольгой и протягивает препарат мелкому. — Разве двух не хватит? — остатки критического мышления стремительно тают под наплывом сонливости, а последняя адекватная мысль «Стоит ли доверять ему?» проскальзывает в извилинах так же быстро и незаметно, как грязные пальцы старшего между губ Хенрикссона, грубо проталкивающие третью таблетку под его язык. — Потому что дозировка маленькая, — лжёт и не краснеет, стелит так уверенно, что сразу все вопросы отпадают. — Точно? Мне так спать хочется, — Саймона перебивают, усмехаясь над его попытками не подвергнуть себя очередному передозу. — Ты себя видел? Кожа да кости, неудивительно, что тебя так накрывает от 60 мг, — размахивает Лезерхофф руками, а затем больно щипает приятеля за бок, — пей уже, — добавил он, отвернувшись к играющему в комнате ящику. Машинально вытащив откуда-то пульт, пальцем пробегается по всем кнопкам, что отвечали на номер канала. А младшего клонило в сон не по-детски, будто он не спал четвертые сутки, а целыми днями выгружал вагоны с углем. Неспешные, теплые, как парное молоко волны спокойствия укрывали парня с головой, Наконец-то дали возможность хотя бы на мгновение забыть о нескончаемом волнении и въевшейся под корку тревоге. Будоражащее головокружение ощущалось так беззаботно, словно он снова далеко-далеко в детстве кружится на расписных каруселях с золотистыми узорами и белоснежными лошадками, а скорость вращения постепенно нарастает и вместе с ней появляется легкая тошнота. — Ну-ка, — точно звон, голос Дэвида раздался прямо над ухом Хенрикссона, разгоняя розовые воспоминания и фантазии. Шершавые пальцы снова бесцеремонно залезают в чужой рот, очевидно, чтобы засунуть к еще не растворившейся таблетке новую порцию. — Мне кажется, что хватит этой дряни, — жмурит мелкий глаза и очередной раз чавкает языком от горького вкуса, заполонившего его рот. — Да? — внимательно смотрит на друга, пока тот лишь кивает, — ну ладно...только те не выплевывай, — и вновь отворачивается, но уже не к играющему телеку, а куда-то под дряхлую кровать, шурша мятыми коробками из-под обуви и другими сумками с ненужным барахлом. Хенрикссон же потянулся носом вперед, чтобы посмотреть на невиданное ему происходящее, но крупное тело друга закрывало весь обзор на происходящее под кроватью, но и шуршал пакетами и бумагой Лезерхофф недолго, очевидно, что-то тщательно прятал от чужих, любопытных глаз. — Нашёл, — поворачивается обратно, но в широкой ладони уже лежат три неаккуратно оборванных крошечных квадратика с непонятным, но очень ярким рисунком. — Ты серьезно? — парень уже собирается сказать что-то определенно грубое, но оскорбления застревают комом в глотке от того как быстро кислота оказывается во рту Дэвида, а затем этот же рот приближается к лицу Саймона, губы жадно, даже дико вжимаются в чужие, без особых усилий (спасибо эффекту неожиданности) разжимая челюсть и снимая прилипшую к языку марку с помощью его зубов.

***

Лампочка отрабатывала свои последние часы жизни, размазывая тусклый желтый свет по потемневшим от времени обоям, цветастыми искрами играла на черном полотне век, превращая обычные пятна во что-то осознанное и связанное. Это всё волшебные квадратики всосались в ткани мозга, устраивая в нем почву для очередной зависимости. — Саймон, — эхом пронеслось у уха мальца, — всё нормально? — почему он спрашивает? Парня настолько размазало, что ответить он мог лишь мычанием, отрывками слов, да слабыми покачиваниями головой. — У тебя так сердце стучит, — слышно, что Лезерхофф улыбается, так подло и кровожадно, будто готовясь сделать что-то, что не одобрит его обдолбанный дружок. Ухом прижимается к чужой груди, отчетливо слыша и чувствуя щекой сильные удары взволнованного сердца о клетку из ребер, иногда проводит по рельефам кончиком острого, как клюв носа, щекочет чувственную грудь. Выглядит довольным, даже блаженным; что не скажешь о Саймоне: волосы торчат в разные стороны, красное лицо блестит от пота, губы сухие, широко раскрытые. Ему жарко, очень, однако, худощавое тело дрожит так сильно, что становится страшно за него, хочется зажать между своим телом и грязными простынями, завернуть в несколько толстовок. — Ты прекрасен, — шепотом мурлычет Лезерхофф, убирая прилипшие волосы с чужого лба. Стирает капли пота с его розового лица так нежно и осторожно, как не делал никто в его жизни. Даже не верится, что это Дэвид... Приближается к лицу неприлично близко, высовывает горячий язык, ведет им от забритой щеки друга до самого глаза, случайно задевает склеенные от слёз реснички, наслаждается вкусом плоти наркомана по несчастью и хочет облизать вновь, но останавливается. Вместо пошлых, даже мерзких облизываний старший решает выразить свою бескрайнюю любовь традиционным методом — поцелуям: в лоб, скулы, щеки, крылья носа, ушную раковину, в каждое покраснение и высыпание на белоснежной коже; спускается на шею, выцеловывает на ней свое имя, иногда цепляя тонкую кожицу острыми зубами. Он жаждет большего, трепещет от желания, хватается за серую ткань чужой кофты, всматривается в глаза, а точнее — широкие зрачки, что словно глубокие донья, всасывающие всё на своём пути воронки, полные показушной неприязни к мужчине, но он знал, что Саймон так же сильно хочет этого... Иначе бы он не приходил к нему каждую неделю, не отталкивал Дэвида каждый раз, когда тот пытался поцеловать его сначала по-цыгански, потом по-французски, не улыбался бы так смущенно и не строил свои карие, как угольки, глазки. — Дэвид, — с трудом связывая слоги воедино, обращается к приятелю и смотрит тупым, сонным взглядом куда-то в угол комнаты. — Да? — другой, словно очнувшись, внимательно посмотрел на парнишку, будто только что не витал в облаках влажных фантазий, не представлял всевозможные сцены с младшим, слушая биение его сердца, — всё хорошо? — его голос звучит сосредоточенно, даже внимательно, да вот в черепушке пусто, только похабщина и желание грязи, аморальной мерзости. — Спать, — Саймон кладет руку себе на левую часть груди и тихо всхлипывает, глотает быстро накапливающиеся слезы, — спать хочу, — проскулил он, точно бездомная псинка, умоляющая властного живодера пощадить ее, не забивать до смерти ради ядовитого желания. Жалкое зрелище, правда? Но Лезерхофф считал иначе. Мальчишка пленил его. Зарёванное лицо, опухшие губы алого цвета, носик того же оттенка, блестящая стянутая кожа — вот что он любил, нет, он обожал это и умолял Господа продлить такие красивые моменты еще хотя бы на несколько секунд. Он ненавидел и одновременно боготворил Саймона и просто хотел его, ужасно хотел, во всех смыслах этого слова. — Спи, — выдает на отъебись и не отрывает глаз от нездорово бледного личика. Дэвид тянет руку к чужой ладони, аккуратно обхватывает ее пальцами и тянет к себе, кладет на свою грудь, прямо между белыми цифрами на черном худи, — всё пройдет, Саймон, — его последние слова звучали чудаковато, даже жутко, но младший, похоже, не слышал его, и это только на руку мужчине. Он елозит чужой ладони по своей груди, медленно перемещаясь сначала к ребрам, затем — к животу. С губ срываются отрывки ласковых прозвищ, но чем ближе пальцы к паху, тем грубее выходят словечки с драных губ. Старший церемонился недолго, его зверское «хочу» разрывало на куски все моральные принципы и устои, оставляя затуманенный возбуждением мозг наедине с беспомощным Хенрикссоном. Оттягивает резинку спортивок вместе с трусами, освобождая крепкий стояк. Плюет в их руки и размазывает вязкую слюну по ним. С трудом формирует правильное положение пальцев — небольшое колечко, размеренно входя и выходя из него, со неспеша набирая скорость, следует определенному темпу: ровно три быстрых движений тазом, а потом пауза у самого основания, недолгая, но дразнящая.. Полная дрожи рука ледяными пальцами обвила изнывающий член. Сразу пятнадцать пальцев сдавливали вздутие венки, оттягивали влажную от смазки плоть, дразнили натянутую уздечку, оголяя головку и вновь закрывали, вынуждая Дэвида рычать и кусать собственные губы, пускать слюни, как голодный хищник на поводке в сантиметре от аппетитной жертвы. От каждого движения разгоряченный мозг выдавал всё более изощренные картинки, такие, что здоровому человеку станет дурно от подобного, но не Дэвиду, он душу продаст, лишь бы воплотить выдуманное в жизнь. Продлевает сладкое блаженство как может, оттягивает оргазм на потом, потому что понимает, что следующие будут не такими яркими как первый. Знает, придется ждать еще неделю, чтобы снова ощутить эти эмоции, если закончит слишком быстро. Но член уже неприятно ноет, яйца поджимаются от малейшего движения вдоль тела органа и лучшее в мире чувство превращается в пытку, которую хочется поскорее перетерпеть. И в этом виноват Хенрикссон: его очаровательная мордашка, дрожащее от веществ тело, костлявые руки, бегающие глазки под наполовину закрытыми веками, от которых невозможно оторваться — награда Божья. — Что же ты делаешь со мной... — через сдавленные стоны выдает старший и двигает руками резче, охватывая всю длину, не может остановиться, да и не хочет; как тут вообще можно остановиться? Опирается одной рукой на подушку, на которой лежала голова Саймона, другой удерживает чужую ладонь, двигает ими быстро и совсем недолго, ведь жаркая серия спазмов в паховой области и интенсивное чувство наслаждения и тепла разливалось будоражащими волнами по всему телу, вынуждая его согнуться в позвоночнике, плеснуть белесой спермой на чужую кофту, случайно попадая на крошечный подбородок его спящей красавицы.