Шерсть и столовый этикет

      Иногда правилами приличия можно пренебречь. Негласно — один раз за приём, потому как дважды извиняться перед послами будет странно, как если б и единожды каждый извинился за неё, но только не она сама.       Иногда она нарочно нарушает сервировку. Лисья душа косит жёлтым глазом на смятую салфетку — неужели сегодня ничего поразительного?.. Болтовня развлекает её лучше еды?       Палочки рушат гармонию общей тарелки, оставляя некрасивые следы. Что ж, это лучше, чем красивая тарелка и нетронутая еда. Её нос движется чуть, потягивая аромат жирного, толстым ломтем нарезанного томлëного мяса. Оно лоснится и жиром, и соусом, и собственным розоватым соком, на вид оказываясь излишне нежным, чтоб удалось подцепить, не расплескав. Фэйсяо старается — заметно, что старается; лис клонит к макушке ухо. Хочет продолжить? Действительно, на столе ещё много всего. Рановато заканчивать именно так.       Теперь помидоры на гриле. Маленькие и во рту кислые, недостаточно спелые — она запивает их подслащëнным соком бузины. Веки блаженно прикрываются — он вспоминает, как откупорил бутылку и вдохнул из неё первый собравшийся пар. Попробовал на язык — пусть если ядовита, то достанется ему, но всё может быть ядом, как и всё — лекарством, и дело тут совсем не в бузине. Сок спелый, отличная гармония с легкой копотью на овощах.       Переговоры продолжаются. Её пальцы лезут в фондю, едва не игнорируя маленькую рогатую вилочку. Фейсяо задумчива, но поправляется, вспомнив о правилах приличия, берётся за прибор. Скатерть остаётся чистой. Капля сыра падает на рыхлый ломоть хлеба, крупные, чуть сыроватые серые зёрна которого блестят на срезе. Удар красивым ногтем по саше-перечнице, и на сыр сыпятся травы и крупинки перца. Снова хочется вдохнуть, и он делает вдох вместе с ней, собирая на ноздри резковатый пряный запах свежемолотого перца — молол его сам и сам же саше наполнил. Она отправляет хлеб в рот. Внимание к деталям выцепляет замедление её челюсти — она перестаёт жевать и чуть вдыхает приоткрытыми губами.       Сыр горячий, — улыбается он, испытывая смесь наслаждения и стыда за то, как увидел, как она облизывает зубы и вращает вокруг языка плавленную нитку сыра. — Горячо? Запейте, госпожа.       Она благодарно кивает и вливает в себя глоток сока. Маленькая полупрозрачная капелька катится с губ и почти падает, но язык возвращает её в рот, и она тает где-то в трещинках, ещё розовых от остатков помады.       Следует лучше следить за ушами, думается ему. Они выдают особое отношение. Возможно, слишком личное, но не закрывать же мех руками, в самом деле? Остаётся вздохнуть и обратить внимание на что-нибудь другое, пока возбуждение еë привычками не переросло в мучительное желание заиметь новых вместе.       Наконец-то несут суп. Она много не будет, он знает, но для приличия обязательно попробует. Будет вылавливать крупные кусочки яйца и аккуратно выкладывать лук. Он улыбнётся, как улыбается всегда — лук он кладёт для других. Блюда для неё одной он украшает горечью по-другому. Дальше пустая болтовня — Фэйсяо заедает её салатом с мелкой креветкой. Кто-то скажет, они самое вкусное, но она предпочитает, когда ими украшен какой-нибудь сытный паштет, чем портить неожиданной упругостью текстуру салата.       Сыпятся учтивые комплименты. Что-то о заслугах, что-то о достоинствах. Что-то, как всегда, о женщинах — как женское чуткое сердце всегда поможет с милосердным решением. Она кивает, а Цзяоцю прячет за веером улыбку. К милосердию она относится ровно так же, как сейчас к этому рыбному рулетику, в который вонзила палочки. Рыбная паста из него вытянулась, прокатилась по языку в рот, и он снова ощутил, как мех внутри ушей встаёт дыбом, как электризуется рядом воздух… Неважно, приём продолжается.       Она, кажется, и сама утомилась, но терпеливо ждёт десерт. От еды бросает в жар. Пиджак забирает прислуга. Если б кто-то стоял сзади, он бы оценил её налитую силой спину и крепкие, соблазнительно обтянутые гладкой кожей мышцы. Впрочем, на это нужна своя привилегия — пальцы прячутся под стол, ощупью помня её резной хребет. Наконец, можно отвлечься. Десерт.       Кто-то почти непристойно шутит про её аппетит. Она в самом деле ест много, но он бы всё на свете отдал, лишь бы она ела так не напоказ.       До каждого приёма три дня болезненного голода. Окно, холодный из него воздух — в надежде, что разыграет аппетит. Потом — короткий приём пищи, чтоб раздразнить желудок. Чтоб не наесться затем малым настолько, что выдаст главное. Мало ест — объективно больна. Можно пожурить или пошутить, но никто не догадается, что в самом деле ведь больна — и не чем-то вроде «наедается одним зёрнышком». Никто не должен знать — и потому Фэйсяо на людях ест за троих, и каждое пресыщение и едой, и людьми стойко терпит, отвлекаясь, пожалуй, только на разнообразие вкусов, ведь если еда не лечит, пусть хотя бы удовольствие приносит ей ни с чем не сравнимое. Он ведь старается — и ему нравится замечать моменты, когда она действительно ценит, что кусочек чего-нибудь, спонтанно кинутого в рот, начинает таять на языке, и жевать становится до умопомрачения приятно.       Неважно. На десерт скучное желе. Внутри залиты сушёные лепестки. Она заканчивает приём, лишь разломав его ложечкой — для приличия. Дверь захлопывается, она разминает ноги, пройдясь по залу — на каблуках замучаешься сидеть, когда стул неудобный. Кровь стынет в коленях. — Как я сегодня? — нетерпеливо спрашивает она, остановившись у зеркала и оглядывая одежду в поисках пятен. — Весьма достойно. Разве что фондю, госпожа. — Зато на вкус очень недурно, — похвалила она, бесцеремонно растолкав тарелки и усевшись прямо на стол, сбрасывая каблуки и вытягивая ноги. — Понравилось? — скромно улыбается он, любуясь тем, как её движения перестают быть сдержанно-аккуратными и становятся раскованными. Прямолинейными. — Безумно. Желе уже не лезет, прости. Зато вон те креманки… — Попросили бы, — беззлобно журит он, догадавшись, что она не стала просить передать, лишь бы не разлить и не испортить приём. — Зато теперь могу сделать так.       Она схватилась за маленький стеклянный стаканчик, сдëрнула зубами перчатку с руки и сунула палец в крем. — С кислинкой? Сегодня весь обед приходится закусывать…       Звучит как оскорбление его умению и таланту, но лишь им одним понятный жест — это похвала. Много закусок, много движений руки — вот и имитация, что ест генерал за троих, а значит, пышет здоровьем и налита самой горячей кровью.       И если со здоровьем чистой воды вымысел, то кровь у неё в самом деле горяча. — Устала? — понимающе глядит он на туфли, которые она без всякого стеснения несёт в руках. Её босые ступни с выкрашенными в голубой ногтями шагают по коврам коридоров и лестниц, пока не отрываются от пола перед кроватью. Шуршит шёлк. Скрипят пуговицы, прежде натягивающие его на грудь. Она ложится лицом вниз, и из вороха подушек для объятий выгребает чужой пушистый хвост.       Руки нежно мнут ей плечи, заходят наперёд на ключицы, пока она не застонет от приятной боли, и потом каждое новое касание по инерции открытости будет сопровождать стон. Приличия заканчиваются на пояснице — будь у неё хвост, он размял бы его. Будь у неё хвост, он стал бы, пожалуй, неким рубежом между её «можно» и «нельзя», но хвоста нет, и ниже руки движутся, не встречая неодобрения.       Кислинку крема она не стала закусывать. Неприлично? Ну и пусть. Иногда правилами приличия можно пренебречь.