собачий кайф

21 - ooes

      — Эй!        Чужой голос пробивается сквозь пелену обморока незваным гостем, нагло вторгнувшимся в выстроенный инстинктом самосохранения мир. Вместе с ним Леа слышит странный звук — словно кого-то сильно ударили по голой коже ладонью. Как оказалось, ударили не кого-то, а именно ее — хлесткая пощечина, отвешенная грубой мужской рукой, отзывается в теле запоздалой, но очень сильной болью, и немного сублимирует раскисший детской кашицей мозг.        После удара Леа замечает в себе способность более четко различить раздающиеся из темноты слова:       — Ты… слышишь?… На… идиотка. Блять…       Смысл сказанного доходит до разума туго, с трудом, приглушенный раздающимся в ушах звоном — так обычно шумит барахлящий телевизор в квартире отца: голос смешивается с шипящими помехами, и слух способен уловить лишь некоторые слова и их кусочки.       Леа, не найдя в себе желание и силы даже на простой кивок, чтобы принять чужое беспокойство, позволяет склизкой темноте поглотить себя, словно болотной трясине — холодной, безразличной, пустой.        — Леа! — чей-то голос вновь препятствует, вцепившись в нее всеми силами. — Открой… вызову… порядке… отец.        Последнее слово вонзается в безразличие окропленным ядом клинком — вынуждает напрячь мозг и мышцы, выдавить из головы мысли о сладкой топи, способной утихомирить внутренних демонов, жадно вдохнуть прогорклый воздух через рот.        Это становится фатальной ошибкой — горло тут же сводит в остром спазме боли; царапающий стенки кислород не проталкивается ни внутрь, ни наружу, застревая в середине своего пути. Липкая, вязкая субстанция заливает горло, дыхательные пути, рот, спустя секунду начинает жечься, выедать слизистую сковывающей болью — ни вдохнуть, ни сглотнуть слюну, ни выдохнуть.        Тонет.       Но даже когда тонет, человек способен открыть глаза — Леа, зная это, с трудом разлепляет налитые свинцом веки, но лишь на несколько жалких миллиметров. В образовавшийся полоске видно лишь темно-синий цвет — клубящийся, вспенивающийся до серого налета, пузырящийся, пронзенный пыльным солнечным лучом. Его тепло растворяется на самой поверхности, не доставая до ее замерзших насмерть рук, не целует в щеки на прощание, лишь расплывчатым пятном маячит впереди. Она тонет — но не в топи.        Холодный темно-синий океан, гораздо темнее черного, — вот ее вечное пристанище.        Шум в ушах из электрического превращается в мягкий океанический — бульканье воды и шелест волн, подернутых ледяным дыханием ветра; это единственное, что слышит Леа теперь. Голоса исчезают, как и мысли, растворившиеся в бездонье водной пучины.        Веки тяжелеют, пытаясь сомкнуться вновь, слипаются от тяжести мерцающих между ресницами грез — там не сны, не мечты, не явь, а что-то между, то, что так близко и одновременно так далеко от кончиков пальцев.        То, чего она никогда не сможет получить.        Но вода перед глазами плывет, мутное блекло-желтое пятно смещается, идет рябью — поверхность воды побеспокоил новый гость, добровольно бросившийся в плен океанических вод. Леа чуть шире раскрывает веки, отслеживая практически полностью потухшими зрачками движение в воде, желая узнать, кто решил помешать ее блаженной гибели. Самое прекрасное, — и ужасное, конечно же, — в смерти то, что человек совсем предоставлен самому себе.        Значит, она вовсе не умирает?

алое небо - ooes

      — Леа!        Тело плывущего к ней человека…       Тянущего руку под глухой шелест живых, блестящих, как перламутровая чешуя, волн…       Подплывающего все ближе…

Светится изнутри. 

      Такой ослепительный, режущий глаза свет…       Свет, исходящий от самой души…       Почему он излучает этот свет?…       — Леа.       Голос, зовущий ее, кажется смутно знакомым, словно из далекого-далекого прошлого. Такое всегда вспоминаешь только вместе с тоской, как и запахи — когда-то родные, но уже далекие, существующие лишь в отголосках воспоминаний. Руки, безвольно подхваченные толщей воды, сами рассекают ее, тянутся вверх, желая дотянуться до ослепительного сияния чужой фигуры: она притягивает ее с невероятной силой. И она близко — вот тепло уже чувствуется на самых кончиках пальцев, чуть подрагивающих от нетерпения.        Страх не дотянуться до светящегося силуэта затапливает грудь — ему необходима лишь секунда, чтобы вернуть в ее размякшее от безволия тело решительность и жажду жить. Мгновение, вихрем-вспышкой пронесшееся перед глазами, становится точкой невозврата, стесывает о границы возвращающейся реальности мысли о полном погружении в сердечное ядро безграничного океана. Там холодно, там одиноко, там темнее, чем в пустоте. А здесь — здесь есть тепло, облизывающее кончики пальцев шершавым языком, подобно ласковому псу. Здесь есть тот, кто готов вытащить ее из бездны.        Тот…       Прикосновение к его руке проносится импульсом по всему телу, которое тут же вмазывается в сияющий силуэт сверху. Леа, инстинктивно зажмурив глаза, обвивает теплого спасителя руками, — она смогла дотянуться до него. Долгожданная встреча омывает внутренности сладким спазмом восторга, наивного детского счастья, клокоча внутри не то страхом потери, не то ужасом слишком легко добытого сокровища — страшно и оставить, и потерять. Из-за этого объятия становятся крепче, пальцы даже топнут в теплоте белого тела, лишенного изъянов.        Он — одно сплошное совершенство.        — Леа!        Прикосновение губ к губам получается волнующим, мягким, но невероятно горячим — словно целует она солнце, милостиво сбавившее сияние и жар своих лучей, чтобы слиться с ней в поцелуе. Ощущения — иллюзия падения в сладкую вязь облаков, плывущих не в небе, а в воде, падения в солнечное ядро, падения в мерцающую дымчатость грез, в неизвестное начало, в рассыпчатый ил морского дна.        Ощущения действительно неземные — не зря она согласилась на эту игру.         Но в момент, когда Леа робко приоткрывает губы, чтобы получить вдвое больше, в них льется странное, инородное тепло, сводящее зубы и язык в судороге отвращения. Оно течет дальше, к горлу, разъедая забившийся в него песок, даруя возможность выпустить остатки старого воздуха из легких, раскалывает сладостное мгновение на миллион осколков.        И тело, сжатое в объятиях, неожиданно исчезает, оставив ее в кромешной темноте морской утробы — совершенно одну, беспомощную и слабую.        Совсем одну… он оставляет ее в этой пустоте, которая намного темнее черного.        — Леа!       Оставляет ли?       Еще один хлесткий удар по щеке наконец отрезвляет, будоража причиненной болью все затихшие рецепторы и нервы — разум, до этого пребывающий в далекой бессознательности, наконец просыпается, а вместе с ним — воспоминания и боль.        воспоминания — карминовым на изнанке век;        боль — ошейником вокруг шеи;        страх — разросшейся пустотой под диафрагмой. 

Ultraviolence - Lana Del Rey

      Леа, все еще не подавая признаков своего пробуждения, чувствует, как чужие губы прикасаются к ее собственным — резко, грубо, не думая о нежности. Парфюм — сладкая инжирная вода с нотками табака и кедра, — отзывается внутри трепетным узнаванием.        Это узнавание несет за собой камнепад страхов-мыслей-чувств — слишком много для нее, только очнувшейся от сна, где опасность не казалась страшной, а страх не казался опасным.        Реальность, — Зазеркалье грез, — встречает ее совершенно по-скотски, запахом парфюма от «Dolce & Gabbana», персиковым чаем, льющимся из чужого рта, холодом осенних сумерек и сворачивающим все внутренности в один пульсирующий ком страхом.        И горечью — ведь даже пребывая на грани поворотного обморока, Леа понимает, что проебалась по полной. Что она разочаровала его своим поведением — чувствует это уже интуитивно; даже если Ран ничего об этом ей и не скажет, она будет это чувствовать, как чувствует сейчас.        — Леа? — требовательно шепчет прямо в липкие губы, поглаживая ноющую шею горячей ладонью. — Слышишь меня?       Чувствуя, как горячая волна слез подкатывает к адски саднящему горлу, Леа собирает остатки сил, чтобы выдавить из себя жалкое:       — Хочу воды.        Вздох у Рана получается рваным, гневным, громким, но мелькнувшее в нем облегчение ненадолго успокаивает ее подрагивающие от страха жилы. Ничего не говоря, он прикладывает к ее губам холодное железо баночки, в которой, судя по запаху, плещется холодный персиковый чай. Но он оказывается тошнотворно теплым и невкусным, словно переспелая, потемневшая мякоть персика, тающая комками во рту — приходится приложить невероятное усилие, чтобы протолкнуть жидкость внутрь. Высохшая глотка охотно впитывает влагу, размягчается и перестает саднить, — Леа хватается за возможность: жадно вдыхает заморозь осеннего воздуха, чувствуя, как организм наполняется жизнью. Голова, раскалывающаяся на щепки, обретает тяжесть и не кажется прикрученной к ее телу под неправильным углом, пальцы левой кисти даже могут сжаться в слабый кулак — это значит, что тело наконец обрело прежнюю целостность, пусть и вялую, готовую сдохнуть при одном неосторожном движении.        Или слове — которое она, вероятнее всего, сейчас услышит. После такого проступка было бы удивительно его не получить.        — Хватит, — слабой рукой Леа касается баночки у губ, — та тут же исчезает, — и, не желая показывать горящие слезами глаза, прикрывает их сгибом локтя. — Хватит…       — Горло болит? — хлещет нескрываемым презрением по сердцу. Леа ежится, чувствуя спиной шероховатую твердость стены, и ей до ужаса хочется, чтобы она на миг стала мягкой и податливой, как жидкий бетон, и проглотила ее без остатка, навеки замуровав в себе. — У тебя болит что-нибудь?       Как бы это глупо не звучало, но да — болит в груди, рядом с сердцем.        С губ слетает совершенно другое:       — Нет. Першит в горле. И все.        — Голова? Может, тошнит? — смысл вопросов никак не вяжется с интонацией — он явно прикладывает огромные усилия, чтобы оставаться спокойным.        Леа шелестит еле-еле, боясь разозлить:       — Немного. Пройдет.        Голос растворяется в шепоте боязливо льнущих друг к другу листьев дзельквы, напоминая ей о бескрайней бездне пенящегося вдали океана. Очутиться вновь в его утробе вместе с Раном — не желание, а греза, которая оседает на ресницах хрусткими крупинками слез.        Одна из них прочерчивает линию к чуть приоткрытым губам. За ней скатывается еще сотня таких же — крупных, блестящих, едких, совершенно неуместных здесь и сейчас.        — Ты плачешь? — как-то злорадно спрашивает Ран. Леа кривит губы, пытаясь совладать с новым потоком слез, но они льются еще сильнее прежнего — словно глаза пытаются осушить океан, бушующий в ее душе. — Почему ты плачешь, Леа?        Ему хватает одного рывка, чтобы отнять ее руки и заглянуть в скрываемое ими лицо — опухшее, пятнистое и зареванное. Леа пытается вырвать ноющее запястья из крепкой хватки огромной руки, хочет прикрыть свою никчемность другой, но ее лихорадочные брыкания не приводят к выходу из ситуации, как и к возможности вновь спрятать глаза от его собственных — слишком пронзительных и страшных.        Ей овладевает страх — страх увидеть в глазах Рана немое отвращение.        Увидеть разочарование.        Так хорошо, что за пеленой слез не видно выражения его лица, что можно спутать отвращение с жалостью, а злость — с тревогой.        — Не трогай… Руки… Не нужно… — из горла сыплются осколки хрипоты, за которыми едва ли можно различить ее настоящий голос. — Пожалуйста, отпусти…       — Посмотри на меня, — ледяные пальцы вонзаются в подбородок, удерживая голову на месте, сминают кожу до легкого дискомфорта. Леа пытается притупить взгляд и сомкнуть веки, но несколько внушительных хлопков по щекам вынуждают ее передумать. Сморгнув с ресниц кристаллики слез, она встречает взгляд Рана без сопротивления, без бравады, без напускных эмоций — как есть. Но колени все равно льнут к телу, прижимаются к груди, руки смыкаются на плечах, — уже привычка, ведь обнимает Леа сама себя чаще, чем кто-либо еще, — выдают Рану мглистым безмолвием: она боится. — Плачешь? Это я должен плакать, Леа. Так будет справедливее, тебе не кажется?       — Я не… из-за этого… — лающим голосом отвечает она. — Я просто…       — Из-за чего? — пальцы сдавливают челюсть еще сильнее. — Тебя ведь не привели сюда насильно?        Леа накрывает цепкую мужскую ладонь своей, — дрожащей, хрупкой и слабой, как осенний лист, — в надежде утихомирить его ярость.        — Нет, но…       — Так ты сама сюда пришла, — утверждающим тоном говорит Ран и сухо хмыкает, прищуривая на нее холодные глаза. — И сама согласилась на эту игру?       Воздух в легких превращается в расплавленный воск, закупоривает альвеолы, завязывает бронхи в тугой узел — прямое воздействие стыда, плещущегося по щекам алыми пятнами. Хочется содрать с себя кожу, лишь бы не слышать в его голосе такого испепеляющего спокойствие презрения — все, но только не это.        — Да.        Большой палец его ладони проводит по изгибу пухлых, чуть иссохших губ, надавливает, заставляя разомкнуть. Леа повинуется безмолвному приказу, опуская блеклый взгляд вниз, — на коже Рана замечаются смазанные линии крови. Значит, снова подрался.        — Зачем? — требует стальным голосом, не выдавая ни капли своего страха, который она может использовать в свою пользу, как делала до этого.        Содрать с себя кожу уже больше не хочется — хочется сдохнуть.        — Не знаю, — Леа стискивает запястье Рана сильнее. — Отпусти меня. Хватит. Я поняла.        — Поняла — что? — новая порция боли, укусившая челюсть, снова наполняет глаза слезами. — Что ты поняла?       — Что разочаровала тебя. 

Soldier - Fleurie

      Глаза Рана расширяются лишь на жалкий сантиметр, но и этого схваченного за хвост мгновения хватает, чтобы понять его смятение, которое заводит ее разум в тупик. И, как по щелчку пальцев, боль стихает, оставляя после себя легкий дискомфорт, — потому что свою ладонь Ран отдергивает, словно от огня, тут же пряча ее в карман брюк. Даже взгляд отводит, пронзая его дикостью край небосвода, обагренного кровью из перерезанной солнечной глотки.       Кажется, что мир умирает. Хотя умирает не мир, а лишь один день, который никогда больше не повторится.        Леа, судорожно вздохнув, торопливо вытирает ладонями горящие щеки, пытается выдавить из глаз остатки слез, чтобы больше не срывать из-за них свой голос. Лучше срывать разум, который сейчас не слишком понимает алгоритмику происходящего и произошедшего. Только сейчас грудь затапливает непомерным удивлением: она помнила, что Рана сегодня точно не было в школе — он в ней вообще последний месяц не появлялся, как и в ее жизни. Но Леа с горечью понимает, что Ран всегда был и будет независимым. Словно ветер, появляется то там, то здесь, ведомый лишь собственной волей, никому ничем не обязанный, свободный от людей и их обещаний. И то, что он сейчас сидит рядом с ней — действительно редкость.        Лучше бы он ушел — и никогда не возвращался к ней.        Но почему-то из раза в раз — в ее объятия.       — Откуда ты здесь? — уже не так сипло спрашивает Леа, чувствуя, как молчание между ними загустевает липкой, как патока, недосказанностью.        Ран чуть поворачивает голову в ее сторону, вскидывает брови и, шумно выдохнув, отстраненно отвечает:       — Ждал, когда ты освободишься от занятий, — только сейчас Леа замечает, что на нем не школьная одежда. — Ты торчала там слишком долго, поэтому я сам решил тебя найти. Нашел, — мгнозначительная пауза, которую он выдерживает, тянется резиновой лентой. — Без сознания, с затянутым ремнем на шее, но нашел. Твои тупорылые подружки все разбежались, стоило им услышать мои шаги. Оставили тебя задыхаться.        Пытаясь усмирить громко стучащее в груди сердце, Леа жмурится, но тело в ответ на ее тщетные попытки взять себя в руки лишь содрогается от смешавшихся в один тошнотворный коктейль чувств, — страх, отвращение, ненависть, злоба, разочарование. Ногти оставляют на изнанке ладоней алые лунки из-за слишком сильного сжатия, зубы практически насквозь прокусывают нижнюю губу, но только физическая боль, которой Леа старается себя наказать, никак не облегчает груз, который она, шатаясь, однако все еще держит и несет на своих тонких плечах. Ей не хочется отрицать очевидного, но и правду принять, как пилюлю, запив водой, не получается — у сердца словно аллергия на нее, оно не желает принимать очевидную правду и нести ее в себе, как дар или даже как вынужденность.        Она не нужна ему так же сильно, как он — ей.        Разве это справедливо?        — Я согласилась, не подумав, — Леа хочется разможить свою же голову об стенку, — она все-таки докатилась до оправданий. — Не знала, что так будет.        — Незнание не освобождает тебя от последствий, — Ран, до этого сидящий на поросшей зеленью земле, пересаживается на бетонную плитку, выложенную вдоль стен школы, согнув ноги в коленях. Леа снова улавливает нюхом сладкие нотки его парфюма, уже представляя, как ночью будет задыхаться в этом запахе, вмазываясь в скрипучий матрац его кровати. Так заканчивалась каждая ссора или переизбыток чувств — от этой мысли становится чуть спокойнее, чем было до этого.        Сегодня он вновь согреет ее собой.        — Я не знала, что так выйдет, — ощущение такое, словно она карабкается по крутой скале без поддержки, — ни троса, ни шлема, — где приходится расчитывать каждое движение и собственные силы, кипящие в мышцах. — Они сказали, что это просто игра на пять минут. Мне захотелось… попробовать.        — И для чего? — его тон вызывает оскомину, — губы предательски кривятся, подбородок дрожит от накипающих в горле рыданий. — Я не стану тебя жалеть, плачь не плачь.        То, что он не называет ее по имени, бьет под дых сильнее, чем сами слова. Проглотив слезы, Леа жалобно блеет:       — Хотела увидеть тебя. Ты… не снишься мне, вот и я…

Reflections - The Neighbourhood 

      Свист, полоснувший по слуху, оказывается у нее прямо перед носом в обличье ножа, лезвие которого ловит отблески заходящего солнца. Ран держит его прямо на уровне глаз, не позволяя отвести от него взгляда.        На мгновение, — которое короче секунды и длиннее вечности, — Леа кажется, что он хочет перерезать ей глотку самостоятельно.        — Собачий кайф. Ты настроена серьезно, верно?        — Это было в первый раз…       — Чтобы увидеть меня, ты готова лишить себя жизни, — лицо Рана кривится, словно он увидел перед собой размазанную колесом автомобиля лягушку. — Слишком убого. Ты понимаешь это?       — Да, — кивок получается дерганым, слишком торопливым. — Ран…       Лезвие ножа с новым свистом поворачивается вбок, — Леа видит изящный изгиб тонкой стали, мелкие рубцы на клинке, острый кончик, впитывающий в себя все отблески этого мира. И самое главное — отражение собственных глаз, аккуратно вписавшееся в узкую линию лезвия.        — Ты видишь свое отражение? — спрашивает Ран уже спокойным, ничего не выражающим голосом. Получив от нее утвердительный кивок, снова подает голос: — А я вижу свое. Понимаешь?       Нахмурившись, Леа трет лицо рукавом школьной кофты, чтобы сбить растерянность, и выдавливает, даже не думая:       — Не совсем.        — Мы с тобой — две стороны лезвия этого ножа, — Ран отпускает руку с оружием и приближает свое лицо к ней, перехватывая взгляд. Глаза его заметно теплеют. — Мы с тобой делим один нож на двоих. Ты — мое отражение.        Губы Рана останавливаются на полпути, когда Леа отвечает хрипло:       — Я не понимаю.        Его фигура мгновенно леденеет, как и взгляд — Ран тут же отстраняется, концентрируя свое внимание на зажатом в ладони ноже. Она, переведя дыхание, невесомо проходится пальцами по саднящему горлу, выщупывая горящую огнем линию от ремня. Девочки сильно постарались — под подушечками Леа отчетливо чувствует припухлость.        И о чем она только думала?

Revenge — The Neighbourhood 

      — Я не имею привычки навешивать на людей ярлыки, — Ран со звонким щелчком убирает лезвие в рукоятку и снова, зацепив край ногтем, выпускает. — Не имею желания забивать торчащие гвозди — не моя обязанность. Поэтому никогда не разочаровываюсь — потому что ни на кого не надеюсь.       — Поэтому ты игнорируешь меня? — надтреснутый голос невольно становится злым. Накипь чувств, до этого мерно плещущаяся в сосуде терпения, наконец перетекает за его края. — Не отвечаешь на прочитанные сообщения и не берешь телефон, когда я звоню тебе? Потому что на меня нельзя положиться? Или дело в том, что у тебя есть еще одна такая дурочка Леа?       — Но ты всегда была другой, — Ран, словно не услышав ее слов, продолжает играться с ножом, — движения выверенные, механические, ведь взгляд его устремлен в сторону проходящих мимо школьников. — Я понял это после нескольких разговоров с тобой. Ты отличалась от других — была слишком похожа на меня.        — Разве? — Леа кривится, зная, какое жалкое зрелище из себя представляет. — Мы похожи?       — В зеркале всегда видишь три вещи: то, что тебе нравится в себе, то, что не нравится, и то, что чего тебе не хватает, — взглядом, которым он ее награждает, можно без труда раздробить череп. Леа сглатывает, когда он снова приближается к ней и заглядывает глубоко-глубоко — туда, где плещется бездна ее души. — Ты — мое отражение. То, чего мне не хватает. Мои потаенные желания, чувства и мысли — это ты, Леа.        Леа смежает веки, стараясь не выдать своего страха, и тянет к нему руку. Не чувствует сопротивления и препятствия — тут же подается вперед, вмазываясь в его тело своим. Нос зарывается в чужую шею, запах которой тут же бьет в виски и сворачивает желудок — от загоревшегося в солнечном сплетении чувства восторга, способного без труда переломить их ребра, кожа покрывается скопом мурашек. Ведомая лихорадочным желанием, Леа скользит рукой между их телами, выискивая средоточие его жизни, желая перенять противоположный ритм, понять, действительно ли он чувствует то, что слышится в его словах.        Ладонь обхватывает левую сторону груди, вжимается в плотную ткань толстовки, сокращая шансы на ложь — один удар, второй, третий, пятый, втесавшийся между четвертым и шестым, десятый или, кажется, уже пятнадцатый. Слишком много, часто, сорванно — как и у нее. 

I bet on losing dogs - Mitski

      — Ты хочешь быть моей собакой? — запустив пальцы в пряди ее волос, интересуется Ран, — оттягивает, заглядывая в глаза настолько проникновенно, что даже вдохнуть получается с трудом, не то что солгать. — Хочешь, Леа?       Не нужно и секунды, чтобы сказать тверже, чем назвать собственное имя:       — Хочу.        — Вот видишь. Здесь, — он накрывает ее ладонь своей широкой, — та топнет, практически исчезая, — надавливает с силой. — Я хочу держать тебя на цепи, как свою собаку. Контролировать тебя во всем. Чтобы ты не знала и не видела никого, кроме меня, — рука в волосах начинает двигаться, с обманчивой мягкостью перебирая пряди. — Хочу приручить тебя до такой степени, чтобы ты не ушла даже тогда, когда я сниму с тебя ошейник. Выгуливать тебя в своем саду — единственное, чего я хочу, когда вижу тебя.       Леа моргает и, чуть приподняв веки, говорит заведомо обреченное:       — Никто не помешает это сделать, Ран. Ты можешь…       Он ожидаемо прерывает:       — Могу — и даже хочу. Но хотеть — не значит сделать. Ты хочешь быть моей собакой, но тогда мне придется стать твоим хозяином, — привычное выражение расслабленности на его лице расценивается сердцем как издевательство. Леа прикусывает щеку изнутри, чтобы сдержать в себе гневные чувства — после случившего это может показаться настоящей неблагодарностью. — А значит — нести за тебя ответственность. Но мне не нужно этого, Леа. Я не буду брать на себя такую ношу.        — Потому что ты ни на кого не надеешься? — решается спросить Леа, чувствуя, как на обочине сознания ворочается похожее — склизкое, черное, мерзкое.        И если Ран думает, что они — одно целое, то, значит, это скользкое он почувствует интуитивно.        — Ты подумала, что я разочарован в тебе — и именно это я и чувствовал в глубине души, — не лукавит, говоря все так, как думает. — Никогда такого не испытывал.        Леа ненавидит его за эту честность. Ненавидит то, что он слишком просто говорит о слишком сложных вещах, о которых обычно не говорят.        Обычно — слово, которое нельзя ставить даже в одно предложение с именем Рана, Леа это понимает.        Быть честным — значит быть свободным. Правда боится реальности, значит, она зависима от чего-то. Быть зависимым — не про Рана. Он не боится — ни правды, ни реальности. 

What just happened- The Kid LAROI

      — Я — отражение твоих настоящих мыслей? — прижимается бродячей кошкой, щека к щеке, желая урвать побольше тепла, скользит ладонями по горлу, цепляя ноготками ткань тонкой водолазки, надетой под толстовку. — То есть, ты видишь во мне себя?        — Да. Ведь и ты на меня не надеешься, я же знаю, — Леа, не услышав в его голосе горечи, молчит, вслушиваясь в его дыхание и далекий шум города. Но, несмотря на кипящую за территорией школы жизнь, ей кажется, что они остались на земле только вдвоем. — Если ты подберешь голодную собаку и сделаешь её жизнь сытой, она никогда не укусит тебя. В этом принципиальная разница между собакой и человеком. Но ты — человек, поэтому я не могу тебе верить. Но даже если ты будешь верна мне до конца… Собачья преданность однажды может стать односторонней, Леа. Поэтому ты не можешь верить мне.        Хозяева кидают своих собак, — ясно слышит Леа между строк. — Когда они просто надоедают или разочаровывают хозяина своим проступком.        Я тоже могу бросить тебя, Леа.        Но слова эти не новы для сердца, пусть и обидны до дрожи. Приходится сомкнуть зубы на истерзанной нижней губе, чтобы согнать с кожи мерзкие мурашки, провоцирующие ее на более яркую реакцию.        Хочется как в детстве — свернуться клубком на чьих-то коленях, уткнуться носом в свои ладони и тихо, незаметно заплакать.        Но хотеть — не значит сделать или получить. Как, например, безоговорочную любовь Рана и постоянное его присутствие рядом с собой.        Он не из таких людей — зависимых и слабых от любви. Для такого, как он, любовь никогда не будет являться целью всей жизни.        А вот для нее…       — Знаешь, это чувство… — осторожно, трогая чутьем его настрой, начинает Леа. — Когда мне сжали горло. Как собаке. Я действительно почувствовала эйфорию — еще до того, как вырубилась. Представила, что ты так наконец решил присвоить меня себя, — тело под ней слегка напрягается — этого «слегка» ей вполне достаточно, чтобы понять настрой Рана — он не зол, но насторожен. — Представила, что на свете есть человек, которому ты необходим настолько, что он привязывает тебя к цепи и держит… чтобы ты никогда не ушел.        — И ты тоже хочешь посадить меня? — с усмешкой интересуется Ран.        — Да. Пусть и знаю, что для тебя значит свобода. И то, что это вообще невозможно.        Она отстраняется первая, вглядывается в лицо напротив, словно видит его впервые. Только сейчас она замечает, что кожа Рана покрыта черной щетиной, уже довольно отросшей. Пальцы боязливо прикасаются к щекам, чувствуя приятную упругость коротких волосков, щекочущих ладони, проводят вверх, до ушей, топнут в волосах, несильно тянут вперед.        Ран подчиняется только потому, что хочет этого сам, — мажет горячими губами мимо ее приоткрытых, добирается ими до шеи, которую обнажает своему взору резким рывком руки назад, касается горячим дыханием ее кожи. Та практически закипает от утроенного жара и боли, колючей проволокой обвившей шею — Леа жалобно всхлипывает, когда Ран, оттянув воротник рубашки, кусает ее за голое плечо. Садистки зажимает кожу, перекатывает между зубами, всасывает, лопая капилляры, ласкает языком, длинно зализывает, оставляя щиплющий холодом след. Мышцу на несколько секунд сводит, место укуса неприятно тянет, горит от боли, но укусить его в ответ Леа не может — то было наказание за глупость, которую она совершила.        Зато Ран теперь точно перестает злиться — только скидывает ее со своих коленей, ворча о том, что она задавила ему все ноги. Лениво моргнув, Леа усаживается на старое место, снова проводя ладонью по горлу. Его все еще саднит, как и внутри, так и снаружи, поэтому протянутая Раном баночка с персиковым чаем оказывается настоящим спасением. Чай на вкус как подогретый солнцем асфальт — сладкий, теплый, ароматный. Леа отпивает глоток за глотком, пока не натыкается на взгляд Рана, — не пойми что выражающий. Охота пить пропадает; Леа, проведя тыльной стороной ладони по губам, любопытно смотрит на него в ответ.        Спустя несколько секунд Хайтани не выдерживает — подначивает, выкатив глаза на ее манер:       — Ты прям как маньячка.        Леа оскорбляется:       — Не моя вина, что я родилась с такими глазами.        — Я про то, что ты хочешь нацепить меня на поводок.        — Что? — кожа моментально покрывается приятным розовым. — Я в здоровом смысле. А насчет тебя я не совсем уверена…       — Кто знает? — таинственным голосом шепчет Ран и смотрит куда-то вглубь собственных мыслей. — Но ты не станешь моей собакой, Леа. Я а — твоим псом. Цени свободу, которую я тебе даю.       — Ты ведь останешься со мной? — стараясь скрыть дрожь в голосе, спрашивает Леа. — Или…        — Останусь, если ты больше не будешь делать глупости, — Ран окидывает ее холодным вопросительным взглядом.        Прикрыв ладонью след на своей шее, она подается к нему и шепчет тихо:       — Я постараюсь.        И целует в приоткрытые губы, слизывая с тонкой кожицы горечь сигарет, которыми он постоянно дымит. Но вкус почему-то оказывается не ментолово-сладким, а ярким, дорогим, терпко-вишневым. И запах его тела… сладость инжира и мускуса куда-то пропадает, как и аромат табака, перемешанного с нотками сена — эти духи она подарила ему сама на его восемнадцатилетие. Сейчас же в нос забивается морозный запах гор, ледяных водопадов — пронзительный, режущий аромат с нотками бергамота и сандала.        Духи, которые она подарила ему на двадцать восьмой день рождения.

B2B - Charli XCX

      — Что-то не так? — урчит лениво Ран, неохотно разрывая тягучий поцелуй. Его лицо, слегка покрасневшее из-за выпитой бутылки джина, выражает сладостное трепетание и черную, как дым, похоть. — Тэннё?       — Сколько раз я просила не называть себя так, — смутившись, ворчит Леа и слегка качает головой, чтобы избавиться от вуали воспоминаний. — Слишком пафосно.        — Я тоже так считаю, Юдзё.       Она поджимает алые, как цветок камелии, губы (и такие же сладкие на вкус), кривит нос на бархатистый смех Рана, который всегда парализует внутри что-то очень важное, готовое звонко хрустнуть в любой момент от переизбытка чувств. Однако, выскользнув из объятий сентиментальности, Леа резко проводит ногтем по чужой шее, сплошь испещренной мелкими, практически незаметными для глаза рубцами скукожившихся шрамов, образующими уже давно знакомую нервным окончаниям вязь, оставляет неглубокую царапину. Губы поддевает мстительная улыбка, когда Ран дергается от боли, пропоровшей грубую кожу — заслужил.        — У меня есть имя, Юдзин, — без страха встретив его полыхающий недовольством взгляд, шепчет Леа не менее вызывающе. — Я не собака, чтобы давать мне дурацкие клички.        — Ты скорее кошка, — Ран наклоняет голову, желая понять, какой ущерб нанес ему дорогой маникюр Леа. — Такие царапины болят сильнее, чем ножевые, ты в курсе?        Леа, подловив подходящий момент для бегства, неуклюже перекатывается на живот и еще одним рывком успевает выскользнуть из капкана знойных ладоней. Выходит из плена кровати и нависшего над ней тела довольно успешно, торжествующе фыркая на горящий новым недовольством взгляд, которым одаривает ее Хайтани.        — Поверю тебе на слово, — лениво сцеживает с языка, ища глазами открытую бутылку розового Moët, которую еле успела начать, — Ран, как обычно, слишком нетерпелив, когда дело доходит до постели; — та стоит на тумбочке, между лампой, двумя телефонами, портмоне и пистолетом. — Не будешь пить?        — Не-а, — Хайтани растягивает слова, уже достаточно опьяневший. — Хочешь, оболью тебя им?       — Чтобы я потом вся покрылась сыпью? — Леа состраивает гримасу отвращения. — Ни за что.        — Хотя бы задницу, — тактично меняет Хайтани тон, — из ленивого он превращается в проникновенный и манящий, совращающе-кошачий. Леа, сомкнув ладонь вокруг горлышка бутылки, старается найти в себе крупицы сил, чтобы противостоять или хотя бы ненадолго отгородиться от его чар: когда Ран начинает говорить таким голосом, она не может ему отказать — ни в чем. Так она не смогла отказаться от связывания, поездки на Филиппины, дорогих украшений, многого, на самом деле — роскошного, развратного, интересного.        Так не могла отказаться от него самого.        — Или хотя бы на грудь, — Ран расслабляет узел галстука в соблазняющем жесте, даже не сняв с себя жилет, моргает медленно, пронизывая ее фигуру многозначительным взглядом, — всполохи развратных фантазий на дне зрачков опаляют кожу своим неистовством. — Мы можем весело провести время, если ты будешь чуть милее.        — Не надо упрашивать меня, как какую-то шлюху, — прерывает его Леа, оскорбившись на слишком развязный тон. Внезапная абсурдность происходящего заставляет внутренне скривиться: все это, — дорогущий отель, шмотки от Chanel, матовая помада и Moët в руке, — абсолютно чуждо ее внутреннему миру.        Все вокруг слишком кукольное, слишком багровое, слишком дорогое, слишком ненастоящее.        Пустое, как и редкий взгляд Рана в сторону.        Там, сзади школы, все было по-другому. Не так легко, но зато по-настоящему.        Многое поменялось с тех пор — даже они сами.        — Я чувствую себя дешевкой, — продолжает вслух свою мысль, глядя на Рана рассерженными глазами. — И поэтому не «буду милее».       Недоумение, написанное на всегда красивом лице, раздражает неимоверно — хочется навсегда стереть его хлесткой пощечиной или выудить через поцелуй. Кажется, что их переменившиеся роли и замечает лишь одна она. Стараясь совладать с клокочущими в горле эмоциями, Леа делает большой глоток шампанского прямо из горла — злые слова тотчас захлебываются в сладких пузырьках, топнут, умирая уже где-то в недрах желудка. Действие алкоголя перемешивается с очаровательным видом из панорамного окна: околдованная перемигиваниями огней ночного Токио, свежим запахом кожи и легкостью после выплеснутого гнева, Леа расслабляется, тогда как каждый нерв в ее теле трепещет, желая пронзить ее душу красотой застывшего мгновения.        Веки смежаются, в уголках глаз копятся горячие слезы, вызванные слишком сильным ударом газа в нос, губы блаженно приоткрываются — вновь в ушах шумит кровь, и этот звук слишком похож на шепот океана: бульканье воды и шелест волн, подернутых ледяным дыханием ветра; это единственное, что слышит Леа теперь. Голоса исчезают, как и мысли, растворившиеся в бездонье водной пучины — так же, как тогда, давно-давно, когда вместо шампанского они пили пиво и ездили в Ёкогаму, а не на Филиппины, когда они трахались на столе в его квартире, а не на двуспальной кровати в номере пятизвездочного отеля.        Когда она хотела быть его собакой, а не он — ее псом. 

Serene Queen - Lana Del Rey 

      Из созерцания прошлого ее вырывает резкий толчок в плечо, отозвавшийся в мышцах легкой болью, и давление, появившееся секундой позже — за миг приковывает ее к поверхности кровати. Ран хочет разложить ее, заткнуть наглый рот либо поцелуем, либо членом, Леа видит это желание на дне расширившихся зрачков, считывает без труда, словно самую простую хирагану: ей дан дар видеть его насквозь. Внутри даже сгущается смех — каким бы угрожающим Хайтани не был для других, ее он никогда не посмеет ударить или отвесить пощечину. Тот раз, когда она потеряла сознание от кислородного голодания, был первым и последним на ее памяти.        Скалить зубы может сколько угодно, но настоящего вреда причинить — никогда.        — Хочется побыть сукой? — одним движением разведя ее длинные ноги в стороны, Ран подается вперед, вжимаясь пахом в пах. — Тогда отношение будет соответствующим.        — Я просто хочу, чтобы ты отличал меня от своих шлюх, — с хронической усталостью в голосе отзывается Леа. Конец фразы невольно проглатывает — Ран, задрав короткую твидовую юбку, трется об нее, словно опьяненный благоухающим воздухом мартовский кот. Его опущенный взгляд, полный вожделения, и приоткрытые, горящие багрянцем губы свидетельствуют о невменяемости: можно без труда понять, что он уже давно не пытается даже прислушаться к ней. — Разве ты не видишь разницы между мной и девочкой по вызову?        — У меня нет шлюх, — соблазнительная хрипота мужского голоса пронзает солнечное сплетение раскаленным острием копья — там, внутри, все замирает, сжимается-скручивается-стягивается, потом начинает сладко ныть, до одурманивающей боли, до восхитительно-ужасного головокружения. — Сколько раз я должен повторить, чтобы ты поверила?       — Столько, чтобы чаще из твоего поганого рта вылетало только мое имя.        Тяжелый взгляд Рана жидким свинцом стекает вниз по животу — пульсация между ног по меньшей мере усиливается втрое; выражение лица, с которым он смотрит на нее, пропарывает кожу скопом мурашек — тело мелко подрагивает, внутренности плавятся от переизбытка чувств, встающих поперек горла комом. Проглотить никак, остается только выдохнуть:       — Ран?       Получается скомкано, сорванно, с резким выдохом — Хайтани, не проронив ни слова, бесцеремонно хватает лиф ее бордовой твидовой майки на смехотворно тонких бретелях и тянет вниз, пытаясь обнажить скрытую под ним грудь, которую невозможно прощупать рукой через буклированную набойку.        Снова он пытается торопить события, пытается вытеснить ее недовольство безотказной жгучестью своих губ и ладоней, которые порой творили с ней такие вещи, о которых она и не могла помыслить даже в самых смелых фантазиях.        Сейчас хочется, чтобы он лишил ее рассудка, — хотя бы на какое-то время.        — Ты так не снимешь, — шипит змеей Леа, когда Ран слишком грубо дергает ткань, и перехватывает чужие запястья, отрывая от одежды назойливые ладони. — Мне кожу царапает, перестань.        — Но я люблю тебя раздевать тебя, — протестует Хайтани, без труда вырвав руки. Леа видит в его глазах сгущающее к зрачкам недоверие. — Ты чем-то расстроена? Что-то не так?        — Все в порядке, — она отрицательно мотает головой и, не почувствовав препятствия, снова выскальзывает из-под него. — Давай я сама разденусь.        — Проверяешь мою выдержку? — сомкнувшиеся вокруг колена пальцы не дают ей отползти на безопасное расстояние. — Если продолжишь убегать от меня, я подумаю, что ты думаешь о другом мужчине.        — Много думают только идиоты, — Леа проворно стаскивает майку через голову и легким движением откидывает ее куда-то в сторону. — А ты, Ран, в прибавок не видишь очевидного.        — Я близорукий, — делает вид, что не понимает, о чем идет речь. — Придется положиться на тебя, Леа.        — А если подведу? — наклоняет голову к плечу в привычной томной, кошачьей манере, цепляя пальцами маленький замочек на боку юбки, тянет вниз, расстегивая змейку. Воздух вокруг плавится, дрожит от сгущающегося в нем нетерпения. — Что тогда сделаешь?       — Как будто я могу что-то тебе сделать, — лениво замечает Ран, неторопливо снимая с себя жилет, и внимательно следит за плавными движениями напротив. Леа прикусывает губу, чтобы сдержать рвущуюся сквозь пелену выдержки улыбку — тихое довольство, написанное на его лице, заставляет сердце биться чаще. Она рада даже недовольству, лишь бы не видеть мраморную пустоту, разросшуюся в зрачках опухолью. — Помнишь, как мы играли, когда учились в школе?

All girls are the same - Juice WRDL

      Леа морщит нос от смущения, вспенившегося в груди жарким пламенем, и смеется, вспоминая их первые попытки играть во взрослых. Одна из таких была дурацкая игра на доверие: они, сидя на кровати, задавали друг другу вопросы на любую тему, и цена одного такого вопроса была равна одной части всей одежды. Вопросы чередовались до тех пор, пока они не оказывались полностью раздеты: тогда уже, узнав друг друга ближе, могли без сомнений заняться любовью.        Тогда это казалось чем-то очень запретным и неприличным, о чем нельзя было рассказывать другим. Тогда Леа действительно думала, что мало значит для Рана, что их игры так играми и останутся.        Как оказалось — слишком много, чтобы оставлять ее даже спустя столько времени.        — Мы уже десять лет вместе, — Леа решает не снимать с себя чулки, подернутые широкой кромкой кружев, ведь смотрятся они на ее длинных ногах невероятно красиво. Вместо этого она,  откинув волосы на одну сторону, упирается ладонями в матрац и медленно подается вперед, к чужому паху. — Но я тебе не надоела.       — А должна была? — пальцы Рана тонут в  длинных коричневых локонах, отращенных Леа до самых ягодиц, перебирают, взбивая запах дорогого бальзама, угнездившегося между прядями, чуть натягивают, чтобы заставить приподнять лицо к нему. — Я ведь пытался тебя оставить. Помнишь, чем это закончилось?       — У тебя была истерика, — смеется Леа, вспоминая, что тогда ей было не до смеха. Два года, на протяжении которых Ран метался между здравым смыслом и желаниями чувств, были Адом на земле, — однако они помогли открыть ей правду. Длительное отсутствие Хайтани дало ей понять, что она была слишком зависима от него, смехотворно уязвима в своей привязанности. Разбивать очки стеклами внутрь пришлось самостоятельно, как и вымывать из глаз розовые чернила и вытаскивать окровавленные осколки. Боль была, были слезы, душащие горло рыдания, ночные звонки в пустоту, гудки, монотонно тянущиеся вдаль — тогда было все самое ужасное и мрачное, словно мир стал набором жутких декораций, лишенных смысла и света. Но взять себя в руки и научиться справляться без него пришлось — Леа пережила кризис, научившись обходиться без одобрения или советов Хайтани, дышать и просыпаться без мыслей о нем. Жизнь — это движение. — Но и мне тебя не хватало. Было… пусто.        Словно от сердца оторвали огромный кусок, гораздо больше половины, вытянули из запястий нити вен, лишили силы голоса, украли из палитры мира самые яркие цвета.        День, когда он снова появился на пороге ее дома, вернул украденные кусочки жизни. Точнее, вернула их пощечина, которую она ему отвесила — Ран после нее ходил с полупрозрачным синяком на щеке практически неделю.        — Из-за тебя я не мог смотреть в зеркало, — наблюдает, как ногти Леа ловко справляются с застежкой от ремня, цепляют замок змейки, тянут вниз уже сами брюки. Но на полпути он перехватывает ее ладони, отстраняет от себя, качая головой. — Сначала верх.        — А есть разница? — кривит носик Леа, за что сразу же получает легкий укус в плечо. Вскрик, зародившийся в груди, гаснет между пальцами, накрывшими губы, а слова возмущения — в ленивом поцелуе. Белые мушки плывут на изнанке век, когда широкие ладони осторожно накрывают ягодицы, цепляют край соблазнительных черных кружев, мало закрывающих голую кожу, и резко тянут на себя. Податливая, как жженый сахар, Леа с довольным мурлыканьем садится на его твердые бедра, стискивая своими сливочными мощный торс, рельеф которого сейчас так несправедливо скрыт под тканью рубашки. 

Playing dangerous - Lana Del Rey

      Пальцы тут же находят новую цель и начинают осторожно, неторопливо вынимать пуговку из петелек, пока губы, подбородок и щеки полыхают жаром пламенных поцелуев. Выписанные на коже узоры-невидимки горят, приятно пульсируют, обольщенная таким яростным вниманием кожа становится румянее, тело — податливее, мягче, ласковее. Леа улыбается в поцелуй, в тот же миг стягивая с напряженных плеч ткань рубашки, которая спадает окончательно спустя несколько торопливых рывков.        Теперь можно так — грудь к груди, жар к жару, сердце к сердцу.        Ритм их сбивается; она ясно чувствует отдающие в тело толчки, практически слышит звук циркулирующей по организму крови, бурлящей, как кипучая лава. Хочется почувствовать больше, чутче, тоньше, попытаться найти и слабость, чтобы опустошить его так же, как он — ее. Кончики пальцев взбегают вверх-вниз по телу, будоража чувствительную кожу, нежно проходятся по еле заметным выпуклостям шрамов, огибают лезвия-жала-рубцы позвонков, спускаясь до кромки ремня. Спина — одна сплошная неуязвимость, обвитая черными стигматами татуировки: клеймо, доказательство силы, непробиваемые узы, искусство, все в одном.        Поэтому Леа, сильнее распахнув идущие трещинами губы, скользит ладонями уже по плечам и груди, замечая, как напрягается под ней Ран, ощущая, как твердость его члена давит ей в живот. Новый спазм, пробежавший по телу жаркой, болезненной волной, дает понять, куда нужно метить.        Средоточие желания находится там же, где и у нее — под линией диафрагмы, где начинают расти выпуклости натренированных мышц пресса, там, где начинается жизнь и там, где она заканчивается. Где зарождаются чувства и где они увядают. Солнечное сплетение — уязвимое место любого человека.        Уязвимость — прекрасная, выламывающая, выворачивающая наизнанку.        Ее — потому что нежные подушечки пальцев, слегка надавив на кожу меж клетками ребер, скользят к правому боку, голому, нетронутому тонкой иглой тату-машинки. Зато тронула другая сталь, гораздо опаснее и тяжелее; там, на боку, на сколе косых мышц, зияет звезда — пулевое, — окаймленная розоватым ореолом. Леа, гоня прочь мрачные мысли, еле касается уплотнения, скользит выше, к груди, на которой пересечением двух ломаных выступают отвратительные шрамы от чьего-то клинка. Хотелось бы найти ублюдка, вонзить ему этот нож в глотку и отправить захлебываться в морскую пучину, не знающую пощады. Тогда, может, бешенство уступило свое место холодной ненависти, с которой без труда можно прожить остаток жизни.         Но Ран сказал, что он расправился с тем человеком гораздо убедительнее. Леа лишь оставалось жалеть, что не лицезрела казнь воочию. 

High by the beach - Lana Del Rey

      — Эй, — разорвавшийся поцелуй возвращает Леа к реальности. — Я просил тебя не думать об этом, Леа, — костяшками пальцев он убирает с ее лица лишние пряди волос, а затем проводит ими по припухшим губам. — Хватит.         — Я не думала о тебе, — она с улыбкой качает головой. — О том ублюдке. Я до сих пор злюсь. Ты не дал мне даже посмотреть на его смерть.        — Тебе нельзя было этого видеть. Даже то, что ты знаешь, слишком рискованно, — Ран задумчиво жует губу, глядя на ее лицо рассеянным бликом взгляда. — Знаешь, если я захочу расстаться с тобой, то мне могут приказать убить тебя.        — Ты думаешь, что после того, как ты потеряешь ко мне интерес, я смогу жить дальше? — горящие угли угли ее глаз околдовывают, танцующие в них языки пламени обжигают кожу, уже порядком взбудораженную. Она вспыхивает огнем, когда Леа шепчет хрипло: — Если ты даже в шутку рассматриваешь вариант бросить и уйти — то лучше убить меня прямо сейчас.        — Иначе что? — получается резко, с угрозой, — она обязательно искупит свой проступок, но он не обещает, что это будет быстро и легко, — однако не без вожделения и затаенного восхищения.        — Иначе я убью тебя, а потом себя, — большой палец девичьей руки, прочертив по стреле ключицы пальцем, ложится подушечкой в яремную впадину, угрожающе надавливает через кожу на низ глотки. — И мы отправимся в Ад вместе… Ты ошибаешься, если думаешь, что я шучу.        Ран глухо хмыкает, стискивая мягкие ягодицы пальцами. Взгляд, который он кидает на нее через пряди челки, сводит с ума; ревность, жажда, ненасытность, нежность, слепое обожание, ненависть — все это кипит внутри, не в силах вырвать наружу.        Леа не знает, как назвать свое состояние правильно.        Лихорадка — единственное, что приходит на ум.        — Другого от тебя я не ожидал, — поддев лямки кружевного бюстгальтера, Ран медленно облизывает губы, видимо, раздумывая над тем, как можно скрасить вечер. — Ты ведь совсем как я.        — Не перегибай, Хайтани, — Леа изламывает руки, пытаясь дотянуться до застежки на спине, но Ран препятствует, перехватывая ее ладони с недовольным видом. — Я — как ты? Звучишь слишком самоуверенно.        — А ты ведешь себя слишком вызывающе.        — Ты же сам просил быть милее.        — Быть милее — значит отсосать мне, — Ран коротко смеется, перехватывая горящий негодованием взгляд Леа. — Не хочешь приступить?       — А что я получу взамен? — левая бровь Леа взлетает вверх, выражение лица становится капризным, как у ребенка. — Оральный секс гораздо дороже, если что.        — Как раз наоборот, — с видом знатока заключает Хайтани, делая вид, что не замечает ярости, вспыхнувшей на дне чужих зрачков. — В борделе отсос дешевле в три раза, чем обычный секс…       — Я надеюсь, до тебя просто дошли слухи, — Леа елозит по чужим бедрам, задевая стояк, и трогательно смотрит исподлобья темными от ревности глазами. — Тебя ведь никто не обслуживал?       — Даже если такое и было, я этого не помню. Поэтому — нет.        — И я должна тебе поверить?        — Нет, — шепчет прямо в губы, будто бы делится тайной Вселенского масштаба. — Выбор за тобой. Что ты предпочтешь?       Леа выпрямляет спину, окидывает локоны на спину, смотрит развязно, сомкнув зубы на припухлости нижней губы. Спустя мгновение отпускает, проходясь сверху кончиком языка, и резко откидывается назад всем телом, кидая напоследок хриплое:       — Тебя.  

Shameless x Middle of the night - Camila Cabello, Elley Duhé

      Она сама отпускается спиной на матрац, облегчая ему доступ к телу — все еще не нагому, обернутому в тончайший слой черного кружева, по которому стелется мягкий свет настольных ламп и юрко скользящие по комнате огоньки ночного Токио. Темные волосы рассыпаются широкими прядями по подушкам, оттеняя белизну нежной, даже капризной кожи, которая слишком сильно манит — хочется облизать, оставить алые следы, обкусать пальцы, шею, ключицы, расцеловать грудь.        Память запечатляет восхитительный вид, но это кажется Рану недостаточным. Он тянется к краю кровати, цепляет пальцами телефон, шикнув на завозившуюся Леа — нельзя терять столь драгоценный кадр.         — Не двигайся, — велит он, смахивая экран блокировки влево. Камера фокусируется сразу же, нужно лишь слегка провести вверх, чтобы увеличить яркость. Ловит удовлетворение, когда видит, что Леа не строит лицо, продолжая спокойно лежать в прежней позе. Правда, исходящее от нее недовольство, слегка портит картину происходящего. — Это на память, Тэннё.        — Это для дрочки, Ран, — поправляет Леа и щурится. — Ты все? Может, еще будешь записывать домашнее порно, когда будем трахаться?       — Не сегодня, — он отбрасывает телефон в сторону и переключает фокус внимания на нее. — Что-то мы с тобой затянули.        — Тогда сними с себя все сам. Мне надоело отвлекаться на одежду, — Леа, приподнявшись, расстегивает наконец застежку бюстгальтера и скидывает с себя легкую кружевную ткань. — И презерватив сразу же найди.        — Низ оставь, — Ран стаскивает брюки и встает с кровати, шлепая ногами к тумбочке. В портмоне он находит один блестящий квадратик, ни больше, ни меньше. Досадливо цыкнув, интересуется: — Так не хочешь от меня детей?        — М? Детей? — тянет Леа задумчиво, накрывая ладонью глаза. — Не знаю. А разве это не опасно?        — Если поселить тебя за пределами Токио и навещать трижды в месяц, то нет, — опершись коленом в поверхность кровати, он склоняет голову к плечу. — Будешь жить там с ребенком, а я буду приезжать к вам в свободное время.        — Нет, спасибо, — кривит нос Леа. — Без тебя я никуда не поеду.        — Я так и думал, — Ран самодовольно усмехается. — Ты просто…       — Господи, да заткнись ты уже! 

Fishtail - Lana Del Rey

      Последнее, то видит Ран, пребывая в здравом рассудке — стальные отсветы жажды на самом дне расширившихся от темноты зрачков.        Необходимо лишь мгновение, чтобы все мысли о глупых разговорах захлебнулись в возбуждении, ударившем в пах новым спазмом боли.         Первый поцелуй получается сладким, тягучим, неторопливым; Рану кажется это неправильным, но он покорно пережидает, когда Леа надоест обсасывать его язык и с невероятной пылкостью прикусывать тонкие губы, уже ноющие от переваливших за край пламенных, сжигающих все на своем пути ласк. Хотя одни только ее крохотные ступни и пальчики, скользящие по его лодыжкам, натурально сводят с ума — под веками мелькает столько грязных картин; если бы Леа узнала о них, то точно больше никогда бы к нему не приблизилась.         Ран вынуждает себя сдерживаться, не напирать и переждать, но Леа, конечно же, на все имеет свои претензии и собственные планы. Скользнув горячими ладонями по широким плечам, она беспощадно вонзает ногти в его плоть, вспарывая дерму, и, оторвавшись от него, разъяренно шипит:       — Это ты меня трахнешь или я — тебя?        Зря — ведь Ран не станет жалеть ее.        Ладонь скользит по подушке, собирая мягкие локоны в кулак, наматывает их скручивающими движениями, — кожа неприятно натягивается, заставляя Леа страдальчески поморщиться, — пока рот жадно выедает остатки матовой помады с чужих губ. Она вяжет рот тонким косметическим привкусом, пачкает кожу, размывается по лицам смазанными линиями, тут же исчезает под напором трения, — ни свидетельства, ни улики, ни следа.        Как давно-давно, в школе, когда такие отношения нужно было держать в тайне.        — Тебе нравится?       — Лиши меня рассудка — тогда отвечу.        Повторять дважды нет нужды; Ран, чмокнув ее в губы, торопливо скользит к лебединой шее, слепящей глаз необычайной белизной, омывает ее поцелуями, не решаясь оставить на ней свой след. Нужно налюбоваться, и только затем отметить свое присутствие в жизни Леа алыми завязями засосов — чтобы и сама, чувствуя притупленную боль, вспоминала о нем. Дыхание, щупальцами расползающееся по коже, щекочет ее; вскрикивая и смеясь, Леа гладит спину Хайтани горячими ладонями, обводя в тысячный раз каждый шрам и каждую неровность, обволакивая ее неисчерпаемой нежностью своего огромного, как океан, сердца.        Рану это чуждо, но он терпит — нет сил видеть в глазах Леа грусть, похожую на разбитое зеркало.       Сейчас в ее огромных омутах переливается бензиновой лужей возбуждение. Оно у нее — не чистая похоть, скорее смешанные в одно целое нежность и страсть, жадность и жажда. Поэтому она всегда реагирует так ярко, так по-настоящему даже на обыкновенные поцелуи, которыми он осыпает лилейное полотно шелковистой кожи. Лишь из-за веса его тела, навалившегося сверху, она все еще в этой постели, а не на другом конце комнаты — елозит-стонет-всхлипывает, жалобно зовя его по имени. Вылизывая острые стрелы ключиц, стремящиеся в разные стороны резкими линиями, Ран приходит к старому-новому выводу о том, что Леа — действительно его отражение.        Потаенное, сокровенное, неприкосновенное.        Только его.        Она задушенно стонет, царапает его загривок и кожу голову ногтями, когда беспощадный напор острых зубов и горячих губ оставляет на ней яркие отметины, визжит, когда Рану вдруг заблагорассудится перекатить сжатую меж зубов кожу вниз, вбирая новые сантиметры для алых пятен любви. Только надолго ее, к сожалению, не хватает: Леа тянется к его губам слепым котенком, перехватывает за щеки дрожащими ладонями, отвлекая от своего истерзанного тела смазанными поцелуями в скулы.       Ран поддается — и снова срывается.         Облизнув подушечки указательного и среднего пальцев, он кладет руку ей между ног, оттягивает кромку уже неприлично влажного белья — невероятно жарко и мокро, настолько, что член в штанах начинает пульсировать сильнее прежнего. Леа крупно вздрагивает, морщась от смущения и удовольствия, избегает смотреть ему в глаза — считает запредельным бесстыдством, — полностью растворяясь в накатывающих волнах наслаждения.        Поглаживания на клиторе дразнящие, неторопливые, попеременно с жесткими, давящими — невозможно сдержать очередной стон, ползущий вверх из недр души. Вцепившись пальцами в простыни, Леа выгибает спину, звонко хрустнув позвонками, раскрывает губы, теряясь в волнах жаркого удовольствия. Когда два его пальца скользят внутрь, она забывает вдохнуть и только срывающимся голосом сипит:       — Ран…       Тот только хмыкает в ответ на ее ребяческое нытье, хотя понимает, что сам недалеко от этого состояния. Однако хочется еще немного поиграться, сбить всю спесь, увидеть живущую в ней девушку, которая исчезла из поля его зрения четыре года назад, когда он бросил ее, думая, что все же сможет оставить Леа в прошлом по-настоящему, похоронить, сжечь воспоминания о ней, как свои косы.        У него не получилось. Ни-ху-я.        Фаланги топнут в жаркой скользкой влаге, с предельной осторожностью раздвигают тесные стенки, подготавливают, ласкают, размягчая, умасливая — и Ран ясно видит, что у него это получается. Подернутый поволокой взгляд сейчас сосредоточен на нем одном, ничего и никого лишнего, лишь они, сплетенные телами, отражениями и душами, и бесконечное, тянущееся вдаль золотистым свечением наслаждение. Ран, растворяясь в мыслях, сильнее растягивает тугую влажность, чувствует стискивающие их мышцы. Это вынуждает его вкручивать пальцы глубже и ловить слухом беспорядочные стоны и визги, ласкающие внутреннее возбуждение.         Она — его отражение, — приходит на ум излюбленное.        То, чего ему не хватает: поэтому и не мог без нее.        Поэтому не мог принять того, что она может так просто играться со своей жизнью. 

Won me over - Lana Del Rey, G-Eazy 

      — Что-то случилось? — Леа выдавливает это из себя с трудом, слишком сосредоточенная на его пальцах, мерно движущихся в ее лоне.        — Ничего.        Ран, в последний раз двинув пальцами внутри нее, быстро убирает руку, и, не дав ей опомниться, припадает к груди губами. Снова терзает, перекатывая все еще розовые соски между зубами, придавливает языком, всасывает в рот, сминая гладкие бока ладонями. Хочется всего и сразу, и даже мысль о том, что он может взять ее по-другому после этого раза, не успокаивает взбудораженные нервы. Испить ее досуха, лишить       разума, заставить забыть собственное имя, оставить в ее сознании лишь одно:       Ран.        Только он — никто и ничто больше.         — Ран…        — Леа.        Рывком поднимается с нее, резко, даже грубо хватает за талию и переворачивает на живот, надавливая на поясницу. Леа, несдержанно, жалобно застонав, безоговорочно подчиняется его напору: чувствует, как кожа натягивается, когда она податливо выгибает спину, скользя коленями к подреберью, выставляет задницу. Руки, согнутые в локтях, впиваются пальцами в ткань постельного белья, голова держится на весу — Леа привыкшая, знает, что Рану нужны ее волосы.        Его фигура вырастает за ней темным силуэтом, аура которой заставляет сердце в груди сладко трепетать; вся взвинченная и доведенная до грани, Леа подается назад, вмазываясь ягодицами в его возбуждение.        — Ты же сама не хотела детей, — напоминает Ран, натягивая на член тонкий латекс. — Потерпи немного.        — Я слишком долго терплю, — хнычет жалобно и ахает, когда Ран резко хватает ее за волосы ладонью и медленно накручивает на нее старательно завитые локоны. — Давай же…       Правая рука скользит по мягкому бедру, наслаждаясь гладкостью дорогого капрона и вязью кружев, добирается до полоски белья. С шумным глотком оттягивает ткань в сторону, направляет член в сочащийся вход, так похожий на мякоть любимого ею грейпфрута. 

      Раз

      Два

      Три

Tulsa Jesus Freak - Lana Del Rey

      Когда он входит, — одним слитным движением, резко, без капли пощады, — Леа содрогается всем телом, боясь кончить в то же мгновение. Из горла с надрывом вырывается не то крик, не то стон, что-то между, который тут же гаснет в сладостном мычании. Ран не торопится распять ее, стараясь как можно мягче растянуть ее изнутри — медленно входит и выходит, притягивает за бедра к себе, осторожно разводит ее ноги, заставляя выгнуться еще сильнее. Леа чудом удается не упасть в обморок от обилия ощущений, навалившихся на нее мощной волной; облегчить давление помогают лишь ладони, вцепившиеся во влажные простыни мертвой хваткой. Ткань трещит, трескается, как и выдержка — хочется завизжать во всю глотку от перебора давления. Внизу все сладостно ноет и тянет, сердце содрогается в приступе обожания: то, как восхитительно Ран умеет управляться своим телом, стоит этого чувства.        Определенно стоит, — невольно закатывает глаза при особенно глубоком толчке.        — Хватить ныть, — хриплый шепот касается загривка жаром, вызывает предательскую дрожь. — Лучше кричи.        Кто она, блять, такая, чтобы ослушаться его?        Толчки не прекращаются ни на секунду, уязвляя и без того хрупкое тело. Борясь с сенсорным перегрузом, Леа изо всех сил старается не делать лишних движений, — иначе она окончательно рассыпется под ним, размажется по простыням перламутровым пятном, исчезнет между складками белья прозрачной тенью, которую спустя мгновение иссушит заглядывающая в окно любопытным глазом Луна.        Если бы все было так легко — она бы уже давно сдалась ему.        — Леа…       Звук собственного имени рикошетит от стен черепной коробки, достигая центра сознания постепенно. У нее есть время на пребывание в сладкой бессознательности, есть все шансы выйти из схватки в слабом, но рассудке. Но она не успевает взвести все «за» и «против» такого расклада, как не успевает и сглотнуть очередной жалобный, полный болезненного наслаждения стон.        Леа, — слышится ей вновь; и она падает в бездну.        Глаза невольно закатываются, наполняясь горячими слезами — разум отключается от реальности; тело теперь — один наэлектризованный провод, чуткий и отзывчивый к каждому прикосновению.       Слух больше не улавливает четких звуков, словно она сама находится в толще воды, покрытой коркой льда, — только стоны, визги и короткие низкие рыки. Кожа, полыхающая синим пламенем, играет на полярности: чувствует-ощущает-впитывает все, что ей дарят: смазанные поцелуи в плечи и плечи, струящиеся жидким огнем слева направо; укусы, которыми он осыпает ее спину поверх выведенных горячим языком влажных линий любви; шлепки, которые стирают кожу ягодиц до болезненного покраснения.        Так хорошо. Настолько, что она готова вот-вот кончить, забитая под завязку — их общим удовольствием, его членом, своими стонами.        Она вновь и вновь сглатывает их, чувствуя тяжесть чужой ладони на своей спине, и понимает, что его ладонь отпустила не волосы из железной хватки. Теперь Ран скользит пальцами по линии позвоночника, прощупывая лезвия позвонков через тонкую кожу, впивается ими в нее, словно проверяя на прочность, надавливает и кружит подушечками, имитируя массаж. Леа урчит, польщенная: ей нравится, что Ран даже в таком состоянии помнит о том, что у нее во время близости часто сводит мышцы возле лопаток.        Помнит, потому что у самого точно такие же боли.        — Леа…       Его голос…        Мысли смешиваются, теряя очертания и границы, маня растворится в них.        Шум крови в ушах как шум океана, в котором она находит свое пристанище.        Присутствие Рана — белое сияние плывущего к ней силуэта.        Его дыхание и голос — поцелуй, подобный прикосновению нежного крыла бабочки к коже.        Их соединение — гармония, которую она почувствовала в тот момент, когда смогла дотянуться до света

Даже. Кончиками. Пальцев. 

Strangers - Kenya Grace

      — Это похоже на то чувство, когда кончаешь, — говорит Ран, лениво растягивая слова. Он прижимает крошечную Леа к своей крепкой груди, вытянув вторую вперед, и задумчиво выцеловывает ее пушистую макушку. Тонкое белое одеяло, обернутое вокруг их тел, защищает все еще горячую кожу от ветра, беспрепятственно влетающего в комнату через широко открытое окно. На улице трещат сверчки, окутанные ночной прохладой, разбавляя тишину и их громкое дыхание. — Знаешь, когда я чувствую, что кончаю, во мне будто бы щелкает выключатель.        — М-м-м? — мурлычет Леа вопросительно, скользя пальцами ног по мужским ступням, втирается спиной в широкую мужскую грудь, ловя интуицией чужую улыбку.        — Ага, — Ран утыкается носом в ее растрепанную макушку и шумно вздыхает. — Как и драке. Похожие ощущения: наслаждение сначала вибрирует, а потом испаряется. Кровь бурлит так, что кажется — смерть совсем близко. И ощущение такое, что мозг замерзает. Тоже дохнет. Я не могу двинуться или подняться выше. А потом… мое тело пронзает молнией.        Пальцы вычерчивают на ее животе бессмысленные узоры, находят пупок, надавливают, щекотя — Леа, фыркнув, замечает:       — Значит, наши с тобой чувства похожи. Я тоже ощущаю это. Иногда даже в моменты, когда ты просто смотришь на меня.         — Даже сейчас?        Дыхание спирает, когда он говорит, — вновь, как тогда, еще в школе, — ей, кажется, что она снова тонет в пучине океанических вод, видя перед глазами расплывающийся силуэт.        — Да.        Он светится, — и сияние его пронизывает тело насквозь.

      Die 4 me - Halsey

      Вспышка удовольствия, скрутившаяся в низу живота, возвращает из воспоминаний в реальность, в которой ей нужно снова испытать те чувства, о которых говорил Ран летней звездной ночью.        Которые опустошают тело, голову, сердце.        Леа жмурится, когда Ран по новой входит в нее — жестко, на всю длину, — и, перебирая пальцами по нежной коже, цепляет чокер, больше походящий на ошейник, неторопливо передвигает черную кожу, приближая застежку в поле зрения.        — Леа.       И неожиданно останавливается, войдя в нее до упора.        Свет ускользает из пальцев скользкой извивающейся змеей — разочарованно застонав, Леа выгибается сильнее и скулит, запрокинув голову назад:       — Не… останавливайся.        Он зовет ее, словно не слыша:       — Леа.       Только спустя несколько секунд она понимает, что он обращается к ней, требуя отозваться на зов.        — А… что? — хрипло бормочет, смачивая кожицу губ слюной. — Ран?..       — Ты выйдешь за меня?       Вылетевшие с его языка слова хочется схватить в руки, скомкать, словно листок с чернильным пятном посередине, выбросить куда-то за край земли и больше никогда не вспоминать о нем. Дыхание перехватывает, — шок, радость, счастье, она не понимает своих эмоций, и разбираться в них сейчас кажется абсурдной идеей.        Это предложение слишком неожиданное, чтобы поверить, и слишком затяжное, чтобы радоваться всем сердцем.        С губ срывается четко и вполне вменяемо:       — Я… нет. Ни за что.        И они тут же поджимаются, чтобы не сказать что-нибудь хуже этого.        — Леа, — хрипит Ран, вытаскивая из-под давления язычка ремешок чокера. — Ты выйдешь за меня? 

      Но ты не станешь моей собакой, Леа. Я а — твоим псом. Цени свободу, которую я тебе даю.

      Свобода — она лишится ее, как только скажет «да»? Зачем человеку жизнь, если он лишается свободы? Что тогда у него остается? Не станут ли они друг другу неволей тогда?        Лишая свободы ее, Ран лишает свободы и себя: в этом мире собака с ошейником имеет своего хозяина, а каждый хозяин — ответственность за нее.        Но она и помнит то ощущение, когда горло оказалось сжатым — как у суки, посаженной на цепь. Тогда организм весь трепетал от эйфории, разум рисовал подкупающие видения: Ран, который наконец решает признать ее перед самим собой. Изголодавшееся по любви сердце представляло, что на свете есть человек, которому она необходима настолько, что он может привязать ее к цепи и держать, лишь бы она никогда не ушла.        Желало, чтобы этим человеком оказался Ран.        Все еще не разобравшись в своих прошлых чувствах и здравых мыслях, Леа, наполовину обезумевшая от нехватки кислорода, продолжает гнуть свое:       — Это невозможно. Я не могу.        — Если ты не выйдешь за меня, то я умру, — внезапная серьезность его голоса заставляет усомниться в собственном отказе.        — Так иди и умирай, если хочется.        — Но если я умру, то и тебе тоже придется отправится за мной, — заявляет Ран, сильнее сжимая ее бедро в ладони. — Только вместе.        — Неправда, черт возьми, — еле сдерживает проклятья от неудовлетворенности. — После моей смерти ты будешь жить.        — У меня достаточно врагов, чтобы сдохнуть сразу же после тебя.        — Нет.               Ран усиливает хватку, угрожает:       — Если я умру, то и ты — вместе со мной.       Губы кривятся от горечи — умереть с ним в одно мгновение и правда было бы намного легче.        Быть свободным — значит быть тем, кем ты хочешь. А чего хочешь ты? — шепчет внутренний голос.        Тот, который в горле, вызывается наружу осколками слов:       — Тогда убей меня, Ран. Прямо сейчас.       Дыхание перехватывает, но в этот раз не от слов и прикосновений, а в буквальном смысле. Ран натягивает ремешок ошейника одним мощным рывком, — все мышцы в организме застывают, сжимаются, стягиваются до умопомрачения, сотрясаются в последующих спазмах. Шум крови становится сильнее, застилает все остальное: ей чудится шелест чешуйчатых волн, звук пенящейся кромки воды, подернутой мерцающей пылью; это единственное, что сейчас может воспринимать разум. Голоса исчезают, как и мысли, растворившиеся в бездонье водной пучины, веки наливаются свинцом, хотят сомкнуться, чтобы впитать в радужки мерцающие между ресницами грезы — там не сны, не мечты, не явь, а что-то между, то, что так близко и одновременно так далеко от кончиков пальцев. 

То, чего она не сможет получить.

      То, что она сможет получить, — самое желанное на протяжении этих десяти лет, — если скажет ему «да».       Но из истерзанного, зажатого давлением кожи горла не могут вырваться даже стоны — только сдавленные, еле слышные хрипы, перемешанные с хныканьем. Внизу снова все мокнет, дрожит, ожидая, когда молния пройдет сквозь тело, поразив сплетение жизни под ребрами, заставит его взорваться жидким солнцем, вязким конденсатом осесть под кожей, опалить ее изнутри…       Это случается — как только его грубые пальцы оказываются у нее между ног, давят подушечками на клитор, трут, желая приблизить к краю. У Рана это отлично получается: Леа, вся в поту, слезах и укусах, задыхаясь от нехватки кислорода, ловит оргазм, несдержанно хрипя, спазмирует, стискивает его пульсирующую плоть до боли — умирает маленькой смертью.        Словно видит Рай — и чувствует себя тоже как в нем. Блаженство, затопившее сиропом каждую клеточку тела, затуманивает рассудок, стирает ощущение боли, разрешает сгустившиеся сомнения.        Ран кончает в одно мгновение с ней — вздрагивает, твердеет и пульсирует внутри нее, инстинктивно подается бедрами вперед, пытаясь войти до упора. Валится рядом спустя несколько секунд, напрочь лишенный сил, надавливая ладонью на алеющую спину.        Леа покорно падает, не в силах даже открыть глаза, все еще задыхаясь, — хорошо, что с шеи исчезло давление, подарив возможность отдышаться.        Ей хочется рыдать от восторга, умереть в его объятиях, воскреснуть в них же.        Почти задохнувшись, она вместе с Раном вознеслась к небесам и даже увидела кусочек Рая — и пусть будет проклят тот, кто в это не поверит.

Venice bitch - Lana Del Rey

      Леа нужно около трех минут, чтобы прийти в себя, и еще пять — чтобы отойти от случившегося в постели. Она дышит медленно и размеренно, насыщая изнемогшее тело необходимой дозой кислорода, который сейчас как вкус прянее корицы, выпивает кислую минеральную воду из бутылки, принесенную Раном, стягивает со вспотевших ног капрон чулков, и трет костяшками пальцев шею, чтобы разогнать кровь из лимфоузлов.        Когда Леа поводит плечами, скидывая стягивающий осадок спазмов, Ран, сидящий напротив нее в позе лотоса, — уже вполне отошедший от оргазма и даже надевший свое белье, — хрипло смеется, смахивая пепел сигареты прямо на ковер.        Она вопросительно вскидывает бровь, проходясь по его фигуре скептическим взглядом. Выглядит донельзя довольным, смотрит невинно на нее сквозь черные пряди челки — это даже странно, учитывая то, что она отказала ему. Но не исключено, что это был простой пьяный порыв, не несущий за собой ничего серьезного. Либо же напротив — они еще вернутся к этому разговору.         — Чего смешного, кретин?        — Можно подумать, тебе уже за сорок, чтобы так разминаться, — выдыхает новый смешок вместе с сизым дымом, задумчиво вглядывается в ее лицо. — А я ведь ничего страшного и не делал.        — Ты почти задушил меня, — возмущается Леа, нарочно закрывая свою грудь одеялом. — Правда ничего серьезного?        — Почти как собачий кайф. Тебе не понравилось? — Ран все такой же насмешливый и невозмутимый — так и хочется пройтись по лицу кулаком.        Леа щурится, стискивая пальцами мятую ткань шелковистого на ощупь покрывала, мнет нервно — смущается.         — Я этого не говорила.        — Причем ты сама просила убить себя здесь и сейчас.        — Почему не убил?       — Не захотел умирать, — задумчиво проговаривает Ран. — И делать это с сожалениями.        — Сожалениями? У тебя останутся сожаления? — недоверчиво фыркнув, Леа подается вперед и требовательно приоткрывает губы, но вместо желанной сигареты получает легкий шлепок по губам и короткое «тебе нельзя». — Какие?       — Обожаю, когда ты делаешь вид, что не понимаешь меня, — и снова заглядывает ей в глаза своими. — В такие моменты ты сексуальнее, чем обычно.         Леа, разглядывая в его глазах собственное отражение, невольно вспоминает тот нож, с которым он игрался.        Они — отражения друг друга.        То, чего ей не хватает — это он. 

Ран

      То, чего ему не хватает — это она. 

Леа

      И чтобы обрести свободу, им нужно обрести утраченную целостность. 

— Ты хочешь быть моей собакой? — запустив пальцы в пряди ее волос, интересуется Ран. — Хочешь, Леа?

      — Ты хочешь стать моей женой? — запустив пальцы в мягкие пряди ее волос, спрашивает Ран, — оттягивает, заглядывая в глаза настолько проникновенно, что даже вдохнуть получается с трудом, не то что солгать. — Хочешь, Леа?       Не собакой, посаженной на толстую цепь с душащим ошейником.        Не собакой, которую держат родом с собой ради забавы или защиты.        Не собакой, верность которой однажды будет предана.        Женой — опорой, любовью, защитой, заботой, клятвой, смыслом, обещанием.        Шум океана в ушах нарастает — чарующие волны блаженства накрывают ее в тот миг, когда она отвечает ему короткое:       — Хочу.        И, закрыв глаза, растворяется 

В поцелуе.

Во времени. 

В Боге.