Чужой

Прошло десять лет со дня, когда Гул Земли был остановлен, не успев погубить оставшиеся двадцать процентов населения этого большого, жестокого и прекрасного мира. Они снова туда шли. Микаса устремилась вперёд, а Жан, защищавшийся шляпой от палящего солнца, вёл за руку их шестилетнего сына. Женщина будто забыла об их существовании, стремясь вперёд, к могучему стволу величественного дерева. В этот момент для неё не существовало ничего, кроме заветного места — небольшого каменного надгробия с высеченным на нём именем. У подножия камня лежали цветы — и уже засохшие, и ещё вполне свежие. Не одна Микаса сюда наведывалась. Она лишь делала это чаще всех. И приносила больше всего цветов. Сейчас несла целый букет. Семенила в волнении ногами, будто было, куда торопиться, будто это был не всё тот же долбаный кусок камня, что и всегда. Со стороны её походка могла бы показаться забавной. Но Жану давно было не до смеха. «Как ты умудряешься отравлять мне жизнь даже после смерти, а?» — зло думал он, отчего-то поднимая взгляд к небу. Ясному, солнечному, голубому. В котором были видны несколько парящих птичьих фигурок. Микаса склонилась над куском камня. Цветы легли на траву у его подножия. Освободившаяся рука женщины то ли бессознательно, то ли осознанно потянулась к обёрнутому вокруг шеи красному шарфу, теребя его. Она склонилась над могилой спиной к мужу и сыну, но Жану не нужно было видеть её лицо, чтобы знать, какое выражение оно сейчас имело. Нежное, грустное, скорбное и немного мечтательное. Как же сильно выражение лица Микасы, смотрящей на надгробный камень, отличается от выражения её же лица, когда она смотрит на своего мужа. Жана она обычно удостаивает пустым, отсутствующим взглядом. Будто смотрит сквозь него. Какой же он идиот. На самом деле, не Эрена ему нужно винить, а себя самого. Только себя самого. Предавшегося глупой надежде на то, что раз уж этого придурка больше нет в живых, всё наконец-то получится. Должно быть, его мысли были нечистыми, вот и получил Кирштайн наказание за то, что использовал чужое горе в собственных интересах. Он ведь уже тогда понимал, чем всё обернётся. Понимал — но самому себе отказывался признаться. Ведь таким же отсутствующим было её лицо и таким же пустым — взгляд, когда они венчались. Да чёрт возьми, все это видели и всем всё было ясно. Собравшиеся на церемонии ребята без слов говорили — «Зря вы это делаете». Такими наигранными были их улыбки. Чересчур бодрыми, отвратительно позитивными — пожелания. Люди, точно знавшие, что эта затея обречена, так неумело натягивали на себя маски веры в светлое будущее двух других людей, шедших явно не в том направлении. Их невысказанные предостережения, конечно же, оправдали себя. Через три года замужества Жан принял решение спать в отдельной комнате — надоело слышать его имя по ночам. Надоело видеть отсутствующее выражение лица, менявшееся лишь тогда, когда она появлялась на этой проклятой, ненавистной Жану всем сердцем могиле. Лучше бы тело этого придурка стёрлось в порошок без остатка, и не осталось даже головы для похорон. Как же невыносимо. У них вообще не было близости уже года три. Да и не хотел никто из них этой близости. Микаса не хотела никогда, а он перестал хотеть, когда понял, что ничего не изменится — не изменится эта холодность, отсутствие какой-либо инициативы, пустой взгляд, тонкая линия плотно сомкнутых губ. Отчуждённость. Он был для неё никем с самого начала — и таким будет оставаться всю жизнь. Эрен был для неё всем с самого начала — и так и будет оставаться до тех пор, пока они не воссоединятся где-то в посмертии. — Эрен… — звала она сквозь сон, сжимая простыни. Её лицо напрягалось, морщилось, на лбу пролегали морщинки. — Эрен, а вот и я… — говорила она долбаному куску камня с высеченным на нём именем. Жан стоял за её спиной, держа за руку их сына. Конечно же, их ребёнок знал об Эрене. Когда Микаса рассказывала своему сыну о человеке, которого её сын никогда в жизни не видел и который должен был стать ему отцом, её лицо разглаживалось, а взгляд уносился в неведомые дали. Их сын знал Эрена как великого человека, который принёс себя в жертву во имя общего блага. Во имя 80% людей, растоптанных титанами, и во имя 20% оставшихся, ненавидящих нас, ты хотела сказать. Прошло двадцать лет со дня остановки Гула Земли. Супруги Кирштайн почти не разговаривают друг с другом. Они обмениваются лишь необходимым минимумом фраз, в которых нет ни игривости, ни заботы. Всё, что их объединяет — привычка и подросший сын, вступивший в кадетский корпус. Прошло тридцать лет с остановки Гула Земли. Поразительно, но с годами она ходит туда только чаще, и проводит там больше времени. Она старается не брать с собой членов семейства и позволяет составить ей компанию лишь в том случае, если они настаивают. У неё есть внуки, которые тоже знают историю о великом Эрене, спасителе, мать его, мира да, конечно. Кажется, что не семья, не дети и не внуки делают её счастливой, а лишь возможность ходить на эту треклятую могилу и разговаривать с этим куском камня. Разговаривать с ним обо всём том, о чём она никогда не стала бы говорить со своим мужем. Самые сокровенные и интимные моменты были для неё здесь, под этим огромным деревом. Только здесь мир обретал для нее краски. Только здесь можно было унестись в светлые воспоминания о том времени, что они проводили вместе. Даже когда тут появился парк, рядом возвели здания, мимо проложили дорогу, по которой проезжают очень шумно дырчащие автомобили — всё равно это место остаётся для неё самым счастливым и уединённым из всего того, что только есть у неё в этой жизни. Полсотни лет минуло с тех пор, как Гул Земли чуть-чуть не справился с полным истреблением человечества. Микаса Кирштайн, вооружившись клюкой, плетётся к заветному куску камня, чтобы возложить к нему свежие цветы своей иссохшей старческой рукой. За оградкой, которой обнесли величественное дерево, стоит инвалидная коляска, с которой едва держащаяся на ногах старушка встаёт лишь по особым случаям — например, для того, чтобы подойти к могиле любимого человека и возложить на неё цветы. Свободной рукой она бессознательно — а может, и осознанно, — теребит красный шарф, обёрнутый вокруг её шеи. Её придерживает, помогая дойти до заветной цели, ещё один согбенный старик, держащийся на ногах несколько увереннее. Рядом повзрослевшие дети и внуки. Но старой женщине нет дела ни до придерживающего её во время ходьбы мужа, ни до детей с внуками. Она видит перед собой лишь кусок камня с высеченным на нём именем — и это зрелище единственное наполняет её жизнь какими-то красками. Спустя полсотни лет и ещё один год старая женщина по имени Микаса Кирштайн ложится в могилу под величественным деревом, небольшая зона вокруг которого специально огорожена. Главное сожаление, остававшееся с ней при жизни, заключалось в том, что она так и не стала Микасой Йегер. Но теперь это уже не имеет значения. Одинокий согбенный старик, недавно тоже начавший опираться на клюку, зачастил ходить к этому дереву и стоять над одной из двух каменных могильных плит. Так странно. Он давно не чувствовал ничего к человеку, что теперь здесь лежал. Но всё же сейчас, когда этот человек тут лежит, посещение его могилы становится единственным, что наполняет жизнь Жана Кирштайна каким-то смыслом. Он мог бы завещать и его положить здесь… но теперь что-то не давало ему вмешиваться в чужое семейное счастье.