Какао

Часть 1. Всё началось в октябре. Сперва одним серым, убогим днем я увидел небольшой фургончик и грузчиков с коробками, а спустя неделю, впервые услышал голос нового соседа снизу. Он болтал с кем-то на балконе, этажом ниже, и если бы я прислушался, то вполне разобрал бы подробности его частной беседы. Но я предпочел спрятаться в своей квартире, спешно потушив недокуренную сигарету. Потому что холодно. Промозгло. Серо. Потому что я не люблю этот медленный переход с теплого, солнечного и яркого на несколько месяцев убогого и серо-белого. Да и потому что я не хотел слушать, с кем и о чем трещит мой новый сосед. Но он словно хотел, чтобы его разговоры слушали все, кому не лень. Каждый вечер как по расписанию выходил на балкон и трещал с кем-то без умолка. И спустя две недели после его переезда, мне тоже оказалось не лень послушать. Когда нет своей личной жизни, люди от скуки начинают интересоваться чужой. — … кабинет. Окно выходит на север, наверное, будет холодно зимой. Ты же знаешь, какой я мерзляк. Придется купить теплую кофту, потому что ту, старую, я выбросил. Помнишь? Тебе нравился узор из ромбиков на рукавах… Я вот тоже мерзляк. Странно даже, что с такой нелюбовью торчать на холоде, я еще не бросил курить. Наверное, для такого подвига нужны аргументы посерьезнее, чем мерзкий, моросящий дождь и ветер, пробирающий до костей сквозь убогие и рассохшиеся деревянные рамы. — Коллеги вполне себе адекватные. Не лезут в душу, не треплют нервы вопросами. Приняли мой перевод как должное. Стараются скорее включить в работу. Им тут и правда было трудновато, долго не могли закрыть вакансию. Так что для них мой приезд стал… чем-то положительным наверное. А голос красивый. Сразу представляется высокий, подтянутый парень. Темноволосый. С чуть орлиным носом. Не знаю, почему. Но я люблю представлять себе людей по голосу. Иногда оказываюсь прав. А иногда — полностью попадаю мимо кассы. Замолкает и я слышу, как внизу щелкает зажигалка. Кажется, и собеседник соседа слышит, потому что тот спешит оправдаться. — Знаю. Прости. Я снова закурил. Знаю, что ты не любишь запаха сигарет. И что я выхожу на балкон. И что пальцы потом пахнут табаком… Знаю. Прости. Я слабак, да. То, каким тоном, каким голосом он это все произносит, заставляет меня поежиться и спешно уйти с балкона. Потому что так могут говорить только с близкими. Потому что признание своих слабостей — это что-то слишком интимное. Наверное, меня бы меньше смутило услышать какой-нибудь фрагмент секса по телефону, чем вот такое. И после такого частично близкого знакомства я ощущаю, что испытываю даже не жалость, наверное, а что-то типа понимания к этому парню. Его, кажется, сослали в командировку, а любимая девушка осталась где-то там, далеко. И все, что у него есть — это вот такие вечерние разговоры на балконе со своей возлюбленной. Я своего рода спец по отношениям на расстоянии. Правда, концепция у меня иная — все отношения держатся от меня на расстоянии. Строят недотрогу и не подпускают близко. Может, рожей не вышел. А может, потому что предпочтения у меня специфические для нашей реальности. Тяжко быть геем в стране, где такое поведение вроде как запрещено и не поощряется. А если прибавить к этому патологически романтическую натуру, не желающую перебиваться случайными связями и разовыми партнерами — то вообще тоска. Только и остается, что тратить жизнь на работу, глупые сериалы и подслушивание чужих интимных бесед. Щелкаю пультом, включая поставленную на паузу серию популярного ситкома. И как насмешка — на экране возникает актер-открытый гей. И никто не вырезал его за это из кадра, не забил камнями и не выкинул из страны. Наверное, его и из дома не выгоняли с позором, и родители не отрекались. Он в браке, и судя по инсте, счастливо. Полная моя противоположность. Может, чтобы быть собой, нужно иметь колоссальный талант? Только тогда твое присутствие никого не оскорбит и не разочарует. А если ты среднячок по жизни, не умеешь ни петь, ни рисовать, ни танцевать, то и выбиваться из серой массы права не имеешь? Что было бы, если бы я признался родителям не в девятнадцать, когда едва вытянул первую сессию в вузе, а, скажем, когда получил какой-нибудь Оскар? Классная, наверное, вышла бы речь. «Спасибо, всем, кто в меня верил, поддерживал и любил. Кстати, мам, пап, я гей!» И их ошалелые лица крупным планом на экране. И натянутые улыбки. Потому что нельзя показать на людях, насколько я не оправдал их надежд. Не тогда, когда мои руки сжимают золотую статуэтку и зал рукоплещет в мою честь. Но Оскар мне не светит. Черт, да мое фото даже на доске почета с меткой «лучший работник месяца» никто не повесит. Потому что талантами я не блещу. Зато после своего сакраментального признания (в стенах типовой двушки спального района, а не со сцены) я еще неделю блистал разбитым хлебалом. Мать с тех пор видел трижды. Два раза случайно, и один — когда она пришла на вручение диплома. Не поздравить, а спросить, не передумал ли я и не стал ли нормальным. Не передумал. Не стал. Она ушла, и больше я ее не видел. И не щемит нигде пустота от их с отцом отсутствия в моей жизни. Не колет под ребрами. И рука не тянется к мобильному, проверить, не сменился ли за столько лет номер. И ни разу по запаре я не садился в трамвай, идущий к родительскому дому. Совсем ни разу за почти девять лет. Ага. Понимаю, что пропустил добрую половину серии, упившись бесполезными депрессивным думками, и иду к компу, чтобы промотать назад. Я же ни разу не пересматривал все эти серии уже раз семь. Часть 2. Ненавижу зиму. Не-на-ви-жу. Одежду зимнюю ненавижу. Мороз ненавижу. Спорт зимний тоже недолюбливаю. Зато у соседа с этим проблем, кажется, нет. — Помнишь, как мы с тобой катались на лыжах? В «Сказке»? Конечно, помнишь. Я тоже помню. И нос твой замерзший помню, и как руки твои грел, несмотря на ворчания. И как поцеловал первый раз на крылечке домика, пока все были внутри и нас никто не видел. Тут еще нет снега, а у нас, дома, уже наверное выпал. Надо будет спросить у мамы, когда она позвонит… Как-то сразу сосед мой становится менее симпатичным. Потому что любит дурацкую зиму. Человек — существо самовлюбленное, и предпочитает, когда все вокруг любят то же, что он сам. Неосознанно даже порой. Например, можно выхватывать в толпе тех, кто одет в твои любимые цвета. Или в автобусе обратить внимание на соседа слева, когда у него в наушниках вдруг заиграет твоя любимая песня. А можно влюбиться в парня, только потому, что он, как и ты, всегда берет в кафетерии кофе три в одном и сосиску в тесте. То же самое, что и ты. Влюбиться. Познакомиться. Провстречаться почти год. Думать, что это — навсегда. До седых волос и взаимных подъёбок в старости. Что дальше — все вместе. Дом. Работа. Рыжий кот, которого вы найдете на помойке и в три часа ночи потащите в круглосуточную ветку. И в твоей руке всегда будет его рука. А потом оказывается, что в его руке рука теперь совсем другая. Женская. Хрупкая и с розовыми ноготками. И этот самый он, с которым было «навсегда» с виновато-вызывающей улыбкой сообщает тебе «Макс, ты же не думал, что мы прям серьезно? Надо о будущем думать. О семье, о перспективах. А не о том, как объяснять соседям, почему два дяди живут вместе, и не водят к себе теть». Повезло его родителям. Он вот одумался, нормальным стал. Хотя, они и не знали даже, что он вообще пробовал быть «ненормальным». Для них Светочка, наверное, стала ожидаемым событием, а не ударом в спину. А мне пришлось становиться кошачьим отцом-одиночкой. От тех, кто не разделяет его взглядов, человек дистанцируется. Порой очень даже осознанно. Разбив предварительно чужое виновато-вызывающее лицо. Потому что справедливо. Если кто-то разбил сердце, то в ответ тоже можно что-то разбить. Девочки бьют вазы, например. Кто посмелее — машины. Стекла в квартирах. А я вот лицо разбил. Продешевил, думаю. Стекла в тачке поменять куда сложнее, чем залечить пару ссадин на лице. Но тачки у Гриши не было. А жаль. — … шарфик твой помню. Синий, в белую полоску. Смешной. И шапка с помпоном. И то, как ты морщил нос… Рисуя картинку, озвучиваемую голосом соседа, я невольно представлял девушку. Худенькую и невысокую. Со светлыми волосами и ресницами. В дурацкой шапке с помпоном. Только вот, глагол какой-то не подходящий картинке. Не соответствующий. Зато очень… интересный. Потому что когда с незнакомым человеком совпадают интересы — это привлекает. Даже если этот человек любит дурацкую зиму. — А я поил тебя какао. И целовал в холодные щеки. Там ведь все и началось для нас, помнишь? Ты наверняка помнишь. Как можно забыть такое? Мне иногда снится тот домик в горах, и запах какао. И утром всегда хочется расплакаться от досады, что всего этого уже не повторить. Ухожу с балкона. Потому что слушать дальше неприлично. Потому что голос соседа дрожит. Потому что пальцы на руках успели застыть до негнущегося состояния. Потому что одно дело — слушать, словно аудиосказку про отношения между парнем и девушкой. Которым завидуешь, но как-то по-доброму. Как, например, подаренной сестре кукле. Тебе-то эта кукла не нужна, ты такую не хочешь. Просто сам факт того, что ей подарили, а тебе — нет, вызывает зависть. И совсем другое дело, когда у кого-то обнаруживается машинка, которую ты очень хотел. Может, другого цвета или модели, но — машинку. И у кого-то она есть. Пусть даже не здесь, а где-то там, далеко. Но есть же. А у тебя — нету. Сгребаю в охапку Кота, и сажусь с ним на диван. Кот недовольно, но все же терпит мой приступ нежности. Потому что иногда очень хочется обнять кого-то, почувствовать тепло и чужое сердцебиение. Хотя бы на пару минут. И не думать о том, что за окном — зима. Что под тобой живет кто-то, кому повезло чуть больше. Что в ленте инсты сегодня вылезло фото с пометкой «вам может понравиться». А там — Светочка в белом платье, под ручку с тем, кто клялся тебе в любви. И рожа его давным-давно зажила. А жаль. Часть 3. Почти три недели курю на балконе исключительно в наушниках. И рок на полную, чтобы ни грамма чужого шепотка не проникло. Держусь, словно клятву дал больше не слушать чириканье соседа с его парнем. Парнем! Это же надо так тонко троллить, Вселенная? Читал где-то, что если двадцать один день придерживаться какой-то привычки, то она будет работать автоматически. Всего-то. Три недели. Меня хватает на неполные девятнадцать. Это не похоже на какой-то фетиш, просто хочу убедится, что счастливая любовь, даже вот у таких как я, неправильных, нестандартных — бывает. И плевать, что страна не та, нравы не те, на всякие ограничения внутренние и внешние. — … честно. Не больше пачки на два дня. Я брошу, правда. Скоро брошу. Просто тут тоскливо, хоть вой. И хочется хоть немного поговорить с тобой. Даже если ты молчишь. Русь, я скучаю. Очень. Без тебя не просто плохо, без тебя хреново. Я как робот уже. Проснуться-умыться-одеться и на работу. А потом все в обратном порядке. Даже не помню, что ел на обед. И когда улыбался в последний раз, тоже не помню. Но точно еще с тобой… Наверное, в ту нашу последнюю встречу… С балкона вылетаю пулей. Наверняка сосед слышал, как хлопнула створка, но я просто не смог себя сдержать. Хотел откусить по-тихому кусочек чужого счастья, а нарвался на тоску. Еще большую, чем у меня. До костей пробирающую. И чувство такое… странное. Безнадежное. Тревожное. Даже не понятно, что тому виной. Не понятно, мои это эмоции, и я просто переел чужой тоски. Всего несколько предложений, а я перенасыщен чужими переживаниями. Включаю телевизор и загружаю первую попавшуюся комедию из списка. Просто, чтобы не думать, не разбирать по косточкам подслушанный диалог. Но не выходит. Наверное, загадочный Руся обижен на своего парня за отъезд. И скучает. И переживает. Наверное, они не могут встретиться. Может, денег на билеты нет или с работы не отпускают. Не все же как я, серая масса, исчезновение которой с работы ни на миг не остановит привычный процесс. Не выйду я — кто-то другой встанет у кассы, отобьет товар. «Здравствуете-карточка-пакет-до свидания» — сможет сделать даже прохожий. А таких вот, как сосед, которых отправляют в командировки и очень ждут — для таких все иначе. Такие, как они, винтики посущественнее. И, может быть, процесс не встанет совсем, но точно притормозит. Сам не замечаю, как вырубаюсь под искусственный хохот. И снится мне серая-пресерая тоска. Еще три дня не выхожу курить на балкон совсем. Но, конечно, не выдерживаю в итоге. И в кое-то веки застаю диалог соседа не с Русей, а с мамой. — Нет, мам, посылку не надо. Я даже не знаю, где тут почта. Нет, не нужно. Я нормально ем мам! Ну будет тебе, я не маленький уже. Голос совсем другой. Уверенный. Твердый. Живой. Ни капли тоски в нем нет. — Честно, мам. Не закурил. Мам, мне тридцать три, а не тринадцать! Знаю, что всегда, но я взрослый. Да. Нет, прости. Тридцать три. На пять лет всего меня старше. Интересно, сколько его Русе? А еще очень хочется узнать, как он выглядит. Но я не позволяю себе даже в мыслях скатиться до какой-нибудь банальности, типа «а соли у вас не будет?» или прочей ерунды. У него парень есть. Любимый и любящий. И я не собираюсь влезать в чужие отношения. Хотя иногда мелькает мысль, что можно познакомиться просто для дружбы. Без всякого. Только вот я себя знаю. Я романтик, влюбчивый и мечтательный. И я не хочу знать, красивый ли мой несвободный-сосед-гей или нет. Лучше буду думать, что нет. Хотя с таким голосом наверняка красивый. Черт. — Мам, мне идти нужно. Да, я тебя тоже. Доброй ночи. Интересно, а мама знает про Русю? Сорвал ли сосед джек-пот, чтобы и парень, и понимающие родители, и хорошая работа? Где-то же должен быть отдел во вселенной, отвечающий за баланс? Или это чистый рандом? Что кому-то все достается, а кому-то ничего? — Русь. Приснись мне, пожалуйста. Еще разок. Прошу. Затыкаю уши наушниками. Нету во вселенной баланса. Наверняка нету. Часть 4 Новый год проходит скучно. Находясь на даче смутно знакомого мне Лехи или Пахи, я все чаще выхожу курить на улицу в одного, и вглядываюсь в офигенно яркие звезды. В городе таких не увидишь. Вглядываюсь, а мыслями — на своем балконе. Интересно, приехал ли к соседу Руся? Или сам сосед уехал к нему? И почему меня так волнуют чужие отношения? Потому что своих нет? — Макс! Ты пропустишь все! — орет моя коллега Маша. — Полночь скоро! Можно подумать, полночь не наступит, если я буду на улице, и не увижу, как многочисленные парочки целуются под бой курантов. Все равно послушно тушу окурок и возвращаюсь в дом, где мне тут же вручают бокал с шампанским. Все мои возражения, что я, вообще-то, пил текилу, и мешать не хочу, игнорируются с шипением и маханием руками. Подчиняюсь подавляющему большинству и послушно считаю последние минуты уходящего года. А в полночь загадываю желание найти себе хорошего, доброго, заботливого и честного парня. Это мое ежегодное желание последние несколько лет. Единственное нововведение в этом году — это коротенькая мысль, мелькнувшая где-то на задворках сознания: такого, как у загадочного Руси. С красивым голосом, и чтобы так же сильно любил. Домой утром нового года уезжаю одним из первых. Потому что меня не мучает похмелье. Потому что у меня дома Кот. Потому что… Потому что я хочу подглядеть одним глазком на чужое счастье. Чертов вуайерист, да. Но счастья никакого нет. Сосед привычно болтает у себя на балконе, и к нему не прибавляется новый голос. — Я скучаю, Русь. Руслан. Кажется, я раньше никогда так часто не произносил вслух твоего имени. Все какие-то дурацкие, безликие солнышки-малыши. Неправильно. А теперь только так и хочется. Руслан. А еще хочется, услышать, как ты зовешь меня. Так, как умеешь только ты. Тихо, на выдохе почти. Скучаю. Думал, работа новая отвлечет, но эти длинные выходные… зачем вообще теперь отпуска и выходные, если тебя рядом нет? Ты даже не снишься, сколько я не прошу… Фотку твою хочу. Настоящую. Не в телефоне чтобы, а печатную. Носить с собой. Чтобы хоть что-то физическое. Я слушаю голос соседа, и чувствую, как по спине бегут мурашки. И вовсе не от холода. А от мысли, которая рождается в голове. Противной и скользкой мысли, объясняющей, почему Руся, Руслан, не приехал к своему парню. Почему сосед сам не отправился к нему. И эта догадка разбивает мне сердце, я хочу, очень хочу, чтобы я оказался не прав… — Столько вещей твоих осталось в квартире. А я, почему-то, и не догадался взять что-то с собой. Футболку твою или расческу. Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Я бы слетал, хоть завтра… но ты же знаешь. Я не могу. Не смогу больше появиться в родном городе. Потому что тебя там больше нет. Глупо как-то. Я знаю, что тебя там нет, но когда думаю о тебе, всегда представляю, что ты там… Ухожу с балкона. Нахожу Кота, и не обращая внимания на недовольство, стискиваю в объятиях. Какой я идиот. Полный придурок. И это я рассуждал о балансе Вселенной? Вот, получи Макс. Баланс во всей красе. Чувствую себя ужасным человеком. Одно дело подслушивать телефонные разговоры незнакомцев, и совсем другое — вот так. Монолог отчаяния человека, потерявшего своего возлюбленного. Слушать и перетирать им косточки. Завидовать их отношениям. Рассуждать о них, как о каких-то актерах молодежного сериала. А на деле… на деле… Чувствую, как по щеке скатывается слеза. Я полный придурок. Невозможный. Невероятный. Больше никаких игр с подслушиванием. И никаких мыслей о том, что мой новый несвободный-сосед-гей оказался слишком свободным. Свободным до отчаянного одиночества. Засыпаю так и не выпустив из рук Кота и не сняв с себя толстовку. Засыпаю, и вижу во сне худого светловолосого парня с темными глазами. Он улыбается мне и пожимает плечами в извинительном жесте, дескать, прости, что так вышло. А потом разворачивается и уходит. А за моей спиной с тоской в голосе что-то говорит сосед, но я не могу разобрать ни единого слова. Часть 5. Не хожу курить на балкон почти две недели. Потому что стыдно. Потому что подслушивать откровения соседа дальше будет полным свинством. Не выхожу, пока мне не приходит пора нести Кота в ветклинику на прививку, а переноска, как на зло, живет именно на балконе. А сосед, словно только меня и поджидая, разумеется уже курит этажом ниже, снова говоря с тем, кто не может ни услышать, ни ответить. — Психолог сказал, что мне нужно прекратить это делать. Говорить с тобой. Что это неправильно, что я живу в иллюзорном мире, а нужно — в реальном. Как думаешь, могут же они ошибаться, врачи? У всех бывают врачебные ошибки. Почему у психологов их не может быть? Нужно взять чертову переноску и свалить. Уйти в ветку, не вслушиваясь в чужой голос. Красивый и печальный. — Русь, я совсем с ума сошел, если все жду, что ты ответишь? Нет, не подумай. Я не идиот, я понимаю, что ты не свесишься откуда-нибудь с соседнего балкона. Не позвонишь. Просто… какого-то знака жду, наверное. Я даже не знаю, что именно хочу от тебя услышать. Что я не виноват? Мне все это говорят. Кроме твоей мамы. А я с ней согласен. Я старше. Я сильнее. Я нес за тебя ответственность. И это я не заметил, что тебе… что ты… Сбегаю. Как последний трус. Потому что голос соседа вздрагивает, и короткий всхлип догоняет меня уже на пороге балкона. Черт. Черт! До покалывания в руках хочется обнять его сейчас. Без подтекста. Без намека. Просто сказать на самом примитивном языке жестов, что он не один. Что жизнь не кончилась. Что все наладится. Я никого не терял так, как он. Точнее, те, кого я потерял — живы. Мама. Отец. Тети, дяди, бабушки. Все, кто вычеркнул меня из жизни за неправильный выбор. Я могу себе позволить увидеть их, хотя бы издали, но мне вряд ли кто-то ответит, если я позвоню, чтобы поговорить. Я оставался совсем один. Я знаю, насколько это хреново. И мог бы сказать парню, что нужно пережить это. Но едва ли он обрадуется, если я позвоню в дверь и скажу что-то типа «Йо, слышал, что тебе хреново? У меня есть денди, не хочешь сыграть?» Единственным плюсом от такого будет то, что парень и правда отвлечется и взбодрится. Скидывая меня с лестницы. Несу Кота в ветку, и с улицы бросаю взгляд на свой балкон. А следом — на соседский. А там все еще темнеет одинокая фигура с далекой точкой зажженной сигареты в руке. Часть 6. Не знаю, в какой вселенной весна — это пора любви. В моей — это пора депрессии, авитаминоза и ларингита. Курить из-за которого я выбираюсь крайне редко, и потому мы с соседом почти не пересекаемся. Но вместо радости, от того, что я больше не являюсь невольным свидетелем чужого горя, я чувствую досаду. Досаду, и легкое беспокойство. А вдруг, он заболел? Он же совсем один в этом городе. Это я забиваю аптечку еще с осени, зная о капризном иммунитете. А вдруг парень не привык к такому? Есть ли кому позаботиться о нем? Одергиваю себя. Потому что это больше смахивает на повод пойти познакомиться, чем на проявление заботы о ближнем. Нельзя. Я не пойду к соседу под выдуманным предлогом. Не пойду. Но если он не появится в ближайшие три дня, то пойду. Просто, чтобы убедиться, что парень жив. Или в том, что он съехал. Или в том, что у меня шиза и галюны и никакого соседа никогда не было. Три вечера подряд висну на балконе почти по часу, отмораживая себе пальцы. Горло мерзко першит, и сигареты не докуриваются до конца. Сквозь окно из квартиры на меня осуждающе смотрит Кот, и во взгляде его читается, что он без зазрения совести обглодает мое лицо, если я вздумаю подохнуть от ангины. К концу третьего вечера, что я отвел себе на соблюдение рамок приличия, дверь внизу хлопает, и мое сердце пропускает удар. Слышится щелчок зажигалки. Еще один. И еще. Наверное, она сдохла и я почти собираюсь бросить ему свою, но пытки прекращаются. Прикурил. Молчит. А я жду. — Прости. Всего одно слово, а смысла в нем столько, что пробирает до мурашек. И кажется, я даже сквозь бетон и перекрытия могу разглядеть виноватую полуулыбку на никогда не видимом лице. — Я пытался. Но я не могу. Не могу отказаться от этого. От тебя. Не могу перестать говорить с тобой. Но только здесь. Как будто отсюда тебе проще услышать. Ближе до облаков. Ты ведь наверняка там. И пусть религиозники все как один твердят, что тем, кто сам… что вас туда не пускают, я уверен, что даже так для тебя сделали исключение. Замерзшие пальцы стискивают зажигалку почти до хруста. Поднимаюсь, и как можно тише покидаю балкон, хотя раньше даже не задумывался, слышит ли меня сосед. Сегодня захотелось быть уверенным, что точно не слышал. Можно ли злиться на кого-то, когда даже не знаешь? Не знаешь ничего, кроме имени. Имени и того, что человек совершил огромную, гигантскую, непоправимую ошибку. Имею ли я право злиться? Имею. Потому что нет никакого оправдания для того, чтобы уйти вот так. Для меня — нет. И пусть кто-то будет спорить со мной, искать оправдания и даже обвинять меня в бесчувствии, но я никогда не смогу принять и оправдать самоубийцу. Потому что это трусливое бегство. Эгоистичное и трусливое. И я наблюдаю плачевный результат такого выбора уже почти полгода. И не могу принять и простить Руслана. Который ушел по собственной воле. Не могу. Мерзкое грязное чувство, что залез куда глубже, чем в личное, не покидает меня. Даже после того, как я дважды принимаю душ. Можно ли вымыть голову изнутри? Часть 7. От зимы остались жалкие серые клочки льда по обочинам. Не критично, можно уже не обращать на них внимание и, старательно огибая лужи на асфальте, то и дело вскидывать взгляд в чистое небо и радоваться. Но я все равно нет-нет, но кошусь на эти пережитки нелюбимого времени года, как косятся на засидевшихся гостей, что никак не уйдут и уже третий раз сидят на дорожку и пьют на посошок. Трижды встречал в лифте своего дома незнакомых мужчин. Разных. Но никто из них не выходил на нужном мне этаже. И не был похож на парня, которого я себе нарисовал в фантазии. Парня, которого больше, чем обнять, хотелось теперь встряхнуть. Встряхнуть, и сказать, чтобы отпустил. Отпустил того, кто не стал за него держаться. Кто выбрал сбежать. Но кто я такой, чтобы лезть? Всего лишь несчастный невольный свидетель чужой драмы. Без личной жизни. Без права голоса. Да я даже подслушивать права не имел. Однако слушал. Как какой-то маньяк, выходил по вечерам на балкон и слушал. Как кто-то отчаянно любит и страдает. Я уже пережил стадию гнева на неведомого мне Руслана. Стадию раздражения на своего соседа. Стадию разочарования в себе самом. Пережил, и понял внезапно, что я ничем не лучше. Он разговаривает с тем, кто ушел, в надежде услышать ответ, увидеть хитрый знак. А я? Я как наркоман наблюдаю за этим. Бесстыже слушаю, и смею рассуждать, не зная правды. Потому я решаю, что совет свой лучше посоветовать себе. Перестать страдать заочно и вникать в чужие дрязги. Не переживать за незнакомца этажом ниже, и не клеймить его возлюбленного. Попросту — прекратить слушать. А заодно и курить. Давно бросить хотел, чем не повод? Буду откладывать сэкономленные деньги на что-нибудь. Новую приставку, например. В последней пачке остается две сигареты. Я знаю, что бросать лучше резко, но так у меня не выходит, потому я снижаю дозу постепенно. И с пятнадцати в день я добрался до двух. Утренней и вечерней, которую я часто делю с незнающим об этом соседом. Последняя вечерняя. Прикуриваю, и вслушиваюсь в тихий голос снизу. Я знаю, уже давно знаю, что у него приближается тот самый день. Годовщина. И, увы, вовсе не начала счастливых отношений. И я не подгадывал, чтобы последняя сигарета совпала с этим днем. Но она совпала. — Я устал, Руслан. Сам от себя устал. Устал сходить с ума. Чувствовать вину. Устал тебя любить. И я решил, что пора. Голос не дрожит. Решительный. Уверенный. Спокойный. И я радуюсь, что парень выбрал для себя. Радуюсь недолгие полторы минуты. Три медленных, тягучих затяжки, уничтожающих последнюю сигарету. Радуюсь, пока не слышу то, что он говорит дальше. — Я больше не буду ждать, что ты ответишь. Я просто приду к тебе, и спрошу. Давай, скажи, что у тебя куплен билет на самолет. Скажи, что ты вылетаешь утром, и, переборов себя, придешь на кладбище к его могиле. Скажи это вслух, ну же! — Я все подготовил. Оставил пароли на столе. Письмо написал маме. Знаю, она не простит, но… я устал. На работе взял отгул. Так что, три дня никто не будет искать. А может, и вообще не будут. Я так и не смог ни с кем из них сблизиться даже до приятельских отношений. Помыл квартиру. Вынес мусор. Молоко жалко только, испортится. Ты всегда ворчал, что я покупаю его, и не пью. Я так и не перестал. Я знаю, ты будешь зол, но… я смог тебя простить. За то, что ушел. Принять не смог, но простил. Значит, и ты меня простишь. До встречи, Русь. До скорой встречи. Фильтр успевает больно обжечь пальцы, прежде, чем я бросаю его в банку с водой, заменяющую мне пепельницу. С балкона я практически бегу. На кухню. Где спешно шарю по полкам, не уверенный в том, что у меня есть то, что нужно. Но желтая пластиковая банка находится быстро. Впрыгиваю в тапки и сбегаю вниз так быстро, как только могу. Кажется, все это занимает у меня минуту, не больше. Но я все равно паникую, когда вдавливаю до упора кнопку звонка. Паникую, что не успел. И что я конченный идиот. С идиотской задумкой. Но я не психолог. И не мастер подбирать слова. Шаги по ту сторону двери вызывают у меня вздох облегчения. Сосед замирает, смотрит в глазок, а после, не спрашивая, открывает двери. Высокий. Не темноволосый, как я представлял, а светлый шатен. Зато нос вполне орлиный. И глаза серые смотрят настороженно и удивленно. — Здрасьте. Кивает. Молча, словно разучился говорить с кем-то живым. Кого видно и слышно. — Я… Сверху, — выдаю я, по-дурацки тыча пальцем в потолок. — Живу. Спросить хотел, у вас… молочка нет случайно? Какао хочется. Ужасно. Кивает. Отступает в сторону, словно приглашая. Делаю два шага вперед. Выдыхаю и снимаю тапки. Иду на кухню. Сосед движется следом. Замирает на пороге. Тычу пальцем в холодильник, вопросительно вскинув бровь. Кивает. А в холодильнике и правда ничего, кроме пакета молока, пустого на треть. — Будешь? — спрашиваю я, нагло переходя на ты. Потому что в моем мире мы давно знакомы. Слишком близко. Даже не зная имен друг друга. Еще один кивок. Слабый и неуверенный. А я… я уже не жду, что он опомнится, и сам тяну две кружки из шкафа над мойкой. Словно знаю, где и что лежит. А как не знать, если квартира — точная копия моей. Делаю две кружки какао, тяну одну из них парню. Отхлебываю из своей. Понимаю, что молоко я не согрел. Понимаю, что так даже вкуснее. — Я этажом выше живу, — начинаю я, еще не уверенный, что нужно говорить. Не уверенный, что имею право. Но меня словно толкает в спину невидимая сила. Во всем, в отличие от меня, уверенная. — Ближе к небу, так сказать, — делаю вдох и продолжаю, не задумываясь. — Руслан просил передать, что тебе слишком рано к нему. Лет через пятьдесят-шестьдесят, не раньше. Зрачки парня почти полностью перекрывают радужку. Кружка с холодным какао ходит ходуном в руке. Он подносит ее к губам и делает несколько судорожных глотков. — Меня, кстати, Макс зовут. У меня есть денди. Не хочешь сыграть? А он — вдруг! — смеется. Громко. Отчаянно. Прикрывает глаза свободной рукой, и смеется. И я начинаю думать, что вот это вот все — не случайно. И балконы друг над другом. И сигареты. И мое нездоровое любопытство. Что все это — и есть знак. Ответ, которого так сильно просил у Руслана мой пока еще безымянный сосед. И дурацкий несквик, о котором я не вспоминал больше года. И подумал сразу, едва услышав про молоко. Делаю шаг вперед и забираю из рук парня ополовиненную кружку. И он сам тянется ко мне, утыкая голову куда-то в плечо. Смеется и плачет, кажется, целую вечность. Или пару минут. Стихает. Хрипло дышит. Успокаивается. Поднимает лицо. И словно выглядит живее, чем раньше. Живее себя, стоящего на пороге квартиры несколько вечностей-минут назад. — Костя. И… да. Я хочу. Хочу сыграть.