(i get) deja vu

Сонхва не понаслышке знает, что такое паника, но обычно он довольно хорошо сохраняет спокойствие независимо от обстоятельств, или, по крайней мере, ему нравится так думать. Хотя, возможно, на этот раз он действительно вляпался по уши. Он понимает, что ему чертовски не повезло, когда мать открывает входную дверь и первое, что она спрашивает, это «Где наш Минхо?» Это было совсем не то, чего он ожидал, и он мысленно возвращается на восемь месяцев назад, на девять месяцев назад, на год назад, пытаясь вспомнить, рассказывал ли он кому-нибудь из членов семьи о расставании. Нет ничего, кроме вопиющей, зияющей дыры, просто пустого небытия там, где должно быть признание того, что он потерял лучшее, что было в его жизни. Бля. Он бормочет что-то в оправдание, что Минхо не смог отпроситься с работы, но мать, похоже, думает, что это означает, что он приедет позже. Сонхва не может найти в себе силы сказать ей правду, тащась вместе с сумкой вверх по лестнице в спальню своего детства. Он отправляет Минхо сообщение, бросая сумку на кровать, стараясь, чтобы это было непринужденно и совсем не так, как будто он в отчаянии, пытаясь не обращать внимания на то, что контакт Минхо в его телефоне в последний год был записан как: НЕ БЕСПОКОЙ ЛИ МИНХО, ИДИОТ. Сонхва [13:05:45] Привет, Минхо. Ты занят? Минхо не отвечает, хотя Сонхва видит, что его сообщение было прочитано после мучительно долгой паузы. Один из его двоюродных братьев стучит в дверь прежде, чем он успевает отправить второе сообщение, и его тащат вниз и выводят через заднюю дверь играть в какую-то нелепую игру на лужайке, пока его отец, брат и дяди отдыхают на крыльце с пивом. Сонхва тоже хочет отдохнуть на веранде с кружкой пива. Это нечестно. Если бы Минхо был здесь, он бы сказал Сонхва не дуться. Минхо выигрывал бы эту ужасную игру, даже не вспотев, и все дети были бы так счастливы его видеть, и он смеялся бы своим очаровательным смехом, но так, что это только согревало бы Сонхва изнутри, и свете дня он выглядел бы безупречно, словно сам он — солнечный свет… Сонхва отбрасывает эти мысли и умудряется избежать следующего раунда игры, забравшись на крыльцо. Минхо все еще не ответил на его сообщение, поэтому он отправляет еще одно. Сонхва [13:20:12] Я не за перепихоном Сонхва сожалеет об этом, как только нажимает «Отправить», и спешит отправить еще одно сообщение, прежде чем Минхо просто заблокирует его. Сонхва [13:21:03] Блять, извини, это прозвучало стремно Мне просто нужна твоя помощь Ничего особенного Минхо снова читает сообщения, но не отвечает. Сонхва забирает пиво у брата прямо из рук, делает глоток и поспешно возвращает его, пока не получил за дерзость. Он присылает последнее сообщение «Прости, что побеспокоил тебя. Спокойной ночи.», уже не надеясь на ответ. Придется что-нибудь придумать. Возможно, действительно придется рассказать родителям правду о том, что он оттолкнул Минхо и потерял его навсегда. В его руке завибрировал телефон, когда он подумал о том, чтобы во второй раз забрать бутылочку у брата. НЕ БЕСПОКОЙ ЛИ МИНХО, ИДИОТ [13:25:56] В чем дело, Сонхва? В груди Сонхва лопается шар облегчения. Сонхва [13:27:12] В общем Я, возможно, совершил некоторую глупость Совершенно случайно Минхо [13:32:45] Ты? Никогда. Он даже не может найти в себе силы возмутиться ответом Минхо, потому что тот прав. Сонхва [13:35:08] В эти выходные у моей мамы день рождения Вся семья собралась здесь, чтобы отпраздновать, и я понял, что… Возможно, я никогда не говорил им, что мы расстались? На экране появляются три точки, которые мигают так долго, что огонек надежды в груди Сонхва начинает таять. Минхо [13:44:49] Пак Сонхва. Мы расстались год назад. Что с тобой не так? О, черт. Минхо мог бы прийти сюда только чтобы убить его. Мать, вероятно, приняла бы сторону Минхо. Нет, она определенно приняла бы сторону Минхо. Сонхва [13:46:10] Я не специально, Мин Наверное, мне было слишком стыдно признаться Я испортил единственное хорошее, что было в моей жизни, понимаешь? Минхо ничего не говорит после того, как читает последнее сообщение Сонхва, и у него возникает ощущение, что он просто разбередил затянувшуюся рану без всякой причины. У него болит грудь, все внутри рвется и ноет, даже после года попыток избавиться от этого чувства. Мать зовет его домой прежде, чем он успевает напечатать что-нибудь еще или извиниться за то, что снова заговорил об их разрыве, когда это все еще больная тема для них обоих. Все его тети хотят знать, как прошел его последний семестр, как идут поиски работы, как Минхо. Как Минхо провел семестр за границей? Понравилось ли ему в Японии? Разве Сонхва не в восторге от того, что вернулся? Его мать просит помочь с приготовлением ужина, а он самый младший из взрослых и самый старший из детей, поэтому ему приходится целый час заниматься нарезками и слушать семейные сплетни, которые его совершенно не волнуют. В конце концов он оказывается в гостиной со своей золовкой и племянницей, которая слишком маленькая, чтобы играть со старшими детьми, крики которых он все еще слышит снаружи. По какой-то причине невестка решает, что можно оставить его наедине с малышом, когда его мать зовет ее на кухню. Они продержались около четырех минут без происшествий; Чжиюн уронила игрушку на пол, и Сонхва не сразу поднял ее и вернул обратно. Она решает, что лучше всего накричать на него. Гримаса, которую он корчит в ответ, должно быть, очень смешная, потому что визг внезапно переходит в смех. Он возвращает ей игрушку; она снова роняет ее, а затем кричит на него, прежде чем он успевает поднять ее с ковра. Сонхва вздыхает, а затем нарочно корчит из себя что-то уродливое, но во второй раз это не срабатывает. Чжиюн снова кричит, и по какой-то причине Сонхва решает закричать в ответ. Это срабатывает — Чжиюн заливается смехом, прежде чем снова протянуть свою маленькую ручку за игрушкой. Они занимались этим, наверное, минут десять, когда в кармане Сонхва завибрировал телефон. Минхо [14:05:31] Ты в порядке? В порядке ли он? Физически, конечно, но Минхо явно спрашивает не об этом. Сонхва не знает, как ответить на этот вопрос, и Чжиюн тычет ему в грудь своей игрушкой, а потом снова начинает кричать, поэтому он старается отвлечься. Сонхва [14:08:12] У меня тут ребенок в истерике Пришлите помощь На этот раз Минхо требуется всего минута, чтобы ответить, и Сонхва старается не тешить себя надеждами, если хочет, чтобы они снова не разбились вдребезги. Минхо [14:09:45] Пак Сонхва, верни Чжиюн своему брату, пока ребенка не травмировал. Он печатает одной рукой, а другой возвращает игрушку племяннице. Сонхва [14:10:56] Пожалуйста. Я больше никогда ни о чем тебя не попрошу. Долгое мгновение ничего не происходит, и Сонхва может только вздохнуть. Затем три точки снова вспыхивают. Минхо [14:15:03] Когда я приду и спасу твою задницу, ты будешь у меня в долгу, Сонхва. Запомни. Сонхва уже наполовину набирает благодарственное сообщение капсом, когда Минхо прерывает его новыми сообщениями. Минхо [14:16:26] И не распускай руки. Если ты опять сглупишь и мы снова переспим, не вини меня. Сонхва [14:18:15] Справедливо Сонхва отгоняет от себя все воспоминания о том, как они виделись с тех пор, как расстались, с тех пор, как Минхо вернулся в Сеул. Есть важный момент: в последние два месяца они не очень хорошо умели принимать ответственные решения. Однако нельзя их винить за то, что они постоянно сходятся только для того, чтобы проснуться с чувством сожаления. То, что у них было раньше, было хорошо. Более чем хорошо. На самом деле, чертовски превосходно. Идеально. Он не может винить ни одного из них за то, что они пытаются угнаться за этим, как бы больно ни было на следующий день. Впрочем, это всегда плохая идея, и Минхо прав, что положил этому конец. Дома должно быть легко контролировать себя, никакого приглушенного света, дорогих коктейлей или друзей, которые разбиваются на пары и оставляют их наедине друг с другом. Они могут пережить выходные вместе, и тогда Сонхва навсегда отвяжется от Минхо. Последнее, чего он хочет — это продолжать причинять ему боль. Сонхва [14:24:02] Ты спасаешь мне жизнь, Мин Я буду вести себя как можно лучше Минхо [14:28:37] Уж постарайся. Сонхва [14:30:10] Клянусь сердцем Сонхва кладет телефон в карман и благодарит всех божеств, которых только может вспомнить, за то, что Минхо — самый эмпатичный человек на планете.

✗

Минхо появляется через два часа, как раз когда все начинают выходить из-за стола, чтобы уложить детей спать, найти что-нибудь выпить или выбежать на заднее крыльцо покурить. Мать Сонхва вне себя от радости, она оказывает Минхо гораздо более теплый прием, чем сыну, заключает его в объятия и ведет на кухню, настаивая на том, чтобы покормить его после поездки. — Сонхва, — говорит она, усаживая Минхо за стол и выставляя перед ним такое количество гарниров, что и не сосчитать, — отнеси его вещи наверх. Минхо уставился на Сонхва, не донеся палочки до рта. Сонхва смотрит на него в ответ. Бля. Они встречались три года. Минхо оставался комнате Сонхва каждый раз, когда они навещали его семью, и сейчас нет причин что-то менять, особенно когда вся в сборе и нет свободных комнат. Мать Сонхва отвлеклась, роясь в холодильнике, вероятно, в поисках тридцати различных напитков для своего любимого не совсем сына. Минхо многозначительно смотрит на Сонхва, его глаза расширяются, когда он поднимает подбородок в невысказанном вопросе. — Что за хрень? — произносит Минхо, слова ясны как божий день, паника отражается на его лице, соответствуя чувству, подкатывающему к горлу Сонхва. — Мне очень жаль, — одними губами произносит он в ответ, — Пиздец как жаль. Но с этим ничего не поделаешь, поэтому он наклоняется, чтобы поднять сумку Минхо, и убегает, прежде чем его мать успеет спросить, почему он все еще стоит как вкопанный. Пока Минхо не передумал, не отложил палочки для еды и не вышел обратно за дверь. Он кладет сумку Минхо на кровать, рядом со своей, и старается не раскисать окончательно. Все в порядке, правда? Все будет хорошо. Все должно быть хорошо. Однако, если он продолжит прятаться здесь, наверху, его мать пошлет кого-нибудь на его поиски, поэтому он тащится обратно вниз по лестнице. Он осторожно возвращается на кухню, замирает в дверном проеме, но Минхо один, по крайней мере, сейчас; его мать, как всегда радушная хозяйка, наверняка ушла, чтобы убедиться, что у всех есть все необходимое. Минхо не отрывает взгляда от своего ужина, но Сонхва никогда не умел быть незаметным. — Хватит прятаться, — огрызается Минхо. — Либо садись, либо иди куда-нибудь еще. Сонхва, запинаясь, подходит к столу, как будто Минхо — пугливый зверек, которого он может спугнуть, выдвигает стул и садится напротив него. — Прости. — За что? — Минхо делает глоток из своего бокала, наконец, поднимает глаза и встречается взглядом с Сонхва. — За то, что как чудик смотрел, как я ем, или за то, что заставил меня участвовать в этом спектакле, хотя именно ты разбил мне сердце? Сонхва будто бьют под дых, но он этого заслуживает, и стыдливо опускает голову. — И то, и другое. Все это. Минхо легонько пинает его под столом. — Прекрати, ты выглядишь жалко. Ты же знаешь, я бы не проделал весь этот путь, если бы действительно был против, Хва. — Он слышит, как Минхо ставит свой стакан на стол, как звякают палочки для еды, когда он берет их обратно. — Мне нравится твоя семья, даже если сейчас ты мне не очень нравишься. Сонхва старается не зацикливаться на «сейчас», но ему трудно сдержать свое печальное сердце, даже если он знает, что Минхо не это имеет ввиду. И все же — они дружили так давно. Может быть, когда-нибудь они снова смогут стать друзьями. Может быть, им не придется продолжать жить в этом порочном круге, причиняя друг другу боль. Минхо смотрит на него, когда тот, наконец, поднимает голову, и его губы нерешительно изгибаются в легкой улыбке; это почти ничего, конечно, не одна из многих обычных улыбок Минхо, которые Сонхва всегда любил видеть, но это лучше, чем ничего. Сонхва улыбается в ответ, не в силах сдержаться. — Ладно, — говорит Минхо, возвращаясь к своему ужину, и улыбка исчезает с его лица, как будто ее там и не было, — хватит об этом. Почему ты кричал на Чжиюн? Этот ребенок — ангел. Дразнящие нотки в голосе Минхо кажутся гораздо более знакомыми, чем тень его улыбки, и Сонхва внезапно чувствует себя легче, как будто с его плеч свалился груз. Может быть, все действительно будет хорошо.

✗

Определенно не будет. Кровать Сонхва не слишком большая, но взгляд Минхо, когда Сонхва вызвался лечь на полу, был таким пронзительным, что он отказался от попыток спорить с ним. — Просто не распускай руки, и все будет хорошо, — пробормотал Минхо, помня о том, что кто-то может подслушивать в коридоре, когда он выскользнул за дверь, чтобы привести себя в порядок, предоставив Сонхва возможность переодеться в пижаму. Когда Минхо возвращается, его лицо чистое, кожа порозовела от умывания, волосы падают на лоб. Почти больно смотреть на него, такого мягкого и до боли реального, в слабом свете лампы на прикроватном столике. Ванная кажется спасением, и Сонхва вздыхает, закрывая за собой дверь. Он не продумал этот план до конца, недостаточно тщательно, не подумал о том, каково это — провести с Минхо больше часа или двух впервые с тех пор, как он уехал. Но сейчас он ничего не может с этим поделать, ничего, кроме как бороться с болью и неловкостью еще один день и еще одну ночь. Ему не становится легче, когда он возвращается в свою комнату; боль в ребрах только усиливается при виде Минхо, свернувшегося калачиком на кровати лицом к стене, и явно напряженного, когда Сонхва закрывает за собой дверь. Боль усиливается, когда он выключает лампу и забирается под одеяло позади Минхо, стараясь держаться как можно тише и оставить как можно большее расстояние между их телами. Он чувствует тепло тела Минхо, такого близкого и в то же время такого далекого, чувствует знакомый запах его шампуня и увлажняющего крема, и ему становится трудно дышать. Сонхва очень устал, но ему начинает казаться, что он вообще не заснет, по крайней мере, не в таком состоянии. Светящиеся в темноте звезды на потолке смотрят прямо на него, галактика, на которую они когда-то смотрели вместе. Минхо посмеялся над ним, когда увидел их в первый раз, когда они впервые легли в эту постель, держась за руки. Сонхва до сих пор помнит, как указывал на созвездия, которые он кропотливо воспроизводил в детстве, до сих пор помнит, каково было смотреть на звезды, отражающиеся в глазах Минхо. Он не уверен, сколько проходит времени; может, минута, а может, и час. Его тело болит от того, что он так старательно держится неподвижно, и он не ближе ко сну, чем был, когда впервые лег в постель. Он может сказать, что Минхо тоже не спит, судя по тому, как ровно он дышит. В доме тихо; все, что Сонхва слышит — это едва заметную заминку в дыхании Минхо, прежде чем он начинает говорить. Тихий голос, почти шепот, в темноте. — Хва? — Он звучит так тихо. Сердце Сонхва бешено колотится в груди. — Да? — Мне холодно. Сонхва задерживает дыхание, считает до трех, выдыхает. Его пульс учащается, нервы на пределе, в животе все бурлит. — Минхо. Минхо еще больше сжимается, почти прижимаясь к стене. — Забудь об этом. Спокойной ночи. Он знает, что это ужасная идея, но он не может остановиться, не тогда, когда Минхо говорит таким тоном, как будто ему больно, как будто ему больно из-за Сонхва. Кажется таким естественным перевернуться на бок и обнять Минхо, прижимая его к груди, пока они не окажутся так близко друг к другу, как только могут, переплетя ноги под одеялом. Минхо вздыхает, его тело, наконец, расслабляется, и Сонхва едва сдерживается, чтобы не прижаться губами к его шее сзади. Вместо этого он утыкается лицом в плечо Минхо, вцепляясь пальцами в поношенную ткань рубашки, в которой спит Минхо. Несмотря на то, что за последние пару месяцев они много спали вместе, они не обнимались; они засыпали, укрывшись океаном холодных простыней, словно договорились о каком-то негласном правиле держаться на расстоянии, и это только в том случае, если один из них не уходил сразу после их спонтанной связи. Это отстой, конечно, но может быть еще хуже. Снова вот так обнимать Минхо, чувствовать, как он засыпает, согреваясь в объятиях Сонхва, делать все это и знать, что это ненастоящее, Сонхва больше никогда этого не получит. Делать все это и знать, что они не будут говорить об этом утром или вообще когда-либо. Что они проснутся и Сонхва будет вынужден отпустить Минхо. Боль в груди не ослабевает, но Сонхва ждет, пока дыхание Минхо выровняется, и тогда, наконец, позволяет себе заснуть.

✗

Когда Сонхва просыпается, он один, и это, наверное, хорошо, учитывая, каким Минхо обычно выглядит утром — мягким и сонным. У него болит сердце при одной мысли об этом. То, что его подушка пахнет Минхо, вероятно, не помогает. Он подавляет желание зарыться лицом в простыни и скатывается с кровати. В доме тихо, когда он на цыпочках выходит в коридор, но они с Минхо всегда рано вставали. Он может сказать, что его мать проснулась, еще до того, как спустится по лестнице, по знакомому запаху готовящейся пищи и тихому звуку ее радио, играющего на кухне. Она даже не поднимает глаз от нескольких сковородок, с которыми возится, когда Сонхва просовывает голову в кухню, просто указывает палочками для еды в сторону заднего крыльца. Он так и думал, что Минхо там, но хотел убедиться, что его интуиция по-прежнему верна, особенно после того, как немного успокоились нервы с тех пор, как в панике написал Минхо первое сообщение. Минхо оборачивается, чтобы посмотреть через плечо, когда Сонхва открывает дверь, а затем возвращается к созерцанию двора. Он сидит, уютно забравшись с ногами в одном из кресел, сжимая в руках кружку. Другая стоит на столе. От обеих кружек ленивыми волнами поднимается пар, медленно рассеиваясь в предрассветной прохладе. — Ты опередил мою маму с кофеваркой? В ответ он слышит усмешку. — Она по-прежнему хранит горячий шоколад в том же месте. Не хочешь присесть и выпить свой, пока он не остыл? Сонхва опускается на кресло рядом с Минхо и берет кружку. Он знает, даже не спрашивая, что в кружке Минхо наполовину кофе, наполовину горячий шоколад, точно так же, как он знает, что Минхо приготовил его порцию на соевом молоке и добавил щепотку корицы в обе кружки, когда закончил. Ему даже не нужно делать глоток из своей кружки, чтобы понять, что он прав. Они так хорошо знают друг друга, и напоминание об этом горько-сладкое. На улице холодно, солнце все еще встает, и Сонхва поднимает ноги в носках и подкладывает их под бедра Минхо, поджимая, чтобы не замерзли. Минхо поворачивается к нему, прищурив глаза, но Сонхва просто тянет свой напиток и улыбается. В ответ он закатывает глаза, а затем Минхо снова смотрит во двор, очевидно, готовый на какое-то время стать личной грелкой для ног своего ужасного бывшего парня. На самом деле, приятно вот так посидеть с Минхо, посмотреть, как он наблюдает за тем, как просыпается мир, по крайней мере, когда Сонхва позволяет себе расслабиться. Они не видятся, если только это не связано с их друзьями или обильным количеством выпивки — или с тем и другим сразу. Он вспоминает, как они виделись в последний раз, и это воспоминание заставляет его фыркнуть в свою кружку, прежде чем он успевает остановиться. Минхо поворачивается к нему, сжимая в руках свой напиток. — Над чем ты можешь смеятся на восходе солнца? — О, э-э, я думал о последнем… э-э, я только что вспомнил, как нелепо напились Юнхо и Чан-хен в том нелепом баре, в который Джун заставил нас всех пойти. — Боже, они были ужасны. — Минхо качает головой, вероятно, вспоминая их друзей-идиотов. — Этот бар был ужасен, у Хонджуна ужасный вкус. Я думаю, мы должны запретить ему выбирать заведения. Кому захочется идти в бар, где подают только «экспериментальные» коктейли? Минхо морщится, вероятно, вспоминая неоново-розовую мерзость, которую ему подали вместо джина с тоником, на который он надеялся. Сонхва не может удержаться от смешка. — Это действительно было ужасно. Зачем нам нужен был пароль, чтобы войти? Это был даже не подпольный бар. — Разве один из напитков не поджег стол? После этого они оба смеются, вспоминая разнообразие умопомрачительно плохих напитков, которые выпила их компания; в какой-то момент Чан и Юнхо обнаружили, что могут заказать неразбавленные коктейли вместо миксологической мерзости, если подойдут к бару. Они быстро напились настолько, что стали думать, будто тайком пробираются в туалет вместе. — Думали, мы не знаем, что они спят уже несколько месяцев! — Серьезно? — Сонхва с трудом сдерживает смех, хотя из-за того, что Минхо выглядит по-настоящему счастливым, ему трудно сдержать улыбку. У него на самом деле болят щеки. — Идиоты. — Так и есть, — соглашается Минхо, кивая головой, — но они наши идиоты, так что… — Интересно, они к нам так же относятся? Сонхва пожалел об этом, как только это вырвалось, но не похоже, что он сможет взять свои слова обратно. Минхо не отводит взгляда, даже когда улыбка сползает с его лица. Он просто моргает, медленно и ровно, уголки рта опускаются. Молчание длится достаточно долго, чтобы Сонхва вытащил ноги из-под Минхо и вместо этого поджал их под себя. Ему, наконец, удается отвести взгляд от Минхо и уткнуться в чашку с горячим шоколадом, как будто это может дать ему какие-то ответы о том, почему он продолжает все портить и как перестать это делать. — Хва. — Когда Сонхва поднимает взгляд, Минхо все еще смотрит прямо на него, но на его лице беспокойство, а не гнев, который Сонхва ожидал увидеть. Беспокойство и, возможно, немного душевной боли, его брови сведены вместе, нижняя губа прикушена, когда он долго смотрит на Сонхва, прежде чем, наконец, заговорить снова. — Ты когда-нибудь скажешь мне, почему? Он колеблется, возможно, слишком долго. С каждой секундой Минхо хмурится все сильнее. Как сказать любимому человеку, что ты разбил ему сердце, думая, что это для его же блага? — Мин, я… Дверь на веранду открывается, и они оба поворачиваются, чтобы увидеть золовку Сонхва, которая стоит там, а Джиюн держится за ее бедро, потирая пухлым кулачком свое маленькое личико. — Завтрак почти готов. Мама просила меня передать вам, чтобы вы помыли посуду. Она не дожидается подтверждения, прежде чем поворачивается и направляется обратно в дом; Минхо встает со стула и следует за ней, прежде чем Сонхва успевает его остановить.

✗

Завтрак выходит неловким и Сонхва надеется, что никто не заметил напряжения между ними. Вся семья Сонхва слишком занята тем, что радуется встрече с Минхо после его поездки заграницу, чтобы обращать внимание на поникшего Сонхва, а Минхо такой прирожденный экстраверт, что кажется, будто он щелкнул выключателем. Он — идеальный гость, болтливый и улыбчивый, предлагающий матери Сонхва помощь в любой мелочи, независимо от того, сколько раз она от него отмахивалась. Остаток дня проходит не лучше, но Сонхва — тот, кто придумал этот ужасный план, так что ему приходится подыгрывать. День рождения его матери только в понедельник, но завтра все разъедутся, чтобы успеть домой до начала рабочей недели, поэтому они празднуют сегодня, что означает целый день попыток убедить всю его семью в том, что они с Минхо очень любят друг друга и счастливы при этом. Они часто сидят близко друг к другу, куда бы ни пошли, держатся за руки и с улыбкой смотрят друг на друга. Поначалу это кажется ужасным, как будто Сонхва — робот, который понятия не имеет, как справляться с человеческими чувствами. Он думает, что может быть еще хуже, когда все снова станет нормальным, естественным. Он не может удержаться от того, чтобы не положить руку на колено Минхо под столом во время ланча или не послушать, как Минхо рассказывает о Японии с глупой улыбкой на лице. Кажется правильным шутить друг с другом, сидеть, прижавшись друг к другу коленями и плечами, шептать друг другу глупости о том, о чем сплетничают тетушки Сонхва. Любое затянувшееся напряжение из-за того, что они не разговаривали перед завтраком, в течение дня превращается во что-то другое, в своего рода постоянное осознание друг друга на том уровне, который кажется слишком похожим на то, что было раньше. Напряжение скручивает внутренности Сонхва все сильнее и сильнее с каждым проявлением привязанности, которое дарит ему Минхо. Каждое прикосновение пальцев Минхо к его, каждая милая улыбка, каждый искренний смех — все это превращается в нечто, что не столько напоминает бабочек в животе, сколько ураган. К тому времени, когда они все вместе ужинают в отдельном зале любимого ресторана его матери, Сонхва пытается понять, что Минхо думает по поводу их притворства, перестал ли он играть, как и Сонхва, или он все еще просто притворяется ради семьи Сонхва. Если он и не чувствует того же, что и Сонхва, то, безусловно, делает невероятную работу, изображая это: глаза его сверкают, когда он крадет еду с тарелки Сонхва, щеки заливаются румянцем, когда Сонхва в отместку щиплет его за бедро под столом. Ужин проходит бурно, с таким количеством тостов, что Сонхва начинает чувствовать тепло от напитков. Это не помогает, когда Минхо прижимает их руки ладонь к ладони, а маленькие пальчики Сонхва идеально ложатся между ними. Их соединенные руки тяжело лежат на бедре Сонхва, где никто за столом не может их видеть, и от того, как большой палец Минхо проводит взад-вперед по его коже, когда он делает это не для того, чтобы убедить кого-либо в искренности их отношений, у Сонхва кружится голова. К тому времени, как приносят десерт, их стулья оказываются достаточно близко друг к другу, чтобы Минхо мог положить голову на плечо Сонхва, пока они поют «С днем рождения». Их руки все еще переплетены, и Минхо не отпускает его, даже когда поднимает вторую руку, чтобы разделить свой десерт с Сонхва, по кусочку за раз. Это кажется таким реальным, как будто они вернулись на год назад. Это кажется почти слишком реальным; Сонхва может сказать, что он слишком погружен в это, что он упускает из виду правду, но это тяжело. Он все еще любит Минхо — он не настолько глуп, чтобы не признаться в этом самому себе — но, возможно… Возможно, он не одинок в своих чувствах. Того, как Минхо смотрел на него весь день, было достаточно, чтобы вернуть искру надежды, которую он лелеял. Надежда на то, что они смогут когда-нибудь превратить развалины своих отношений в дружбу, казалась слишком большой, чтобы мечтать о ней, но теперь эта искра превратилась в пламя, ярко горящее, подпитываемое каждым долгим прикосновением, каждым украденным взглядом, каждой застенчивой улыбкой, появляющейся на губах Минхо, когда Сонхва смотрит на него. Он не должен лелеять пламя, надежду на то, что, возможно, у них может быть то, что было раньше. Это безрассудная, опасная идея, в которую не стоит добавлять масла, и он это знает. Никогда не стоит играть с огнем, но вероятность обжечься недостаточна, чтобы отпугнуть его от приближения к огню. Минхо такой теплый, когда он прижимается к нему на заднем сиденье машины по дороге домой, напевая песни, звучащие по радио, а Сонхва лениво выводит извилистые узоры на бедре Минхо. Ему тепло, когда они пробираются на заднее крыльцо, вместо того чтобы присоединиться к взрослым и выпить по стаканчику на ночь на кухне, пока дети укладываются спать, тепло, когда он берет Сонхва под руку и прислоняется к его плечу, чтобы посмотреть на ночное небо. Он такой теплый, пока Сонхва не поворачивается, чтобы посмотреть на него сверху вниз, обхватывает рукой подбородок Минхо и приподнимает его, вдохновленный целым днем нежной привязанности. Когда Сонхва наклоняется, его намерение поцеловать Минхо становится кристально ясным — и вот тогда все оборачивается против него. Он слишком близко к огню, языки пламени лижут его кожу и пронзают насквозь, когда Минхо опускает лицо, прежде чем сделать шаг назад, а затем еще один. Это причиняет боль, отдается глубоко в костях. Минхо обхватывает себя руками, как будто не чувствует ожога, и отворачивается, чтобы прислониться к перилам крыльца, в линиях его тела ясно читается разочарование. Ему требуется много времени, чтобы заговорить, и когда он это делает, его голос звучит тихо и хладнокровно. — Что я сделал не так, Хва? Ты можешь хотя бы сказать мне это, прежде чем снова попытаешься разбить мне сердце? Сонхва отшатывается, слова Минхо поражают его, как удар под дых. Ему требуется слишком много времени, чтобы перевести дыхание и сформулировать ответ, но Минхо ждет. Он такой терпеливый с Сонхва, и всегда был таким. Более терпеливый, чем Сонхва того заслуживает. — Я не… ты не сделал ничего плохого, Минхо. Минхо поворачивается к нему, и Сонхва с ужасом видит слезы в его глазах. — Тогда почему? Какая у тебя могла быть причина порвать со мной, если ты даже не разговаривал со мной, пока меня не было? Почему ты продолжаешь показывать, что хочешь меня, но говоришь, что это не так? Зачем ты притащил меня сюда и заставляешь играть в твои маленькие игры? Тебе нравится причинять мне боль? В этом все дело? — Нравится ли мне причинять тебе боль? Минхо, я ненавижу это, я ненавижу себя больше, чем кто-либо другой, за все, что я с тобой сделал, — Сонхва больше не может заставить себя смотреть на Минхо, но из него вырываются слова, которые он так долго отказывался произносить, слова о том, что он знает, что Минхо имеет на это право чтобы услышать. — Я порвал с тобой, потому что хотел, чтобы ты был счастлив, Мин, потому что не хотел тебя сдерживать. Боже, мысль о том, что ты пытаешься жить своей жизнью в этом мире, а я привязан к тебе, как свинцовый груз — я бы никогда не заставил тебя пройти через это. Минхо скисает, он морщится, прежде чем сердито вытереть глаза сжатой в кулачке рукой. Он в ярости, и его голос дрожит, когда он снова заговаривает. — Ты когда-нибудь думал, что, возможно, это не тебе решать за меня? Черт возьми, я даже не собирался уезжать на год. Ты правда думал, что мне будет лучше? Он снова отворачивается, прислоняется к перилам и хмуро смотрит во двор. Сонхва хочет что-то сделать, что угодно, хочет утешить его, но что он может сделать? Он облажался и знает это. — Как бы то ни было, мне жаль. Минхо смеется над этим, холодно и отстраненно. Сонхва подходит ближе, шаг за шагом, пока не может дотянуться и положить руку на плечо Минхо. Но он этого не делает, потому что знает, что это не так. — Я был несчастен, знаешь. Сонхва замирает рядом с Минхо. — Что? — В Японии. — В голосе Минхо все еще звучат эмоции, смесь разочарования и грусти, которые отдаются в груди Сонхва. — В первый месяц я как будто перестал быть человеком. Мне потребовались все силы, какие были, чтобы закончить учебу. Я был зомби. — Я не думал… — Да, в этом-то и проблема. Ты не думал, Сонхва, — костяшки пальцев Минхо, вцепившегося в перила, побелели. — Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, — чем больше он повторяет это вслух, тем хуже это звучит. Минхо отпускает перила и упирает руки в бока, не отрывая взгляда от пустой темноты заднего двора. — Ты хотел, чтобы я был счастлив, но даже не подумал спросить, чего хочу я, не так ли? Сонхва качает головой, хотя и знает, что Минхо на него не смотрит. На долгое мгновение воцаряется тишина, а затем он заставляет себя задать вопрос, ответ на который боялся услышать целый год. — Чего ты хотел, Минхо? Минхо поворачивается к нему, и трудно разобрать, какие эмоции отражаются на его лице. Прежде чем Сонхва успевает осознать это, руки Минхо хватают его за грудки и он притягивает Сонхва ближе, достаточно близко, чтобы Минхо мог поцеловать его, впиваясь зубами в нижнюю губу, прежде чем отстраниться. — Я хотел того, что у нас уже было. Он уходит прежде, чем Сонхва успевает среагировать.

✗

Сонхва требуется постыдно много времени, чтобы прийти в себя. Он продолжает прикасаться к своему рту, на его губах остается след поцелуя Минхо. В конце концов, он понимает, что пустой двор не поможет ему и не даст никакой новой информации, и он знает, что ему нужно найти Минхо. Он почти ожидает, что тот уедет, но его машина все еще припаркована снаружи, когда он прокрадывается мимо всех, кто пьет на кухне, и выглядывает из передних окон. Поднимаясь по лестнице, он ощущает тяжесть в животе от страха, но надежда, от которой он не мог избавиться весь день, все еще живет в нем. Если бы Минхо все еще хотел его все это время, тогда, может быть… Он сказал «снова разбить мне сердце», не так ли? Означало ли это, что он все еще любил Сонхва, даже сейчас? Означало ли это, что у Сонхва действительно был шанс все исправить, теперь, когда все раскрылось? Или он, наконец, причинил Минхо такую боль, что уже ничего нельзя было исправить? Минхо сидит на кровати, скрестив ноги, в комнате Сонхва, когда тот открывает дверь. Он отрывает взгляд от телефона, когда открывается дверь, но возвращается к нему, ничего не говоря Сонхва, нахмурившись. По крайней мере, он не плачет. По крайней мере, он все еще здесь. Сонхва закрывает дверь и садится рядом с ним, ожидая, пока Минхо закончит с телефоном. Это занимает минуту, но в конце концов он блокирует экран и откладывает телефон в сторону, чтобы посмотреть на Сонхва. — Сколько раз мне нужно извиниться, чтобы ты перестал меня ненавидеть? — Сонхва пытается придать своему тону немного легкомыслия, но по тому, как звучит его голос, становится ясно, что на самом деле он не шутит. — Это самое худшее, Хва. — Минхо вздыхает, его ресницы скользят по щекам, когда он смотрит на свои руки. — Я не испытываю к тебе ненависти, совсем нет. Не думаю, что когда-либо испытывал. — Хорошо. Минхо смотрит на него и снова вздыхает. — Хорошо? Сонхва кивает. — Ладно. Ты не ненавидишь меня. Начнем с этого. Сколько раз мне нужно извиниться, чтобы снова понравиться тебе? — Ты невыносим, ты знал об этом? Сонхва с трудом сдерживает улыбку, но старается. — Возможно, я уже слышал это раз или два раньше. Через мгновение слабая улыбка Минхо сползает с его лица. — Хва… — Что, Мин? — Что мы делаем? Сонхва кладет руку на кровать между ними, ладонью вверх. Минхо кладет свою руку сверху, обхватывая пальцами руку Сонхва, и в нем снова зарождается надежда. — Я все еще люблю тебя, — начинает он, не сводя глаз с их рук, опасаясь того, что он увидит на лице Минхо, — и, может быть, я самый большой идиот в мире, но я думаю, что ты, возможно, тоже все еще любишь меня, так что я на самом деле не знаю, что мы делаем. Но мне так плохо от того, что я не позволяю себе любить тебя только потому, что облажался. Минхо крепче сжимает его руку. — Сонхва. — Мне жаль, что я оттолкнул тебя, Мин, и мне жаль, что я принял решение за нас обоих, но мне не жаль, что все еще люблю тебя. — Он удивлен, что его собственный голос остается спокойным, хотя пульс учащается, а сердце колотится, когда он поднимает глаза и видит, как Минхо наблюдает за ним, выражение его лица непроницаемо в слабом свете прикроватной лампы. — Я не могу извиняться за это. Сонхва не знает, чего он ожидает, но Минхо забирается к нему на колени и почти отчаянно прижимается губами к его губам. Ему требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, и Минхо почти отстраняется, но Сонхва запускает руку ему в волосы и притягивает обратно, целуя его снова и снова так, как он не позволял себе ни разу за все время, что они были вместе с тех пор, как Минхо вернулся домой. У них обоих перехватывает дыхание, когда они, наконец, отрываются друг от друга, но глаза Минхо блестят, щеки пылают, и Сонхва обнаруживает, что глупо улыбается. Его губы шевелятся, прежде чем он успевает их остановить. — Я так сильно по тебе скучал. Минхо хмурится, но нежность все еще окрашивает его черты, даже когда он (безуспешно) толкает Сонхва в грудь. — Заткнись. Я все еще злюсь на тебя. — Все в порядке, можешь злиться на меня, сколько захочешь. Я все исправлю. — Да? — Минхо наклоняется и снова целует Сонхва, горячо и влажно, больше не колеблясь. Он прижимается к нему, смеясь прямо в губы, когда Сонхва ахает и впивается пальцами в бедра Минхо. — Мы должны… — Сонхва со стоном обрывает себя, когда Минхо снова устраивается у него на коленях. — Черт, Минхо, нам нужно поговорить. — Позже, мы можем поговорить позже, пожалуйста, просто… Сонхва сдается, целуя Минхо в губы и опрокидывая его обратно на кровать, чтобы прижать к простыням. Он не может устоять перед желанием подразнить Минхо, даже сейчас. — Я отчетливо помню, как ты говорил, что мне нельзя распускать руки в эти выходные. Щека Минхо розовеет под большим пальцем Сонхва, прежде чем он переворачивает их обоих, чтобы прижать Сонхва к кровати. — И я отчетливо помню, как велел тебе заткнуться. Сонхва с трудом сдерживается, чтобы не сказать «заставь меня». Вместо этого он прижимает Минхо к себе и сосредотачивается на том, чтобы вложить все свои чувства в то, как он целует его. Они уже через многое прошли; поговорить можно и завтра. А пока Сонхва может позволить себе это — получить любовь, которой он так долго себя лишал. На этот раз они разберутся с этим вместе.