Тысяча и одна правка

В Сане жил я, Абд-улла аль-Хазред, счастливец, коего Древние Боги избрали, дабы он открыл всему миру истину. Я спускался в пещеры Инбу-хеджа, где чудовищные желтые и зеленые змеи обвивают отвратительные склизкие сталактиты, а воды подземных озёр полны бледных от крови пауков, и встретил там Творца Душ. Я бродил по руинам Кадингира, где сокрыты Врата Богов, и узрел там вещи столь поразительные и кошмарные, что разум мой улетел и обратился к поэзии. Десять лет я провел попеременно в великой аравийской пустыне и в холодной пустыне Лэнга, и увиденное и услышанное мной там было выжжено в моем разуме багряными чернилами. Последние годы я только и делал, что неустанно трудился над произведением всей моей безумной жизни, и был сей труд таким, каким я его описал в стихах: Свой разум в рукописи ты похорони И кровью сердца выводи все строки. Во снах тебе являются они. О Древние! О Боги! Они подскажут, если что не так ты начертал, Изгонят из души волненья и тревоги, Оставят ужас и завал Пещеры из души. И служит кровь твоя чернилами для них, И служит их величию твой стих. Забудь про все, поэт. Пиши! Пиши! Пиши! И я писал, писал, сидя в холодной пещере и питаясь лишь тем, что мог там отыскать, и, как мне тогда думалось, написал. В те давние времена было не так просто найти того, кто сумел бы напечатать и распространить мое творение, сейчас бы это называлось «подходящее издательство». Мою рукопись отклоняли, даже не открывая, так как исходящая от нее зловещая жуть была глубока, как глубоки пещеры Инбу-хеджа и подобна сумеречному покрову ониксовых стен древних городов. — Я напечатаю, а меня сожгут, — сказал мне один из тех книгопечатников, к которым я безуспешно взывал. Что говорили другие, я не в силах воспроизвести. Как я ни грозил гневом Древних Богов, как ни умолял — тщетно. Всеми был отвергнут труд мой. Никто не хотел его печатать — ни тайно, ни явно. И вот я вернулся в пещеру, стены которой были испещрены древними знаками, сел на пол и горько заплакал. Я находился в таком отчаянии, что разодрал свою одежду и собирался так же поступить с волосами и бородой. Любой, кто не в силах показать миру труд своей жизни, поймет глубину охватившего меня отчаяния. Однако Древним Богам было угодно, чтобы тот, кто поможет мне с книгой, сам меня нашёл. Три дня и три ночи я проплакал, и никто не утирал моих слез, но в ночь четвертую, когда багровая луна взошла над Кадатом, стена вдруг расступилась, и ко мне вышел из стены юноша, прекраснее которого я прежде не видел. Ибо был он красив, как месяц, строен станом, соразмерен и изящен, словно ветвь ивы, и черты лица его были изящны, белизна его лба напоминала сияющую луну, а чернота длинных волос — как ночь разлуки. И был он одет в скромные черные одежды и улыбался мне, и был схож с цветущим садом. Единственное, что несколько портило его облик — огромная секира, которую он волочил за собой так, словно это было орудие его труда. И отверз он уста и заговорил со мной так сладко, что мне показалось — это льется река меда. — О поэт Абд-улла аль-Хазред, почему ты потревожил меня сегодня вечером? И я воодушевился, ибо этот юноша знал меня, ежели обратился ко мне, как подобает обращаться к поэту, и назвал меня по имени. — Ты знаешь меня, о юноша, но я не знаю, кто ты, иначе бы немедленно поведал тебе о моей печали, — сказал я ему. — О поэт Абд-улла аль-Хазред, — ответил мне юноша, — я был невежлив, не представившись первым. Я редактор издательства «Р’льех», и имя мое сложно для произношения человеческими устами, но ты можешь называть меня Фукума, ибо под этим именем меня знают те, кто имел неслыханное счастье работать со мной в качестве писателя. И услышав такие речи, я не удержался и снова принялся плакать, но то были слезы радости. Ибо название издательства говорило о том, что мой труд будет оценен по достоинству и внушало надежду. И рассказал я луноликому редактору, что вот, я написал главную книгу не только в моей жизни, но и в жизни Вселенной, но никто не пожелал напечатать ее ни тайно, ни явно. — И что же ты написал, о поэт? — осведомился луноликий редактор. — И о ком? И я ответил, что труд мой многогранен и ужасен, ибо я рассказал на этих страницах все, что узнал о магических ритуалах и Древних Богах, неземных сущностях и демонах. И тогда он отложил в сторону секиру, взял у меня рукопись, сотворил неизвестным мне колдовством стул и стол, сел и принялся читать. И прошла ночь, и настал день, а он все читал, ибо рукопись была больше внутри, чем снаружи и содержала в себе многое, многие знания и многие печали, и обычный человеческий разум не мог постичь ее без вреда для себя. И поскольку юноша с длинными черными волосами, вышедший из стены в ответ на мои мольбы, не сошел с ума во время чтения, для меня стало очевидно, что обычным человеком его назвать нельзя. И закончив чтение, луноликий редактор, что назвался Фукумой, промолвил: — Ну что же, думаю, что издательство «Р’льех» в моем лице возьмется за печать твоей книги, о поэт Абд-улла аль-Хазред. И я принялся радоваться и веселиться, услышав такие добрые речи, а мой спаситель добавил: — Но нам с тобой предстоит много труда. Ты, очевидно, считаешь эту рукопись готовой к публикации? Но я так не думаю. Ты, который побывал в Инбу-хедже и Кадингире, Атлантиде песков и Лэнге, неужели тебе больше не о чем поведать смертным? Нет, ты обязан расширить и углубить текст, и я тебе в этом помогу. И я настолько был переполнен любовью к его несравненной красоте и его согласию опубликовать труд всей моей жизни, к тому же он говорил те вещи, что я уже когда-то отразил в стихах: Жизнь человеческая — лишь песок. Сердца людей — бумага, Сказал мне Йог-Сотот. Сказал Йог-Сотот поэту. Он многое поведал мне В пустыне на той стороне. И такова моя судьба, таков поэта рок. Мне нужно написать об этом. И я согласился и подписал договор красным по черному. По договору я был обязан принимать все исправления господина Фукумы и делать все, чтобы улучшить рукопись по его разумению, и если понадобиться, переписать все заново. Тогда я еще не знал, что подписал не договор, а приговор. *** Мой луноликий редактор, господин Фукума, конечно, не был обычным человеком. Обычные люди не появляются из стены, как уже было мной отмечено ранее, и не выглядят как цветущий сад для тоскующих. Помимо уже упомянутых мной достоинств, он знал грамматику, лексикологию, умел толковать все на свете и знал основания закона, религии, медицины и исчисления календаря — человеческого и нет. Древним Богам угодно было, чтобы всякий раз, когда он правил мою рукопись, я разражался сильным плачем и падал в обморок, ибо его замечания имели мало общего с серьезностью моих трудов. К примеру, он настоял, чтобы я добавил несколько разделов: о нежити и колдунах, привел известные мне заклинания и уделил особое внимание разделу о загробной жизни. И все это — в немыслимые сроки. — О господин Фукума, ты требуешь от жалкого смертного слишком многого, — говорил ему я. — Столь сложные разделы так просто не написать. Мне понадобятся еще годы изысканий. Боюсь, я не доживу до конца правок твоих, ибо как сказал поэт... Но он не дал мне привести строки поэта, улыбнулся и успокоил меня так: — Все будет хорошо, о поэт Абд-улла аль-Хазред. Древние Боги помогут освежить твою память. У меня есть прямой канал связи с ними. И после этих слов память моя словно взбесилась и принялась подбрасывать все забытое в моих скитаниях. И начал я исписывать листы тем, что требовал господин Фукума, и не доставляло это мне никакого удовольствия, ибо как говорил поэт: Золотыми письменами стали слова твои, Начертаны они в умах многих людей. И жидким медом течет река слов, Вот только тебя уже здесь нет, Забыто все то, что донести ты жаждал. Ты пьешь мед, но он горек тебе. Ибо больше это не тот мед, что прежде. И не те жемчужины слов, что нанизал ты на нить. Все присвоил себе другой — тот, кто диктовал тебе Иные слова, иные строки, иные стихи. Итак, Древним Богам было угодно, чтобы новые разделы книги были написаны, пусть это отняло у меня много сил, и было мною пролито много слез. — Закончил ли ты раздел про нежить? — спрашивал господин Фукума, — мне показалось, мы договаривались, что сегодня ты закончишь. — Нет еще. Ибо еще многое предстоит мне понять… Я обязательно закончу. Завтра. — Тогда, если не возражаешь, я подожду здесь, — любезно отвечал мне господин Фукума и располагался в моей пещере как у себя дома. Откуда-то появлялись из пустоты матрас из мадинского атласа, набитый легчайшим шелком, подушка, набитая перьями страуса. Или не страуса? Разобрать было невозможно. Он расстилал скатерть, и на скатерти появлялись всевозможные яства. Он всегда любезно угощал и меня, но кусок не лез мне в горло, когда я понимал, что придется трудиться всю ночь, дабы успеть к сроку. Такое повторялось множество раз: он оставался и стоял у меня над душой всю ночь. Я не мог скрыться от него даже у себя в пещере и не мог думать ни о чем ином. Я даже не мог плакать сильным плачем, ибо таковое отвлекало бы меня от работы. Порой луноликий господин Фукума изрекал такое, что волосы вставали дыбом на теле. — Это заклинание воскрешения мертвеца какое-то бездушное. Нельзя добавить каких-то интересных читателю деталей? Я смотрел на него как на безумца и думал о том, что в безумцы почему-то записали меня. — Можно, но тогда оно будет неточным, — осторожно отвечал я. — Не думаю. Если оставить формулу неизменной, и добавить красочных деталей, к примеру… Он начинал излагать свои соображения, а я, побелевший от ужаса, записывал. — А на странице 148 у тебя стилистическая ошибка в призыве Шуб-Ниггурат. И сдается мне, что на странице 751 формула Йог-Сотота приведена с ошибками. Ты специально их допускаешь или же желаешь проверить мою бдительность? — О господин Фукума. Я сознательно допустил ошибки, ибо если я напишу верную формулу, кто-нибудь попробует вызвать… — Ну и что же? Это разве проблема? Ты же составляешь справочник. А нет ничего хуже неточного справочника. На этом месте мне следовало разорвать на себе одежды и упасть на пол, но я почему-то удержался на ногах. — Да, о господин Фукума. Я понимаю. Господин Фукума знал о материале много больше меня. Возможно, поэтому он и имел власть определять направление книги. — Говоря о шогготах, ты допускаешь массу неточностей. Вот взгляни. Они не безмозглые, ведь они дети эволюции. Они же свергли этих… как их там? А вот еще. Вот это новое для смертных освещение свойств вселенной у тебя не особо прописано, не находишь? Ты даешь только туманные намеки, и вообще стараешься только бегло упомянуть, что вот, есть формула для перемещения в пространстве. А где же она? Я издавал тысячу вздохов, когда слышал эти придирки, но прилежно исправлял все, на что он указывал. Даже что-то совсем далекое от изначально заявленной темы книги. — А еще давай-ка добавим что-нибудь про... кошек! Думаю, стоит расширить часть об Ултаре. Она станет популярной. Я... то есть читатели любят котов, так что нужны коты. Я найду иллюстратора, будут отличные гравюры. Поместим их в центре! Все это господин Фукума произнес с неизменной жизнерадостной улыбкой, однако я не мог улыбнуться ему в ответ. Это было чересчур вздорное требование: посредине справочника о темных материях, загробном мире, Древних Богах, — и вдруг кошки? Это как если бы посреди моей сырой пещеры вдруг вырос нежный анемон. — Ну… коты это древние животные, они состоят в близком родстве с владыками джунглей и хранят зловещие тайны древней Африки… — вежливо начал я. — Вот, ты начинаешь понимать! — обрадовался господин Фукума. — Отложи пока шогготов и напиши о кошках побыстрее, а не как обычно. Мне еще надо иллюстратора найти. Приложи все старания. Несмотря на все мои старания и страдания, господин Фукума не особо был мной доволен. Он думал, что книги пишутся просто и быстро, и не понимал, что такое «нет настроения», «нет вдохновения», «нужно подумать». Как-то он пришел ко мне явно не в духе. Я понимал, почему: сроки поджимали, мы не успевали закончить книгу к концу года. — Ты крайне медлительно работаешь над рукописью. Возможно, тебе поможет вот это. И он показал мне, что по его бесценному мнению может помочь мне работать быстрее, но я не буду описывать это отвратительное порождение редакторской мысли. Такое даже Древним Богам не снилось! — Я предаюсь размышлениям… Ведь не так просто изложить столь чуждые человеческому разуму конструкты. Нужно понять, как передать это на один из человеческих языков, если ты понимаешь, о чем я, о господин Фукума. Если вы думаете, что он хотя бы тогда перестал вежливо улыбаться и источать всем своим видом дружелюбие, то вы ошибаетесь. Впрочем, я уже начинал скучать по тем дням, когда мою рукопись отвергли, и мое сердце раскололось, ибо сейчас оно раскалывалось несоизмеримо дольше и болезненней, нежели тогда. — Правда, о поэт Абд-улла аль-Хазред? В таком случае у тебя должны были остаться черновики размышлений. Но я думаю, ты даже не начинал. А ведь читатели уже в нетерпении. Не только смертные читатели, если ты не понимаешь, о чем я. И едва он бросил в меня такие жаркие слова, как на меня снизошло озарение, и я немедленно принялся за работу. Так мы и работали. Порой на чистых озарениях и угрозах. Но мне казалось, с каждой правкой, с каждым новым разделом из рукописи уходит что-то, чему я не мог дать названия, но это было тем самым, ради чего я и принялся когда-то за книгу. *** И вот, когда я испортил свою гениальную рукопись и все придирки (зачеркнуто) все замечания господина Фукумы были учтены, пришло время для названия. Я уже давно его придумал, но это были мелочи, не заслуживающие внимания луноликого редактора издательства «Р’льех». — «Аль-Азиф» — хорошее рабочее название, но не подойдёт, — сообщил господин Фукума. — Нужно что-то более универсальное… — Но оно концептуально. «Азиф» — это звук, издаваемый злыми духами по ночам… — Что? Нет. Насекомыми. Этот звук издают насекомые. И он показал мне насекомое, которое немедленно издало тот самый звук, что приходил ко мне во снах. Тот самый, словно ветра свист, словно поющий песок. Вопрос, разумеется, был исчерпан. За все время работы с господином Фукумой я должен был свыкнуться с тем, что на каждое мое возражение у него есть вполне обоснованный ответ, но я не привык. — Предлагаю «Проводник по областям мертвых», что скажешь? «Книга законов мертвых»? Нет? «Воплощение закона мертвых», «Знания мертвых»… — Но они же не мертвы, — попробовал возразить я. — Кто именно? Нежить? — Ктулху, Йог-Сотот. Господин Фукума никогда не смотрел на меня прямым взглядом, а теперь посмотрел. Его глаза были черны как ночь расставания и блестели как оникс, из которого построен чудесный город богов Кадат. — В теории ты, конечно прав. Но тем не менее Ктулху все равно что мертв, пока спит, а Йог-Сотот как ключ… ты видел когда-нибудь живой ключ? Вот и я нет. Он же заперт за пределами Вселенной. Ты же сам об этом написал в своей книге. Я уже был на все согласен, только бы поскорее договор с издательством был исполнен и я получил долгожданную свободу. Вскоре книга была готова, а господин Фукума принес мне авторский экземпляр. И я думал, что все закончилось. Но все только началось. *** Обо мне, Абд-улле аль-Хазреде, безумном поэте, ходило множество слухов. Говорили, будто меня на глазах тысячной толпы растерзала в клочья и сожрала некая невидимая тварь. А вы, читающие эти строки, возможно, подумали, что я сгинул в одном из приспособлений луноликого господина Фукумы, потому что не сдал новую рукопись в срок. Ведь по нашему с ним договору, который я подписал, не глядя, я был должен издательству «Р’льех» новую рукопись, и такую, какая устроит редактора. Вы можете предположить, что мой печальный исход был таким: я сжег рукопись второго тома «Некрономикона» и тем самым вызвал истинных Богов редактуры. Но нет. Все было не так. Реальность превосходила самые ужасные ожидания. Это правда, что издательство пожелало новую книгу. Это правда, что предложенные мной варианты были отвергнуты господином Фукумой. Он хотел получить второй том «Некрономикона», но я ответил ему, что подобные книги не пишутся дважды за одну жизнь. К тому же в договоре не было такого пункта. Но Древние Боги, интересы которых — теперь я могу об этом заявить открыто — представлял господин Фукума, в ответ за строптивость прокляли меня бессмертием и заперли в пещерах с видом на Р’льех. Мне предоставили бумагу и чернила для писательских нужд, а также воду и еду, чтобы я не голодал. Я не умер бы, даже если бы еды мне не давали, но испытывал бы муки голода, что отвлекало бы мой и без того истощенный разум от сочинения историй. Вы скажете, что бессмертие — это награда, а не проклятие. Но только представьте, что вы лишены всего того, что составляет радость жизни. Вы оторваны от мира и созерцаете лишь описанные вами же самим жуткие развалины мертвого города. Я не буду говорить, чем вы питаетесь и что пьете, скажу лишь, что когда я ел землю и траву, мне жилось намного лучше. А во снах к вам приходят герои вашей книги, мертвые и живые. Одним словом, мое бессмертие обернулось проклятием. Воистину, быстрая, пусть и жуткая смерть от невидимой твари была бы предпочтительней. Так я и прозябал долгие годы. Континенты скрывались под водой, одни людские племена исчезали, другие появлялись. Горы обрушивались, пустыни становились цветущими садами. А я все сидел и сочинял стихи, но мои стихи никому не были нужны, даже Древним Богам. Однажды меня навестил господин Фукума, уже в других черных одеждах, но все с той же секирой. Он был так же красив, строен станом, соразмерен и изящен как и прежде, годы не отразились на нем. Единственное, что претерпело изменение: теперь он закрывал глаза за стеклами, черными как ночь, что очень порадовало меня, ибо мне был невыносим блеск его глаз. Господин Фукума принес мне свежих персиков и показал свою визитку (карточку из твердой бумаги). На ней были начертаны две фразы: «Напоминаю про дедлайн с восьмого века. Стою над душой писателей с истоков цивилизации». Господин Фукума посетовал, что никто не верит начертанным словам, ведь он так молодо выглядит. А он бы очень хотел, чтобы его воспринимали всерьез, так что придется придумать другие слова. Я молчал, терпеливо (ибо бессмертие научило меня терпению) ожидая, когда же он приступит к делу. — Ох, как же тяжко тебе пришлось, о поэт, — наконец сказал он. — Меня как-то запирали на сто лет в темной и тихой комнате. Мне казалось, прошло всего три дня. А для тебя, должно быть, время тянется очень медленно. Мне тоже казалось, что я только вчера закончил книгу, но я не стал об этом говорить. Он же был моим единственным ключом в обычный мир, куда мне ужасно хотелось вернуться хотя бы ненадолго. Над чем я и работал в последнее время. — Ну, ты написал новые стихи, о поэт? — весело спросил господин Фукума. — Они, конечно, не подойдут, но я бы мог взглянуть на них. — О да. Но помимо стихов я также написал и прозу. Ибо стало мне скучно в бессмертии моем, и я развлекал себя тысячей сказок, — небрежно ответил я. — Так что редактировать их ты будешь сто лет, о господин Фукума. Господин Фукума снял свои стекла и взглянул на меня своими страшными черными глазами без зрачков, бесконечными, как бездна космоса. Он словно пытался прочитать что-то в моем разуме, но прочитать что-то можно, только если разум есть. — Ну что же, — ласково проговорил он. — Давай сюда рукопись.