Дождь, кино, последний ряд

      — Сегодня точно будет дождь?       Пусть небо затянулось облаками, и в воздухе повисла удушающая сырость, это больше напоминало блеф. Тамамори приложил руку ко лбу козырьком и вглядывался вверх. Дождь мог начаться и сейчас, иль через час, или пойти ночью, или лишь на следующее утро — дождь мог не начаться никогда, если до него банально не дожить. И конец света мог начаться без дождя. Но бледное небо серело, набухая от чего-то непреодолимого.       — Ты уверен, что дождь начнётся? — спросил ещё раз Тамамори. В его голосе сквозили нетерпение и неохота.       — Не знаю, — ответил Минаками равнодушно и рассеянно.       Они помолчали, прислушиваясь к тучам. Грома не было. Сверкнули молнии лишь у Тамамори в глазах под мрачным изломом внезапно хмурых бровей.       — Как это не знаешь! Весь день всë бормотал: "Вот будет дождь, вот будет дождь..." Пришëл ко мне домой с утра — я выспаться не смог, не смог расслабиться до вечера. И вот сейчас ты заявляешь, что не знаешь?! Бессовестный ведь ты!       — Прости.       Тамамори закатил глаза. Из его гортани вырвался какой-то странный звук. Скорее, воздух. Разочарование.       Шумели листья. Изогнутые ветви на фоне пасмурного неба выглядели удручающе — чëрным кружевом сплетались с еле заметными вихрями в облаках. Среди листьев грузно нависали едва различимые плоды. Они и сами были как листья — такого же размера, такой же формы, такие же тëмные силуэты. Но они сопротивлялись ветру, покачиваясь по-своему, не издавая звуков.       — Сливы, — заметил Тамамори, отвлекаясь от неопределённости дождя. — Как думаешь, они уже созрели?       — Не знаю, — ответил Минаками, как и в прошлый раз.       Тамамори решил не раздражаться, хотя хотел, и колкости чесали взвинченный язык — от нервов он мог танцевать во рту. Но Тамамори проглотил слюну, продолжив праздную, несколько одностороннюю беседу:       — Если сливы здесь созрели, то их следует собрать. Полезть на дерево я не слишком смел. А ты?       — Не знаю.       — Но, может, часть из них опала? Пойдëм, посмотрим на земле?       Молчание.       — Ты даже подыграть не хочешь мне?       Молчание.       — Не знаю.       — О, ты невыносим! Чего ты ждëшь?       — Дождь.       — Какое дерзкое признание!       И спрятав руки в рукава, он сам подошëл к дереву — к узловатому стволу. Слива не была высокой, как и много других слив. Но фрукты были далеко — рукой их не схватить. Тамамори оглядел всю крону, убеждаясь в этом, и сразу же склонил он голову в поисках гнилья... ох, сладости! И в то же время скрыв от друга слабости, почувствовав под глазом каплю — ма-а-аленькую, мог и не заметить. А утирать так страшно! Вдруг он спросит: "Дождь?" Да высохла уже. Быть может, и не дождь, а так туман сгустился. Быть может, влага с листьев...       — Дождь?       Увы, спросил.       — А, вряд ли.       Зачем ответил так?! Неопределённость — есть надежда. Как глупое "не знаю".       Но Минаками подошëл, глядел на небо, ладонь протягивая кверху. Как милостыню просит. Как жалко!       — Ничего не будет! Чем страшнее тучи, тем они пустей.       — Они совсем не страшные — довольно равномерные, немного бледные, на всë небо.       — И значит, будет дождь?..       — Не знаю.       — Ох, великолепно!       Минаками встал вплотную — к Тамамори, к дереву, к чему-то неосязаемому. Пальцами кору ощупал, слегка качнул. Дождь. Не тот, что ожидаем. Упали сливы.       — Ай!       Тамамори сложил руки над лохматой головой. В волосах уже запутались полусухие листья.       Минаками подобрал сколько-то удачных слив, разрушил Тамаморино укрытие из рук нежнейшим жестом. Тот боялся сливу маковкой словить, однако возражать не стал и "домик" свой убрал. Ничто не падало: ни листья, ни плоды, ни капельки дождя. Только лишь украдкою Минаками листик снял, дотронувшись волос.       — Ну, начало-о-ось!       — Что? Дождь?       — Нет, ты!       Тамамори захотел быть красным, но от гнева. И показушно злился. А щëки отливали спелой сливой — такой же сладкой и стыдливой, что прячется за листики, под тучами. Его плечо ощупывали пальцы, слегка качнули. Только сливы не упали. Почему-то Минаками сухой листочек не бросал — зажал меж пальцев. И вëл ладонью по чужому рукаву. Было видно: хочет он сказать "не знаю", но он сказал надломленно и тихо:       — Я так тебя люблю!..       — Но только когда дождь?       — А дождь идёт всегда. Пусть не всегда заметно...       И незаметно прилетел короткий слабый поцелуй. Под глазом. Где высохнуть успела капелька невидимого ливня.       — Минаками!       Тамамори жалобно позвал, и в чëм та жалоба, сам плохо понимая. Он руку Минаками сжал. Сжал, требуя: не отстраняй!       Минаками улыбнулся — бесхитростно и хитро, как всегда. Чутка глумливо усмехнулся, не пряча, что хотят его уста. Он вырвался из хватки Тамамори, но только чтоб его обнять. Прижавшись сильно и до боли, он стал лицом лицо искать. А как нашëл, губами он коснулся и лба, и щëк, и губ. У сливы нет такого вкуса. Случайно выронил одну.       Вдруг сумрак спал, и воздух посветлел, пусть тучи не сошли, не прояснилось. Но даже этого не виделось, и Тамамори всë забыл — закрыл глаза и слушал шелест листьев. И слушал, как другое сливалось странно с ним. Тепло и влажно, как в жару и ливень. Удушающая сырость повисла в воздухе.       — Я попробую тебя, а потом сливы.       Минаками почему-то оказался далеко. Он всего лишь отстранился. Но далеко...       — Пойдëм смотреть кино? — предложил Тамамори, не ощущая ничего своего во рту. — Подальше от дома, подальше от дождя.       — А разве он теперь начнётся? — смеялся Минаками.       — Не знаю.       "Наверное, заразно", — подумал Тамамори.              Они пошли в кино, потея из ладони в ладонь. Как странно, это было недалеко. И очень напоминало кинотеатр Тоуë. А дело было в Аидзу.       — Все кинотеатры одинаковые. Хорошо, что они есть везде.       Теперь Минаками не говорил "не знаю", и вëл Тамамори за собой, а не наоборот. Будто это он предложил кино.       У входа никого. В вестибюле никого. Вошли в случайный зал, и там тоже никого. А фильм уж шëл — шумно шелестела плëнка в проекторе, подобно листьям сливы; прорезающий зал луч отпечатывал на экране подвижное изображение. Белокурые и радостные западные лица, как тропические птицы перелетали из кадра в кадр. Тамамори попытался узнать фильм, а у Минаками не спрашивал: наверняка знает и застыдит или скажет "не знаю". Да и какая разница: кто смотрит фильмы с середины без аккомпанемента и рассказчика?       Минаками пошëл наверх, к последнему ряду. Тамамори за ним.       Как знакомо!       Почему же это театр Тоуë, если это так близко к Аидзу?       Это было неизвестное кино — неизветный кинофильм и неизвестный кинотеатр. Напудренные и напомаженные лица иностранцев корчили неслыханные рожи. И жуть такую не увидишь даже на масках в театре Но. Мимика актëров фильма отличалась от мимики масок, выступающих на сцене — она менялась не от ракурса и света, а от какого-то наваждения.       Тамамори не хотел смотреть даже с самого дальнего места. Он сел прямо под проектором. Голова могла начать болеть от мерцания и шума. Минаками не садился — стоял зачем-то рядом и молчал.       — Ты взял с собою сливы?       — Они в карманах.       — Но есть мы их не будем?       — Не будем.       Как эхо. Как голос не извне.       — Садись.       И Тамамори посмотрел на место слева. В светящейся пыли Минаками был как демон. Он опустился на колени, угрожающе вонзая нетерпеливый взгляд — он не был скрыт ни скромностью, ни поволокой благочестия.       — Я хочу тебя.       Горячие слова на выдохе. Тамамори вжался в кресло. Страх был силëн, но скоротечен. Он с недоверием смотрел на преклонившего колени. Минаками был униженный и дерзкий одновременно.       — Не хочешь ли меня попробовать, как сливу?       — Я попробую тебя, а потом сливы.       И руки жадные зашарили во тьме, развязывая ладные одежды. Не так собрано, как прежде, Тамамори ощутил себя. По голой коже проведя, тот "демон" ахнул, как от боли.       — Запомни, как тебя хочу. До жизни будущей запомни.       "Зачем? За что? Какой дурак!" — ругался про себя, губу резцами поджимая, несчастный Тамамори — он всё хотел забыть сейчас. Не потому что всё ему не нравилось. Но мысль ни одна не справилась — здоровой не осталась ни одна. О, он сведëт его с ума — руками и речами! Не мудрость — ерунда! Возвышенная тупость! И похоть лишь одна! Дотаскивать до следующей жизни позорные порывы под прикрытием любви? Насколько руки шаловливы того, кто чëтки держит в них, отсчитывая скорбно мантры или жизни, прожитые в невинности, тоске.       — Я так тебя люблю!       При свете чëрно-белого кино блестят в слюне и рëбра, и живот; края одежд как кожура откинуты. Болезненная бледность и тени жутковатые не отпугнут, не отодвинут. Так странно, если поразмыслить. Так сладко, если мысли опрокинуть — вместе с головой, назад. Так странно в зале стену чувствовать затылком. Последний ряд так непривычен. И мысли ринулись в глаза. Моргнуть нельзя — нелепица какая!       "Ты кто такой? Зачем ты делаешь всё это?" — не узнавал он Минаками. В момент какой-то стал чужим и незнакомым. То ли свет так падал, то ли зной расплавил память. В зале как всегда прохладно. В пустоватом зале, некому воровать воздух и дарить затхлость. Однако жарко. Проектор вместо солца.       Дождь, кино, последний ряд.       Разве начинался дождь? Он начинался. Кровь прилила к щекам. И веки не смежая, Тамамори перестал что-либо видеть. Всë в свете хладном размывало, примешивая цвет — оттенок тëплый, ирреальный, как в детстве, как во сне. Мурашки по спине, и спереди мурашки. Как капельки дождя на беспокойной луже.       "Как мало надо мне — всего лишь ты мне нужен!" — так Тамамори думал, не смелясь сказать вслух. Совсем парадоксально и наивно, уничижительно и подхалимно... Действительно, а Минаками — это много или мало для него? "Всего лишь ты", "всего лишь ты". Всего лишь целый мир, застрявший в вечности. Всего лишь тот, кто раздобудет смысл в сливовой косточке, найдëт тебя проглоченным зверем или птицей; найдëт тебя в коре узловатого дерева, под чешуëй окаменевший рыбы. "Всего лишь ты" — как сингулярность, предвещающая рождение Вселенной, как упрощëнное уравнение, лишь бы не сойти с ума.       "Или тебя много для меня? Но почему так глупо?"       Почему так глупо начался вдруг дождь, смешавшись с шумом плëнки и листвы? С шорохом одежды и влажными звуками, но несколько иной стихии. Голова Минаками не поднималась выше, будто он боялся загородить обзор на бессмысленный фильм, ещё более немой, чем обычно. Тамамори присполз по спинке кресла, но всё равно видел смену кадров — неуместную, нелепо светлую, перегруженную ушедшими мимо смыслами. Тогда он сам оторвал от себя Минаками вместе с поцелуем, оставленном у сердца, и заглянул ему в лицо — в чертах знакомый сюжет, минималистичный и гениальный, не то что в фильме позади него. С губ его срывались звуки, слышимые кожей. Немое кино — субтитры под ключицами, саднят, едва заметно трепыхаясь вместе с пульсом. Читает по губам. А одежды спущены. Читает: "Больше, больше..." В недвижимых губах нетерпение сильнее, чем в оглушительно борющемся сердце. Дотронуться до губ таких опасно и желанно. Тамамори провëл кончиками пальцев по его, затем, смелее, по своим, словно примеряя снятый отпечаток. Минаками прочитал в субтитрах: "Теперь здесь". Припал горячим ртом к губам, приоткрытым в немой растерянности, несказанной мольбе. Тамамори закрыл глаза, избавившись от странных кадров как-то слишком внезапно. Потух свет, и в тьме реденько мелькали всплохи, как погрешности на плëнке. Нечто подобное вспыхивало на теле, когда знакомые руки задевали взбередëнные соски и неожиданные участки тела, касания к которым эхом или молнией отдавались в ещё более неожиданных местах. Иногда пытливые пальцы нарочно останавливались где-то, осмысленно и бесстыдно совершая дерзкие движения. Это Тамамори обессилевало, и он мычал, цепляясь то за воздух, то за плечи Минаками. Отвечал хоть как-то лишь на поцелуй — избыточный и дикий. Не поцелуй — совокупление. Их языки отчаянно искали слабости, найдя — старательно выбивали искры. Мягко, упруго, твëрдо... Летучая лëгкость, довольная тяжесть. Во рту почти так же хорошо, как внизу. Даже лучше — ловчее и искуснее. Губы и языки схлëстываются то страстно, то нежно, то едва-едва, то грубо и развратно до тошноты, но хочется грубее и развратнее, чтобы это не кончалось, чтобы это напоминало то самое возвратно-поступательно, слизко-мокрое с пыхтением и чем-то мучительным, что зреет в груди нечеловеческим рыком, а с горла срывается жалким стоном. Однако это только поцелуй — игра, что даже в похоти невинная; изобретательна и многословна в лаконичной красоте. Один поцелуй — один! — но он везде: снаружи и внутри, слоями мягкими и бесконечными. А Тамамори испытал не один поцелуй: пока проталкивал свой язык в чужой рот, чужие руки напоминали о местах недавних поцелуев, ещё влажных и румяных. Касались мест нетронутых и приближались к части нетронутой и скрытой, но та сильнее прочих изнывала, что даже чрез одежду могла отмучиться сполна. Тамамори ждал — ему так нравилось то чувство, что был готов терпеть... Пока хакама вдруг не сползли с бëдер. Прохладно.       — Ах!.. Ми... Минаками!.. Я...       Поцелуй оборван. За ним рваные слова. Ощущения разбросаны, кроме одного — между ног неистово крепчало.       — Не трогай!..       Он не трогал, но разделся сам. Взгляд на секунду уронил, как нож — что даже больно! Но далее ни взглядом, ни руками не касался. На расстоянии почтительном такой желанный — Минаками! Он выжидает хищно и зачем-то привстаëт и наклоняется: его живая до пламенения и звона плоть — так странно кажется в холодной неподвижности немой — дотронулось до плоти Тамамори. Случайно будто. Почти фатально.       "Я кончу. Кончу вот сейчас", — подумал Тамамори, к такому "поцелую" не готовый. Минаками улыбнулся в полутьме полуулыбкой — он снова прочитал субтитры. Качнулся взад-вперëд. У Тамамори сосуды взбухли — в висках и кое-где ещё.       "Ещё..." — как эхо. "Ох, больше... Он стал больше!" И это не предел: наивно Тамамори думал, что у пика. Он мог бы кончить от руки или от силы мысли, даже едва набрав всей силы. Да только полуулыбка в полутьме не терпела половины. Ей вообще хотелось всего сверх полной меры. Сверх меры возбуждения и томности. Сверх меры удовольствия и тяжести в своëм и чужом члене. Минаками может сделать так, что их головки разбухнут до онемения в сладком плене из рук и других частей тел; без оргазма опадут, как поникшие растения; пауза, семяизвержение и нечто такой силы — всë тело будто гибнет, распадаясь на молекулы и атомы, что душа не держится, и ноги подгибаются, глаза закатываются; кричать, издавать звуки нет сил. Тамамори было страшно каждый раз, но каждый раз волнительно.       "Неужто снова?" Или будет проще и привычней? Подразнит, скоро кончит? Побалуется с ним спереди, но всё же возьмëт сзади? По полуулыбке и полному члену мало что понятно. Ясно, что развратно. И в моменте хорошо. Но что потом?       — Тама-мори... Я хотел...       Улыбка — даже в половину — вдруг слетела.       — ...Попробовать тебя.       — Как сливу?       — Да.       Он снова опустился на колени. Левою рукой он обхватил покрепче Тамаморин член, свой — правой. Правую не видно — видно двигалось плечо. Тамамори наблюдает чуть разочарованно — так нагло вычеркнули партию из пьесы.       — Не трогай ты себя!       — А я?       — Заткнись!       Минаками с неохотой подчинился — положил на Тамамори руку, испачкав тому ногу своим соком. Тамамори не скривился и даже в тайне пожелал, чтоб тот прилип к нему. Минаками в таких мерах не нуждался — обеими руками обхватив у основания блестящий рдеющий росток, он что-то промурлыкал про себя, будто заговаривая. По-странному счастливый сдавил до капельки "росы" — еë снял языком, но не касаясь плоти. Не проглотил, а налепил на губы. Губами липкими коснулся твëрдого изгиба на стволе. Тамамори ахнул — невинный поцелуй он ощутил и здесь! Почти сухой, без языка и оголтелой страсти — как в щëку, а не в губы. Не как ребëнка, брата или друга, если говорить о поцелуях в щëку или в лоб. Всë же волнительно, любовно, чувственно и робко, без простодушной смелости платоники, родства. Рука сползла и держит за мошонку — так тепло. Минаками нежен, даже прибавляя силы. Тамамори знал — не будет больно. Бывало больно лишь чуть-чуть, и Минаками рассыпался в извинениях, заглаживая или зализывая что-либо напрасно. Но как было прекрасно беспокойное его лицо в таких моментах. Что Тамамори понапрасну и шипел, вопя "ай-ай!" и "больно!"       Сейчас следил заворожëнно, не смея пискнуть. Неинтересный, даже гадкий свой же член теперь смотрелся эротично, нарцисстично напрягаясь, и уже с прозрачной жидкостью отторгая семя. Головку он не трогал, только ниже — Минаками оставлял еë как на десерт. Уже завéтрилась.       "Какой дурак, я так не кончу!" — подумал Тамамори. Рассмеялся звонко. Как от щекотки, с предыханием. Предыханий становилось больше.       "Ну же, сделай хорошо!"       А Минаками вновь томил, как со своими псевдо-тантрами: когда можешь кончить и без рук, но через сутки; или всю ночь наяриваться бешено, так и не кончив, зато весь день потом себя чувствуя бодро и отлично, без упадка и опустошëнности, которые кажутся такими желанными, обязательно достижимыми после близости. Впрочем, Тамамори не был против терпеть сколько угодно его рот. Он также понимал, что Минаками не от мира сего, но может абсолютно по-мирски поиздеваться и отыграться в ответ на дождевой регламент. Его право.       Идëт ли дождь? И не проверить. До конца сеанса Тамамори будет верить — вынужденно и соглашаясь — он глупо и железно будет верить вëрткому в бессловестности движений языку. Лживому, не в первый раз. Потому-то сладкому, пропитанному мëдом. Не сладость тростника, а мëда, так щипет и так сводит. Взяв обещания цветов, течëт поток речей, густой и золотистый, чтоб спрятать гибель, тяжкий труд и несвободу — то ложь и есть. И если расспросить природу о притворстве и нечестности такой, она смолчит, гудя немного. Жужжа. Додумай сам — придумай свой обман. Знать правду неположено. В ней смысла нет. Ведь даже пчëлы гибнут от инстинкта, когда инстинкт велит всем жить. Парадоксально. И по-простому сложно.       Ещё сложнее, когда кровь теперь как мëд. Как густоту перетерпеть между ушей — там пропасть, заполняемая роем. Не пчëл, а белых мух, что под ресницами танцуют. Зажмуриться. Не помогает, их лишь больше. Сворачивается кровь, темнея в венах. От того ль темнеет и в глазах? Темнеет не черно, а красновато. То точно кровь, она впиталась в вату, заменившую мозги. И не видать ни зги в омуте том сладком. Царапается мягко сахаринками язык.       Причмокивая и задевая носом, Минаками сам меняет кадр. Руки его гибко оплетают, на ноги и живот сползая. И снова вверх.       — П-прошу... Сильнее!..       Тамамори качнул тазом, шире разведя колени.       — Ты хочешь рук моих, мой рот?..       — Молчи!       — Прости, я не уверен.       — Не строй же дурака!       — Прости.       Остановился. Отстранился.       Тамамори выпучил глаза.       Полуулыбка.       Гнев.       — Уже попробовал меня?!       — Сперва тебя...       — ...А потом сливы! Ты хочешь вынудить меня сказать, чего мне хочется? Тогда скажу: распробуй.       Тамамори поджал губы, боясь продолжить. Внимательно смотрел в полуулыбку, как бы та не выгнулась в очередной вопрос. И выгнулась. Раскрылась.       — Хорошо.       Уста сомкнулись на головке.       Тамамори понял, что сильнее возбудился он от злости — на то и был расчëт. Не он писал сценарий, не он и режиссировал. Хорошо играл ли? Не слишком предсказуемо?       Хотел внести свои он коррективы. Но не сейчас, чуть позже... Пока рассказчик фильма — Минаками. Он справляется. Захватывает дух. Думал Тамамори, что не кончит, а теперь сдержать пытается себя. В подлокотники впивается до побеления костяшек.       Мягкие изнанки щëк, неизведанный рельеф чужого нëба, вакуум — пугающе и странно, а ещё... пронзительно приятно. Язык и член вместе напрягаются; вжимаются, сосказлизывая. Минаками открыл рот и выпустил — постепенно, медленно — а заострённый кончик языка прижал к уретре. Проникнуть он не мог, но настойчиво толкнулся. Тамамори ощутил давление всем телом. Толкнул в ответ. И снова член его исчез в горячем зеве. Внутри мокро, мокро... Не только от слюны. У Минаками губы мокрые, почти до носа. Он тяжело глотает. Забыл дышать — последовал болезненный, чуть судорожный вздох, раздулись ноздри. Тамамори это позабавило. Он схватил Минаками за голову, и двинуться не дал. Сам двинулся, но осторожно. От неожиданности тот замычал. И жаль его, и любопытно. Тамамори замер, а Минаками забрыкался, рефлекторно поджал челюсти.       Как ни старался правило, беззубость соблюсти, Тамамори хаос нравился — он его и учинил. Пусть не совсем осознанно. Но страх, как гнев, взыграли по-особенному. Не больно и не грубо получилось, однако резкий перепуг дал по ушам — обоим.       Тамамори Минаками отпустил и даже руки поднял.       — Прости, — промямлил он.       — Не больно? — Минаками уточнил.       Тамамори головой мотнул, отвечая одновременно и ему, и себе: "Нет, не больно. Нет, я не хотел!"       И тут его запястья рук взведëнных нежно, благосклонно обхватили.       — Тогда давай продолжим, как ты хочешь.       — Нет, я не хотел!       Минаками сам опустил себе на голову его ладони. Посмотрел серьёзно, пристально в лицо родное, очаровательно взволнованное, густо переполненное чувствами. И не отводя тот взгляд, смочил он губы и позволил Тамамори погрузиться в него снова. Только обнял ртом, а дальше ничего.       Тамамори ощутил в руках своих и голову чужую, и слабость собственную. Он приласкал прямые волосы, по щеке провëл, очертив художественно скулу.       — Я не могу! Давай не будем... так. Давай ты сам. Мне нравилось.       Минаками сглотнул только, и Тамамори лишь от этого сквозь зубы простонал. Как бы из жалости надавил на голову, мол: "Ладно, раз решил, что я хочу". И бëдрами качнул слегка. Уже болезненным всë стало. Минаками руки под него просунул, под ягодицы — сжал и на себя направил. Тамамори подскочил: одной рукой за воздух и в кулак, другой — за Минаками. Пригнул его затылок. Пустой рукой прикрыл он рот, обжëг дыханием. Теперь его черëд писать сценарий для податливого, согласного на всë актëра. Иначе занавес опустится в молчании. Впрочем, Тамамори всë равно, ведь он на грани. Неважно как — придëт цунами. Погладит пустой берег, либо сделает его пустым.       Тамамори торопливо, мелко затолкался, позабыв, что "не хотел". Обеими руками сжал голову послушную. Свою назад откинул.       Неправильно, жестоко... Обессиленно позволил голове качаться по инерции — своей и Минаками. Руки отпустил, раскинул. В них дрожь прошла, но не оргазм. К нему так близко; и так страшно приближаться — как к пропасти.       Рот Минаками вновь обрëл настойчивость и властность, засасывая с силой бесконечной. У Тамамори член страдал и млел, едва справляясь, переполненный и кровью, и импульсами в нервах. Как будто вот сейчас, сейчас... Так скоро... Прекратится, вырвется...       Всë тело изгибалось. Дышал и не дышал. Всë горячее, ближе, ближе...       Тамамори прошептал:       — Минаками...       Слогами нежными и тëплым воздухом обдало сухие губы.       Он кончил, простонав рывками и брыкаясь. Минаками ублажал его до самой мелкой дрожи, дожидаясь терпеливо долго. Тамамори чувствовал, что сам способен длить оргазм — что он не впышка, а как серия фейерверков. Стихает постепенно, но в изменëнном состоянии сознания и тела.       Когда открыл глаза, в руках была лишь слива. Фильм продолжался. Место слева пустовало. Он снова не пришëл.       Дождь, кино, а ряд посередине...       "Попробую тебя, а затем сливы".       Тамамори откусил до косточки. На вкус как поцелуй с греховным соком. И запах схож. Как странно.