Названая бабушка

      Жутко во мгле бесновались на ветках совы, глухо-пронзительно ухали — дрожь по спине прокатывалась. Янислав прислонился к стволу, тщетно силясь зажмуриться. Ноги, неверные, сильно подкашивались, сердце чуть не вываливалось из груди. Так он привык: обычно его пугались, от него прятались. Впору, казалось, теперь цепенеть ему.       Невыносима часом была действительность, что шаг не твёрд, мухоморы теряют свой цвет, истончаются, меркнут, как пряди его волос, — расползается под подошвой густо-стерильная белизна, разлетается в щепки его шаткий мир. Янислав остро бился о прутья кустов, мягко сжал в руке горицвет — тот цветок застилал ему пеплом ладонь.       Янислав лишь хотел растянуться под бликами звёздными и лежать, в темноту кромешную вглядываясь, пропускать её между пальцев. Как ни любил он солнышко, не было оно ласковым. Тьма ощущалась родною, гладя по волосам. Жгли этой ночью глаза ему едкие слёзы — то не вода, а угольная смола.       В тиши затаиться хотел Повелитель — пришёл не туда. Личная пропасть страдания вмиг отодвинулась. Нет страшней, выразительней глаз старухиных. Раскалённее нет и пламени от костра. А оно изумрудно стремилось, злобно к небу тянулось щупальцами. Лихо кожу снимала с замолкнувшей девы Яга — Яниславу внутренности все скручивало, так его воротило от вида сырого мяса. То не гром гремел, на поляну резко врываясь, то хруст хрупких костей безжалостно раздавался.       И крошилось-ломалось что-то внутри Повелителя, что хотелось отпрянуть, накрепко, начисто выскоблить тени видений, застывших в аспидном омуте. Баба-яга неистовствовала, расхаживала, к ложке большой дубовой губами притрагивалась, с наслаждением омерзительным нюхала пальцы.       — Что же стоишь, родимый? — щербато ощерилась. — Ходь-ка ты к бабушке, топай сюда!       Побледнел бы сильней Янислав, если бы только мог. Словно забытое в чаще дитя, захотел домой. Красно стекала из пасти старухи кровь, густо цедилась из грязной треснувшей кружки. Горестно стало враз Повелителю мухоморов, что не стерпеть, не выдержать силы чувства. Вид той карги в голове воскресил его собственный. С тем лишь отличием, что Янислав не безумствовал, как дикий зверь, тварь живую не тронул бы.       Так и сбежал бы позорно иль рухнул в беспамятство. «Не из людей я, и мне не пристало быть трусом», — твёрдо шагнул из тени, из тонкой, пронзительной грусти к дому старухи, что черпала ложкой суп.       Долго глядела в него Яга прищуренным глазом. Громко бурлило варево в огненных искрах. Тело безбожно ломило у Янислава, ужас противно покалывал чёрные нити, что длились под кожей, словно рвались из запястий. Душно и дымно было ему в безлунности, слишком беззвучно без безобразного птичьего окрика.       Криво тянула к щекам старуха корявые руки, больно давила, трепала его ладонями, уголь горячий рассыпчато смазывал скулы, а всё стоял и смотрел Янислав, и не вздрогнув, сердце своё неспокойное проклиная и презирая свою бессмертность и час рождения. Голову белую растрепав, улыбнулась карга насмешливо, и отчего-то во рту померещилась бездна бездонная. Хоть по плечо оказалась Яга Повелителю, слабым и жалким, ничтожным себе он увиделся, словно котёнок, жестоко побитый на улице.       — Что ж ты, внучок, шарахаешься от бабушки? Я приголублю тебя во мгле, отогрею, миленький.       Страшно так сделалось Яниславу, как прежде не было. Он и представить себе не мог такой силы паники. Как паутиной, оплесть пытались его руками, как трепыхающегося, бедного мотылька. Невмоготу тут было совсем Повелителю. Разве ж похож? Похож он на то отродье-то? Чем так кошмарен, чтобы родниться с чудовищем? Где так измазался, чтоб опуститься к ней?       Баба-яга костляво вцепилась в худое предплечье и потянула к застывшей, ветхой избушке. А Повелитель скривился, как раздираемый в муках, храбро и глупо намереваясь ей воспрепятствовать, резко рванул из крепкой старушечьей хватки.       Злобно карга осклабилась, отшатнувшись.       — Думаешь, ты другой, голубок нестреляный? Чистые ручки со мною марать сильно боязно? Так ты беги, оставайся для люда выродком, чай, так покажется лучше, чем с доброй бабушкой.       И так смотрела нахально и гадко, так губы растягивала, будто бы угли ворочала колко внутри Янислава. Вдруг ему в ноздри — запах пожара, а в уши — безжалостность, что треском рёбер, плоть жаляще рвущим, всё отдавалась в груди поперёк заполошных ударов. Сердце его, сердечко стучало снова и снова, когда он не мог, никак не сгорал в адском пламени. Маленький мальчик тогда не вернулся к маме. Маленький мальчик тогда никуда не вернулся.       Больно впивались ногти в его ладони. Мокро стекали слёзы, дрожал подбородок. Он не хотел, чтоб было ему так пусто. Он не хотел, чтоб где-нибудь пахло кровью. Но вдруг шагнул, как сникнув, к ужасной старухе, но окунулся в избушки дубовый запах.       Горько поила Яга Янислава отварами, щедро кормила вареньем, противным, ягодным. Волосы, мягкие, белые, гребнем чесала, остро и странно гладила по плечам. Там половицы скрипели и ставни стучали, пламя свечи трепетало в тени сгустившейся. Перед глазами всё закружилось у Янислава, он и не понял, что всё ещё сдавленно плакал, даже свалившись на лавку совсем без сознания.       Как он проснулся, не помнил, что было годами, глаза протерев, осознал: и себя не помнил. Слишком туманно, слабо ворочались мысли на кромке разума, слишком всплывал тот облик безумной колдуньи, что обхватил, обмерев, Янислав сам себя руками, чуть не вскричал от простого «Проснулся, внучек?»       Громко завыл, заныл то ли волк, то ли оборотень. Люто прохлада в тело вливалась безмолвной полночью (в мире минуло четверо скорых суток). Вышел он, Повелитель, мять буйны травы подошвами, зорко следил, как правит забор свой старуха — на кости цепляет славно начищенные черепушки.       Поломанные, больше ненужные людские каркасы звучно трещали-хрустели, как эхо, в памяти. Как ни старался, силился Повелитель, в рожу старухи вглядывался, перед глазами кровь всё текла потоками. И распрямилась, под нос прокряхтела «бабушка» не то о погоде, не то и о чём постороннем. Нагло тянула она к Яниславу ладони. Он бесконечно, трагично не мог себя вспомнить. Никак не сдавался, не слушался собственный разум.       — Место родное своё не забудь, — карга так скрипуче напутствовала. — Милость мою ты познаешь, оценишь, яхонтовый.       Лес всё шумел, проглатывал будто звук голоса. И не хотел, а, как гром, Янислав всё же слышал старую, что только губами, почти листьев шелестом, проговорила, как в сердце топор заталкивала, фальшиво-радушно:       — Теперь. Здесь. Твой. Дом.       А мухоморы знакомо змеились, алели за пятками. Мозг вяло вцеплялся в загадочное «теперь».