все звёзды до одной

На тринадцатые именины Алисент дарят стопку новых платьев и сетку для волос. – Это значит, что ты совсем скоро поедешь ко двору, – завистливо произносит Гвейн, стоя рядом с сестрой, брезгливо перетряхивающей лежащие на постели обновки. На одежду, снятую с больных серой хворью, и то смотрят иначе – не то с испугом, не то с печалью в глазах. – Это значит, что совсем скоро батюшка втолкнёт меня в объятия какого-нибудь богатого старика и мы с тобой более не увидимся. Хороша радость, а, братец? Гвейн закатывает глаза. Сестра, несравненно старше – всего на год – и мудрее, разумеется, лучше понимает сложившееся положение дел. Ей тринадцать, Гвейну – двенадцать, и прежде их не разлучали больше чем на день. Погодок с ржаво-каштановыми волосами можно было принять за близнецов, они и были ими – тонкие, будто колоски, невысокие и большеглазые, Алисент и Гвейн всегда держались друг друга, а нынче особенно: не миновал ещё срок траура по матери, умершей в родах, их пока ещё безымянный брат ворочается в колыбели и требует всеобщего внимания и ухода, а отец, вечно занятой отец со знаком десницы поверх дублета, с головой уходит в государственные дела и просит не беспокоить. Чёрное – к чёрному: они носят этот цвет, подобно тому, как это делают на Стене, в знак скорби, разделённой пополам. – Эге, плохо дело! – хохочет Гвейн. Алисент хмурится. Истинная леди, она не позволяет себе лишних эмоций на людях, даже на похоронах матушки не плакала – её лицо иногда кажется Гвейну каменно холодным, как у мраморных статуй или маски Неведомого в домовой септе: она создана не для любви, но для борьбы, для благостных трудов во имя процветания рода. Их отец не был рыцарем, скорее одним из бесчисленного племени придворных шаркунов, интриганчиков, не обделённых умом и хваткой – но он требовал от Гвейна тренироваться до седьмого пота, чтобы рано или поздно увидеть в нём своё продолжение. А Алисент была этим продолжением уже сейчас, и каким же надо быть дураком, чтобы этого не видеть. Рядом с братом она была собой, настоящей, такой, каким Гвейн и не надеялся стать, и какой она была рождена – столица заберёт в качестве платы за въезд её самость. Превратит в одну из десятков таких же девиц, лишённых благоразумия, умения держаться на людях, деловитости и практичности – всего, чем Гвейн так искренне восхищался в женщинах. Королевская Гавань уничтожит её прежнюю вне зависимости от того, хочет она этого или нет. Она это знает. – Дело действительно плохо,– ледяным тоном произносит сестра, осторожно, на манер своей камеристки складывая винного цвета наряд. – Мы оба прекрасно понимаем, что моё замужество противоречит нашим желаниям. Она вдруг поднимает на него глаза – их взгляды сталкиваются, и это резко, больно, непривычно. Смотрит на Гвейна затравленным зверем – те, злые на загнавших их охотников, тем не менее, осознают, что впереди только неминуемая гибель, и замирают в ужасе. – От нашей дружбы не останется и следа, когда я перееду в мужнин дом, - уточняет она. – Это можно изменить, – шепчет Гвейн, тянется к её руке и переплетает их пальцы. В голову приходит невозможное. – Алисент, хочешь, я тебя спасу? Отец будет в ужасе, но сделать ничего не сможет. – Нет, Гвейн, нет. Прекрати. Это не смешно. Гвейн, совсем ещё мальчик, вдруг обнимает её за талию и разворачивает к себе лицом. Проговаривает совершенно серьёзно: – Я вступлю в Королевскую гвардию. Не возьму себе жены, откажусь от наследства, сделаюсь твоим личным стражем… – Нет, – требует Алисент и отталкивает его ладони от себя. Она злится нечасто, и потому каждый миг её гнева на весь золота. Вот бы она ещё в довесок топнула ножкой, своей прелестной ножкой… Взять бы её на руки, вскочить с ней на доброго коня и сбежать, прихватив в довесок новорождённого брата, вдруг думает Гвейн, и от этих сладостных, греховных мыслей его тут же передёргивает. – Что-то не так? – спрашивает его сестра. – Нет, – качает головой Гвейн. – Я просто подумал о том, как ты будешь блистать там. Заведёшь подруг и поклонников, проклянёшь уют Староместа… Алисент цокает язычком. – Напрасно ты думаешь, что не присоединишься ко мне через пару лет. Гвейн удивлённо распахивает глаза. – Что мне делать в столице? – Учиться, заводить полезные знакомства, искать себе выгодную партию, – с раздражением в голосе принимается объясняет ему сестра, накручивая на палец рыжеватую прядь. – И потом, мне нужно будет подспорье. Кто сказал, что я не сомневаюсь в своих силах? – Ты справишься, – грустно улыбается Гвейн, и вера в этих словах – не пустой звук. *** В следующий раз они видятся уже на шестнадцатый день рождения Алисент – батюшка отправляет-таки его ко двору, и ему от этого никуда не деться. В бальной зале, заполненной танцующими, не протолкнуться. Гвейн пляшет то с мрачноватой Болтон, то с миловидной Тирелл, а то ведёт под руку кузину из Флорентов – раскрасневшийся и вспотевший, в какой-то момент он начинает плохо чувствовать ноги, выпутывается из объятий очередной партнёрши и идёт к стене, подпираемой особо стеснительным обитателями Красного Замка. Музыка и стук каблуков сливаются в неудобоваримую какофонию. Гвейн подставляет слуге кубок раз, другой – тот с похвальным усердием наполняет его вином, элем, какой-то настойкой с древесным привкусом: сладость и горечь. То и другое наполняло его сердце по очереди, когда он видел сестру заигрывающей с чьим-то оруженосцем: она расточала сдержанный смех и пение, как звонкие монеты, и это было неловко, неприятно, неправильно. За прошедшее время Алисент вытянулась и похорошела ещё сильнее: остатки детской полноты ушли в небытие, и из скорлупы, подобно драконьему детёнышу, вылупилась костлявая, скуластая, смешливая девушка, заплетающая волосы в сложные причёски. Она носит ту самую сеточку и чудесные платья с корсажами, приподнимающие спелую грудь. Жемчуг неплохо смотрится в её косах, на ключицах, в мочках ушей – Гвейну она видится водным духом древних, королевой любви и красоты, рождающейся из морской пены восхитительно обнажённой. Как можно на неё не смотреть… Как можно не смотреть на неё: подобно солнцу, она немилосердно ярка и притягательна, и даже если бы свет её лишал зрения, глаза Гвейна были бы устремлены только в сторону Алисент. Кажется, он действительно слепнет, потому как напрочь отказывается замечать сестру, пока она не заговаривает с ним. – Ты что же, совсем меня не слышишь? – возмущается она, и Гвейн изумлённо поворачивается в её сторону. – Я не видел тебя, – оправдывается он. – Не видел, как ты подошла. – Я стою рядом уже добрые десять минут. – Серьёзно? – Похоже, ты перебрал, – констатирует Алисент и отбирает у него кубок. Кивает подбородком в сторону центра залы. – Не окажешь мне честь? Пойдём, как раз началась та песня про медведя и деву. Песню, разумеется, заказал для них отец. Для Отто Хайтауэра вообще свойственно заказывать музыку, думает Гвейн в перерывах между танцевальными па. Отто может всё. Стать десницей. Выбрать младенца, когда речь зайдёт о выборе между ним и матерью – о, Гвейн не дурак, он прекрасно знает, какой дорогой ценой была выкуплена жизнь его младшего брата. Отнять у сына и наследника сестру, компаньонку, что была для него всего дороже. Воссоединить их, когда сочтёт нужным. Сохрани Боги державу от этого человека, просит Гвейн, подбрасывая сестру вверх в такт песне. – Как поживаешь? – спрашивает он, перекрикивая гомон пирующих и разлившуюся по помещению мелодию, когда Алисент приземляется на пол, тряхнув юбками. – Ты, говорят, сблизилась с правящей династией. Она фыркает. – Отец заставляет меня читать королю, когда ему совсем худо, – произносит сестра с отточием неудовольствия, – а его величество изволит называть меня Сейрой. Сейра, подумать только! – Принцесса-шлюха, – хмыкает Гвейн и усмехается. – Неужто он и вправду по ней скучает? – Он убеждён, что я – это она. – Алисент разъединяет их руки, а затем соединяет вновь, как того требует танец. – Отец что-то задумал. Что – не знаю. Иначе он не отправлял бы меня в спальню к Джейхейрису раз за разом. Гвейн напрягается – как во время тренировочной схватки, когда видит, что соперник готовится к атаке. – Не думаешь же ты, что он хочет сделать тебя его фавориткой? Или у него в перспективе кто-то ещё из драконов? – Деймон слишком буйный и меняет женщин как перчатки, к тому же леди Мисария пока не покинула этот мир, – задумчиво произносит Алисент. – Эймма ещё жива, и Визерис ей верен. – Седьмое пекло, – ругается Гвейн совершенно по-взрослому. – Ну неужто он не мог посвятить тебя в свои замыслы и найти уже тебе достойного жениха? Он вновь подбрасывает сестру вверх, и та смеётся – Гвейн может ощутить вкус её смеха на своём языке. – Были бы мы драконьими лордами, искать бы не пришлось. Я бы надела алое и вышла за тебя по обычаям Старой Валирии. – Как, должно быть, легко приходится Таргариенам – никаких брачных договоров и ненужных клятв. Брат и сестра растут вместе, зная, что однажды разделят ложе. Лютнисты и барабанщики прекращают терзать инструменты. Музыка угасает. Партнёры кланяются друг другу, некоторые из них расходятся в разные стороны, но Гвейн не спешит отпускать Алисент. Он хватает её под руку и ведёт к столу с разнообразными яствами, данью собранными со всех уголков королевства. – Напомни мне показать тебе, где тут обжаренные со специями крабы. Их прислали Селтигары, – щебечет та, хотя прекрасно знает, что сейчас брата интересует что угодно, только не закуски. Он обречён, с грустью признаёт Гвейн за столом, пригвоздив себя невидящим взглядом к пустой тарелке. Он был обречён задолго до первой минуты здесь, в утробно ревущем городе, где в бурую жижу, потребляемую бедняками, добавляют человечину, а кровь стоит дороже водицы – боги, старые или новые, существующие ныне или отжившие своё, сделали его Хайтауэром, которому всегда будет позволена близость к Алисент, но никогда – соприкосновение с ней. Никогда – потому что он сын десницы, а стало быть, должен жениться на той, на ком прикажут. Никогда – потому что и Алисент предназначена какому-нибудь лорду, быть может, куда более могущественному, чем владыка Староместа. Гвейн – ласточка, пожелавшая вознестись до ярчайшей небесной звезды, но рухнувшая с небес в пальце от губительного сияния. – Ты что же, не голоден? – интересуется Алисент, очевидно, заподозрев неладное. – Мне на живот давит кушак. Если наемся этих твоих крабов, будет давить ещё сильнее. Алисент прыскает. – Ну что, понял теперь, каково мне носить корсет? Гвейн закатывает глаза – Надень когда-нибудь броню, тогда поймёшь, что такое тяжесть. – Броню ты надеваешь только на тренировки, дорогой брат, да и то лишь важнейшие её части. А я ношу корсет постоянно. Иногда мне думается, что я даже сплю, не расшнуровав его, до того сильно он изменил моё тело. – Правда? – Правда. Как твоё – поедание вкусностей, которые ныне мешают тебе затянуть кушак. Они начинают хихикать в унисон, прикрывая друг другу рты ладонями, и Гвейн вдруг вспоминает, как беспощадна была сестра, когда детьми они плясали на потеху гостям дяди, приезжавшим угодничать пред его очами. Их, неуклюжих, похожих на маленьких пухленьких личинок, ставили в пару и заставляли танцевать в центре тесного людского круга – злая на отобравшую у неё куклу няньку сестра неизбежно наступала Гвейну на носки. В конце танца они были обязаны поклониться друг другу, и он видел облегчение в чужих глазах. Матушка аплодировала и привлекала их к себе, улыбаясь. В те дни, говоря уж совсем честно, всё было иначе – но они слишком быстро стали взрослыми, упустив драгоценное время, и ныне вынужденно делают вид, что всего этого не было. Алисент щёлкает пальцами. Сзади подходит паж – один из многих – и покорно наливает ей вина. – И мне, – требует Гвейн. Его пожелание тотчас исполняют. – Тебе что же, мало? – удивляется сестра. – Я не был пьян. – Что ж, – недоверчиво произносит Алисент, – сделаем вид, что я тебе поверила. Ты хочешь выпить со мной? – Я хочу выпить за тебя, – улыбается Гвейн и салютует ей кубком. Он скучал. *** На следующий день после бала ничего не меняется. На следующий вечер после бала меняется всё. В час совы Алисент запросто заявляется к Гвейну в покои с лукавой улыбкой на лице. Гвейн отрывается от чтения, удивлённо смотрит на неё, открывает рот, но сестра прикладывает палец к губам, и он не произносит ни слова. Алисент берёт его за руку и тащит за собой по длинным дворцовым коридорам – к балкону, соображает он на полпути, к самому дальнему от жилого крыла, но не понимает, зачем. Она распахивает двери, открывая взору Гвейна освещённую единственным, почти не заметным фонарём мраморную балюстраду. Идёт вперёд по прилипшей к стене плите, образующей пол. Гвейн послушно шагает вслед за сестрой, запрокидывает голову – и забывает, как дышать. Покров ночи оказывается прибит к небу тысячами и тысячами звёздных гвоздиков. Гвейн считает их глазами, выискивает контуры созвездий – округлость Фонаря Старицы, остроты Меча Зари, волны гривы Жеребца. А это – ах! – звезда Нимерии… – Нам бы сюда трубу с мирийскими стёклами из королевских покоев, – шепчет Алисент. – Тогда мы бы смогли взглянуть дальше. Увидеть больше. – Глаз Ледяного Дракона, – выдыхает Гвейн, отыскав на небе самую яркую звезду. – Да, – будто нехотя соглашается Алисент. Она тянется своей ладонью к его, Гвейна, руке – переплести замёрзшие пальцы, соединиться, поделиться вожделенным теплом. Гвейн принимает её милость, не давая себе права усомниться в правильности происходящего. Это честь – видеть то же, что видит Алисент Хайтауэр, жить под одним с ней небом, вдыхать тот же воздух, что дышит она. Гвейн подбирается к ней поближе. Запускает пальцы в её волосы, не выпуская из другой руки её ладонь. Наклоняется поближе к лицу сестры – и замирает на пустяковом расстоянии от него. Это импульсивно, этот жест продиктован чувствами и только ими – но Гвейн не может не рискнуть. – Гвейн, – молит Алисент, вдруг осознавая, что он хочет сделать, – нет, не надо. Гвейн подаётся вперёд и их губы встречаются. Он пытается притянуть Алисент поближе, но она тут же отталкивает его от себя. – Нет, – шипит она, – ничего ты не понимаешь! Точно пущенная умелым лучником стрела, Алисент вылетает с балкона. Гвейн бросается за ней – плевать, насколько шумно они ведут себя. Всё, что сейчас имеет значение – гнев Алисент, приязнь Алисент; Алисент, Алисент, Алисент… – Сестрица, – глухо зовёт её Гвейн. Та останавливается и поворачивается к нему лицом. – Мы могли позволять себе невинные шалости в Староместе, но никак не здесь. Что с нами будет, если нас поймают? И добавляет – странно спокойным тоном: – Сентиментальная сказочка кончилась. Спокойной ночи. – Алисент, нет! – уже в полный голос восклицает Гвейн, но она не хочет слышать и слушать. Двери её покоев захлопываются прямо перед его носом. Она действительно изменилась. *** Обстоятельства складываются не в их пользу, и они мирятся спустя неделю, зная, что либо они отныне и навсегда будут жить в мире, либо станут друг другу чужими – на жизнь Алисент совершают покушение, и они снова оказываются вдвоём против всего Вестероса вместе взятого. У дев не бывает дуэлей. У них нет кодекса чести, негласных запретов, собственного оружия. Но они всё еще способны изничтожать друг друга – ядом, недобрым словом, подлогом. У дев нет бывает дуэлей, но это не значит, что они не бьются насмерть. В этом Гвейн убеждается на собственном опыте. Это – их и только их одна на двоих проблема, замешанный на крови, рвоте и слезах хлипкий мир, думает он, вливая в Алисент целебные отвары и тинктуры и принимая из рук служанки полотенца, чтобы вытереть со лба сестры пот: она мучается уже несколько дней кряду – мейстер утверждает, что она в любом случае выживет, и, судя по всему, цели её убить даже не стояло, но даже в таких обстоятельствах на неё попросту больно смотреть. Спору нет, та, кто почуяла в ней соперницу, постаралась на славу, провернув испытанную временем комбинацию: малая доза яда в еду или напиток, и вот уже жертва сотрясается в корчах, исторгая из себя любую пищу, пока отравительница вовсю окучивает потенциального кавалера. Это не может быть мужчина, – ибо яд есть оружие женщин и глупцов, учил Гвейна отец; отец, который, как всегда, между детьми и делами государственной важности сделал выбор в пользу вторых и препоручил Алисент ему, учёным мужам да прислуге, – а стало быть, остаётся лишь гадать, на кого из нежных фрейлин следует грешить. – Я могу умереть, – хрипит Алисент, не веря в прогноз мейстера, после очередного приступа тошноты; бледная, осунувшаяся, она больше похожа на скелет, чем на девицу в расцвете сил, – тогда я умру молодой. Несправедливо. Мне страшно… Гвейн сжимает её покоящуюся под одеялом заметно истончившуюся руку. – Ты будешь жить. – Гвейн, – она жалобно смотрит на него, как тогда, в день, когда их разлучили, – Гвейн, ты должен знать, что я прощаю тебя. Таково их перемирие. Не так он всё это себе представлял. Он целует её в лоб. От неё пахнет болезнью, ущербом, увяданием – но не смертью. Гвейн ставит себе целью избавить больную от излишней тревожности: Алисент обязана знать, что безвременная кончина минует её стороной. – Почитать тебе? – спрашивает Гвейн, зная ответ заранее. Он отсылает из комнаты прислугу и выбирает из стопки книг на столе у окна труд мейстера Никола о далёких мирах и звёздах – звёздах, на которые она, тихо смеясь, зовёт его смотреть снова. Гвейн наивно счастлив: смех приближает момент полного выздоровления. Алисент не штормит – скоро яд выйдет из тела полностью, и тогда ей можно будет встать с постели: уж тогда она покажет покусившейся на её здоровье стерве – в конце концов, после такого можно позволить себе побыть подлой и мстительной. Закончив с парочкой глав, Гвейн переводит взгляд с пожелтевших от времени страниц на сестру. Та дремлет – и ей не нужно ложе из цветов, чтобы в эти секунды казаться красивее. Покидая спальню, Гвейн думает, что даже после той неудачи он обязан снова попытаться её поцеловать. *** Эймма Аррен мертва. Десница, как всегда, непобедим. Едва двор приходит в себя после похорон, а малышка Рейнира перестаёт реветь ночами и умолять, чтобы ей вернули мать, на короля сваливается новая обязанность – Малый Совет хочет, чтобы Визерис взял себе новую жену. Особенно настаивает на повторном браке его величества Отто Хайтауэр – но выбирайте с умом, выберите достойнейшую… Гвейн вдруг осознаёт, что старания отца не прошли даром. Если прежде отец хотел втолкнуть на редкость обаятельную дочь в объятия кого-то из Таргариенов всего лишь в качестве любовницы, то ныне он претендует на роль королевского тестя. Перспектива стать королевским гвардейцем более не пугает – куда больнее будет видеть детей Алисент, рождённых от законного мужа. Впрочем, Гвейн согласен и на большие муки, если ими он купил для себя возможность быть подле сестрицы каждый день и покрывать поцелуями если не её лицо, то хотя бы кожу ладоней. На предложение договориться с королём о зачислении Гвейна в число его личной стражи Отто отвечает смехом. – Кажется, вы не в себе, сын мой. Во-первых, в Королевской Гвардии пока нет вакантных мест. Во-вторых, вы мой наследник и гораздо нужнее Хайтауэрам, чем Таргариенам. В-третьих, если вы печётесь о благополучии семьи, то лучше порадуйтесь за вашу сестру – она обратила на себя внимание короля, и очень скоро вознесёт нас на новые вершины. Гвейну начинает казаться, что молодой, полноватый, но не утративший мужественности король специально обхаживает сестру на его глазах, хотя не знает, насколько умная и прекрасная Алисент близка с братом, и потому его намерения изначально не несут ничего дурного. Вот Визерис зачем-то рассказывает «своей леди» похабный анекдотец – Алисент улыбается и просит его величество не смущать её слух: монарх посрамлён, но очарован. Вот они прогуливаются по саду, и Алисент принимает из украшенных перстнями пальцев бутон розы, а затем за ненужностью роняет его на землю – Гвейн, до того следивший за ними из-за плохо подстриженного садовниками куста, выбирается на посыпанную мелкими камешками дорожку и топчет лепестки каблуком. Вот король мягко целует Алисент – а тебя она оттолкнула, напоминает Гвейну уязвлённое самолюбие. Что-то в Гвейне Хайтауэре безвозвратно ломается. Почему она не воспротивилась такой участи? Почему не дала им шанс? – Нам нужно всё закончить, – не приемлющим возражения тоном говорит осмелившаяся заявиться в его покои Алисент в ночь после официального празднования помолвки. – Я так и думал, – холодно произносит Гвейн. – И я, пожалуй, даже догадываюсь, почему ты это допустила. – Изволь, – почти приказывает ему Алисент – будущая королева. – Наш отец видит своё продолжение во мне. Но он ошибается. Это ты такая же, как он. Это ты стремишься только вперёд. Выше и выше. На лице Алисент багровым цветком расцветает стыд, стыд и непонимание. – Что в этом такого? – Ты не думаешь о других, – безразлично проговаривает Гвейн. – Зачем я тебе? Если ты хотела всего лишь поразвлечься, зачем тогда танцевала со мной, обещала выйти за меня… – Я ничего не обещала. – А если бы мы были Таргариенами? Алисент хмыкает. – Тогда и только тогда. – Тон её едва уловимо смягчается. – Мы рассуждали об этом, прекрасно зная, насколько эти фантазии далеко от реальности. Но, милый Гвейн, в нашей настоящей жизни я должна заботиться о том, чтобы устроиться самой и устроить вас с братом и отцом как можно лучше. Гвейн фыркает. – Откуда ты знаешь, как мне будет лучше? – Я прагматик. Ты – мечтатель. Мне дана способность лучше понимать суть вещей. Знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но Визерис неплохой человек. Мы будем счастливы вместе, я подарю ему детей и своё тело. А вот душа будет принадлежать лишь тебе, Гвейн Хайтауэр. – Ты хочешь, чтобы я не касался тебя? Она подходит ближе. – Ты – мой рыцарь. Я – твоя прекрасная дама. Мои дух и тело – две половины моей сути, но знатная леди редко отдаёт и то, и другое одному человеку. Ты согласен полностью владеть хотя бы душой? Она ахает, когда Гвейн одним плавным движением опускается на колени, разворачивает её ладони тыльной стороной вверх и мягко целует запястья. Если иного варианта нет, следует согласиться на меньшее. Только так можно будет сохранить хотя бы что-то в неизменности. Знаю, что ты сейчас чувствуешь, звучит колокольным звоном в его голове. Понимает ли она, на что он готов ради неё? – Клянусь верой и правдой служить миледи, – произносит он наконец то, что его сестра желает услышать. *** На свадьбе Алисент кажется счастливой. Счастлив и Гвейн – что-то от сестры пожизненно перешло в его распоряжение.