К10 — убит

      Таймкипер читает вслух книгу: «— А жизнь — это серьезно? — Да, Алиса, жизнь — это серьезно. Но не очень…»       И как обычно смеется. Круассан привыкла: Таймкипер — механическая птичка без клетки, залетающая в ее мастерскую через бреши во временном пространстве. Она поправляет свои золотые волосы, едва ощутимо пахнущие карамелью, и начинает ходить кругами.       — Все вопросы в мире — это вопросы времени. — Так Таймкипер показывает, что устала говорить об этом, но больше ей, невзирая на свои прихоти, ничего не оставалось. — Что если… — Таймкипер останавливается на месте. — На самом деле… ты знаешь меня лучше, чем я тебя? — Она начинает идти в обратную сторону.       Круассан слушает вполуха механическую трель и поэтому с легкостью бросается словами:       — Вряд ли.       — Видишь, как быстро тебе дался ответ! — Таймкипер хлопает в ладоши, и Круассан дергает плечом. — Мне скучно! Что ты делаешь?       Круассан набирает в легкие воздуха. Таймкипер всегда отбрасывает такие странные тени… Или у Круассан плывет перед глазами от количества прочитанных протоколов.       — Временные аномалии ты создаешь тоже потому, что тебе скучно? А разбираться потом нам.       — Не злись, — Таймкипер кладет руки на ее плечи и наклоняется к уху. — Могу помочь. — Она громким шепотом устанавливает свою цену.       — Чего? — Круассан резко оборачивается, сбрасывая чужие руки. Выбиваются заправленные за уши пряди волос.       — Шутка! — Таймкипер делает шаг назад и смеется, с долей апатичной грусти или даже долго тянущейся неудовлетворенности осознавая, что реакция Круассан позабавила ее не сильнее, чем рассмешил бы ответ на любое другое поддразнивание. Возможно, поцелуй взаправду справился бы с этой задачей лучше. Что если… стереть дальнейший кусочек памяти о происходящем, — справедливо ли это будет по отношению к себе самой? Круассан замечает промелькнувшую тень на лице Таймкипер и возвращается обратно к работе.       Дни Круассан проходили неспешно, оседая слоями пыли в памяти. Она не станет Таймкипер: можно верить судьбе или верить своим глазам. ***       И она не становится, — она становится чем-то иным. Что ты хочешь из нас? Тысячеокое тысячерукое божество?       Словно карманный мир, комната вмещала в себя их двоих и одновременно будто всю тяжесть мира. Круассан не удавалось расправить плечи. Клонило в сон.       Таймкипер смотрит сквозь Круассан — в те безмятежные времена, которые она прожила, и места, которые прошла.       — Не бойся отпустить меня, — говорит Таймкипер, но Круассан отвечает, что только нашла. И все показывается будто на свету.       Таймкипер кладет руку ей на грудь.       Круассан представляла только, как рука Таймкипер напрягается и метает копье в ее сердце. Это неплохая картина, но ладонь Тайкипер такая теплая.       — В другом времени мы встретимся с тобой через мгновение.       — Но… это буду не я.       — Нет, это все еще будем мы.       Круассан больше не знает, что говорить, не способная собрать клубок змей-мыслей в одно наливное яблоко.       Круассан бы хотела, чтобы скорость ее влюбленности была больше скорости света, — чтобы постоянно возвращаться в тот момент, когда она узнала ее, как бы горько ни было. Не слишком ли эгоистично это звучит? С другой стороны, со всей серьезностью было заявлено, что подражание — удел глупых. Не уготовано ли теперь ей, знающей свое будущее, постоянно стремиться его менять? Чтобы однажды не увидеть в зеркалах золотой горизонт событий вместо глаз и понять, что нет больше губ, к которым можно прикоснуться, ища забвения. Но любовь, в отличие от влюбленности, никогда не должна возвращаться в начальную точку, — она должна быть вечно линейной. Что делать, если твоя любовь — горизонт Коши?       Ее желанием было, чтобы голубое небо разверзлось пополам молнией, еле видимой глазу, призажмуренному от неожиданного испуга. Но здесь не было неба, — чем-то таким отпечатывалась в памяти Таймкипер, с тем самым вопросом, который бессознательно задаешь после, видя молнию на чистом майском небе, укрытом с горизонта, как берега обнимают озеро, черными тучами; или когда слышишь пение ночных птиц, ясное, глубокое и далекое, — как механический ее смех. Или как… Круассан смотрит и не верит в подлинность происходящего. Но ее беда также в том, что, смотря на нее, она ничем не может быть, кроме взгляда.       Звук щелчка ножниц беспощадно холоден и ядовит. ***       Круассан пахла железом, а Таймкипер — антикварной бумагой, и вместе их запахи становились похожи на забытую шкатулку воспоминаний.       — Тебе скучно?       — Мне все равно.       — А так? — Круассан отбрасывает ее вдовью фату назад и целует; обнимает ее так, чтобы не видно было лиц. — Я хорошо помню наш первый поцелуй, — медленно и тихо проговаривает она, будто поворачивая замок, — который, впрочем, ты от меня захотела скрыть. — Таймкипер наклоняет голову и закрывает глаза, не переставая слабо улыбаться.       — Теперь ты хорошо меня знаешь, — лукавит Таймкипер, — а я тебя, видимо, нет?       — Ты же сама сказала мне, что все время здесь, — она целует ее в лоб, так, как однажды Таймкипер целовала ее запачканную копотью кожу. — И мне нужно только захотеть, чтобы обрести над ним полную власть.       Шестеренки внутри Таймкипер звенят от смеха, — если бы ее сердце было бомбой, оно бы взорвалось. Но там пусто. Поэтому она цепляется за предыдущие версии себя. Теперь и сердце Круассан заржавело. Пора уходить им обеим. Это, однако, невозможно — и значения не имеет. То, что уже существует, никогда не перестанет существовать, — такова истина власти времени.

конец(?)