Влечение

      — Ты меня слушаешь? — как бы между делом бросает Дрим. Дэйв не отводит пустых глаз от дверей. Молчит.       — Нет.       — Хорошо. — Дрим поправляет ворот пальто. — Мне нравится, когда ты меня не слушаешь.       Он улыбается, но Дэйву это всë так же безразлично. Всего-то пару мгновений назад воздух пах лекарствами и чистящими средствами, а теперь всë вокруг воняет стрессом и горелым мясом. Они сидят на этих идиотских диванчиках ожидания, которые обычно ставят в больничных холлах. Никто не обращает на них внимания, пока мир вокруг кипит, переливается за борты кастрюли. Каждый свободный атом наэлектрезован до отказа, каждый новый человек в помещении провоцирует очередной выброс энергии. Само нахождение здесь создаëт такой мощный коктейль из всех самых приятных гормонов, что от возбуждения по спине стекает раскалëнный пот. Дрим в подсмотренном где-то жесте очень сильно сжимает рукой собственное колено, но ему это не помогает. Наверное, люди так делают в надежде, что боль их отрезвит, но он-то боли не чувствует. Закусывает губу. Глубоко вдыхает носом. В голову ударяют ещё и последствия большого пожара: жжëные волосы, пережаренная человечина, угарный газ и другие продукты сгорания современных стройматериалов. Мило. Крайне мило и совершенно отвратительно — именно так, как любит Дэйв. Медперсонал суетится, люди плачут и вопят в агонии. Прохладный свет ламп перебивает сине-красный припадок взволнованных скорых.       — Здесь столько жизни... — вслух полушепчет Дрим. Не сдерживает мысли в своей дрянной башке.       — Люди умирают, чувак.       — Это упрëк? — Дэйв наконец косится на него. Ни единая эмоция, кажется, не способна оставить следа на этом лице.       — Констатация факта. ***       Дриму не нужно спать, а вот вместилище Дэйва периодически пытается отключиться от голода или усталости. Дэйв ему, конечно, не позволяет, но выглядит эта борьба со слабостями смертной плоти крайне тревожно. Дрим снимает номер в мотеле, вынуждает это карикатурное чудовище поспать хотя бы часа три. Номер с одной кроватью, конечно же, но все делают вид, что это вполне естественное развитие событий. Мужик на ресепшене только странно на них косится, но это его проблемы. И вот Дрим лежит на краю кровати, смотрит в тонкий и острый профиль Дэйва. Даже спит он не по-человечески, выглядит как труп, который в славянских традициях положили в гроб и не закрыли крышкой, чтобы все могли с ним проститься. Дрим представляет, как берëт его на этой кровати. Сжимает тонкие бëдра, целует шею, вдыхает поглубже неестественный аромат его кожи. Гладит его, кусает его, каждой клеточкой организма холодеет от его пустых глаз и всей этой невыносимой и страшно гнетущей божественной ауры. Внутри всë трепещет от одной только мысли о том, чтобы как следует отлюбить целого бога. Дэйв резко распахивает глаза. Дрим понимает, что лежит слишком близко, едва ли не дышит ему в ухо.       — Знаешь, Зевс смог сам выносить двух детей — Афину и Диониса. Я уже молчу про какого-нибудь Локи с его детьми-монстрами, — говорит, видимо, чтобы разбавить обстановку. Ни на что он не намекает, конечно же.       — Их всех никогда не существовало.       — И что, значит, настоящие боги не способны полноценно создать жизнь? — Дэйв не меняется в лице. Смотрит в потолок.       — Что ты предлагаешь? Заделать тебе выводок каких-то отродий?       — Было бы мило. — Дэйв вдруг смеётся. Звук похож на скрипящую дверь.       — Нет. Это так не работает. Боги не так появляются.       — А как? — Дрим придвигается ещё чуток. Дэйв кладëт ладонь ему на лицо и давит, пытаясь отодвинуть от себя.       — Личное. Пространство. Придурок.       Дрим был бы не против и если бы Дэйв взял его на этой кровати. Может быть, он даже этого хотел бы. Хотел бы эти тëплые и шершавые ладони на своей талии, хотел бы тонкие пальцы где-нибудь поглубже. Хотел бы скулить под ним или скулить на нëм, дрожать от каждой скупой, но всë равно по определению божественной ласки. Дрим, как бы ни была сильна его безудержная фантазия, не способен представить Дэйва нежным, чутким или хотя бы страстным любовником. Скорее уж кем-то, с кем придëтся развлекать себя самостоятельно, но у Дрима как раз самостоятельности хоть отбавляй. Его, если честно, мало интересуют такие концепции, как взаимность и добровольность согласия, духовная близость, сексуальные ориентации или самые банальные предпочтения в сексе. Если он чего-то хочет — он рано или поздно это получает. С людьми как-то проще, их всегда можно продавить ментально или физически, но с богом такие фокусы не пройдут. И оттого даже интереснее. Как же низко придëтся пасть, чтобы это высокомерное бессмертное создание снизошло до осквернения храма и без того грешного тела? Дрим чувствует упирающийся в джинсы стояк, сглатывает вязкую слюну.       — Займись со мной сексом, Дэйв, — решает попробовать уже без намëков. На другой стороне кровати всë без изменений.       — Это ни на дюйм не приблизит тебя к твоей мечте о выводке отродий.       — Понимаю, — выдыхает Дрим.       — Тогда зачем?       — Чтобы удовлетворить мою потребность. — Дэйв наконец переводит взгляд с потолка.       — Какую?       — Сексуальную. — На мгновение повисает молчание.       — А откуда она у тебя взялась?       — Не знаю. — Дрим усмехается. — Ты мне нравишься.       — Почему?       — Ты... — Задумывается, подбирает слова. Дэйв не выглядит фанатом возвышенных речей о великой любви. Да и не тупой же он, понимает же, что нет у них никакой великой любви и быть не может. — Классный.       — Замолчи. Глупо выглядишь.       Дрим драматично вздыхает, якобы обиженно отворачивается от Дэйва. В тишине слышны только отдалëнный лай собак и чужое сопение. Кто-то так часто ломал нос, что его довольно легко узнать банально по громкости дыхания. А вот Зевса уговаривать бы не пришлось. Этот мужик перетрахал, кажется, всю Грецию. Локи тоже бы не пришлось, у него какой-то особенный пунктик на зоофилии и монстроëбстве. Дриму как назло достался совершенно неприспособленный к человеческой жизни и человеческой культуре божок. Ну и, к сожалению, не гиперсексуальный божок, что в сложившихся обстоятельствах кажется особенно трагичным. По крайней мере, Дриму стояк приносит только печаль из-за неудовлетворëнной потребности, а не реальный физический дискомфорт. Он садится на постели. Оборачивается на Дэйва, но тот довольно плохо делает вид, что спит. Он настолько глупый, неловкий и забавный, что Дрим решает на него не злиться. Заранее прощает ему абсолютно все недостатки: и упрямство, и твердолобость, и полное отсутствие понимания того, как строятся человеческие отношения. Последнее прощает легче всего — они же оба не люди. Вот и к чëрту этих людей. Они уж как-нибудь разберутся, что-нибудь только на двоих сообразят.       — Ладно. Я пойду тогда подрочу, — бросает Дрим и поднимается с кровати.       — Иди. Руки помыть не забудь. ***       Дриму не повезло родиться с телом, рассчитанным на вполне обычный для людей рацион питания. Иногда он размышляет о том, что быть хищником, наверное, довольно круто. Он как-то пробовал сырое мясо, но попытка вышла неудачной. Да, это всë весело в формате германских бутербродов с фаршем, японских суши с тонкими ломтиками вагю или французского тартара, но если говорить о чëм-то серьëзном и реальном, то ситуация довольно плачевная. Во-первых, человеческие зубы и челюсти не рассчитаны на питание сырым мясом — его очень тяжело рвать на куски, а из-за соков оно ещё и выскальзывает из пальцев, которые, не имея острых когтей, тоже к такому рациону не приспособлены. Во-вторых, пищеварительная система, привыкшая к продуктам, прошедшим тепловую обработку, с такой ношей справляется довольно неохотно, а чувство сытости включаться в игру и вовсе отказывается. В итоге сырое мясо оставляет после себя кучу грязи, усталость, тяжесть и неутолëнный голод. Но порой поиграть в хищника бывает даже весело. Главное только этим не увлекаться. Самое забавное, что, наверное, есть другого человека человек приспособлен чуточку лучше, чем какую-нибудь условную корову. Силы челюстей хватает для того, чтобы прокусить кожу и рвать относительно тонкие мышцы. Поедание целого трупа будет довольно долгим и противным занятием, но это вполне возможно при должном усердии. Дрим проверял. Ему было любопытно.       Если честно, поедание тел кажется Дриму более экономичным решением по сравнению с их захоронением. Никакой лишней траты места на гроб и надгробие, а в дополнение ещё и пара неплохих приëмов пищи для, например, нуждающихся. Да, наверное, это не очень безопасно, если человек умер от какой-то болезни, а ещё крайне спорно с этической точки зрения, но это проблемы людей, а не его проблемы. Его дело предложить. Лучше уж так, чем геноцид, разве нет? Дэйва такие насущные вопросы не волнуют. Трупы, голод, нехватка места, экология и остальные беды всего человечества не входят в его юрисдикцию. То, что предлагает он, можно отчасти считать решением всех проблем, но в истреблении разумной жизни на планете он всë-таки не заинтересован. Чем ему тогда заниматься, если все вымрут? Черепашек разводить? Ему это наскучит в первую же сотню лет. Дэйва привлекают более зрелищные формы досуга: взрывы заправок, автомобильные аварии, пожары в больницах, теракты. Локальные войны, конечно же, тоже привлекают, но туда он в основном на каникулы ездит. От любого пейзажа со временем устаëшь, а уж песок из трусов доставать и вовсе очень быстро надоедает. Дрим его прекрасно понимает. Откровенно и немного самонадеянно говоря, он понимает его лучше всех.       Что может быть круче, чем быть последователем божества, которое убило всю свою паству? Нет на свете ничего приятнее этого ощущения собственной уникальности и неоспоримой смертности. Так Дрим думает, пока избивает какого-то мужика из бара. Всë исключительно во имя Дэйва, естественно. Дрим осведомлëн о том, что, при прочих равных условиях, он значительно сильнее среднестатистического белого мужчины. А если уж учитывать его нечувствительность к боли и невероятную живучесть, то в целом редкое разумное создание с планеты Земля способно победить его в кулачном бою. Мужик, к своему несчастью, оказывается тем самым среднестатистическим белым мужчиной, так что шансов у него действительно никаких. Дрим выматывает его, пока не валит на щебëнку. Садится сверху, обхватывает лицо ладонями, бьëт затылком о камни, пока череп не трескается, словно скорлупка, и из него, смешиваясь с кровью, не начинает подтекать мозговая жидкость. Тогда Дрим смеётся. Смотрит в пустые глаза со зрачками разного размера, нежно поправляет чëлку, оставив на лбу длинную красную полосу. Знает, что Дэйву не нравятся жертвоприношения, но лучшего флирта всë равно придумать не может. Поднимает взгляд.       Дэйв похож на пугало с какого-нибудь кукурузного поля. Тонкий и длинный муляж человека в кожаной куртке и грязных джинсах, с тëмными волосами-соломой и матовыми глазами-пуговицами. До ужаса обаятельный ублюдок, в общем. Дрим улыбается ему настолько нежно, насколько способен. Выжимает из себя всю эту пародию на любовь, на любые светлые чувства. Сердце так и долбит о рëбра, адреналин так и циркулирует в крови, сознание всë такое же туманное и вязкое. У него приход, можно сказать. Химия в мозгу гораздо чаще и отчаяннее идëт по пизде, но Дрима это мало волнует. Он всë равно когда-нибудь умрëт. Пусть хотя бы умрëт счастливым. Или думая, что он счастлив. Или не думая обо всëм, что он сотворил с этим миром в целом и с собой в частности. Отсутствие мыслей — благо. Рефлексию придумали какие-то страдальцы. Жить нужно порывом, драйвом, потребностью. Этим поглощающим целую вселенную желанием обладать им одним. Одержимостью. Дрим неуклюже встаëт, отряхивается, выпрямляется. Подходит к Дэйву. Тот стоит, скрестив руки, смотрит на это некрасивое тело на щебëнке. Жертвоприношения ему не нравятся, ему нравится шоу. Смерть — необязательный пункт для того, чтобы обеспечить ему веселье. Но, когда кто-то умирает, обычно всë-таки веселее. Он не любит пафос в первую очередь, не любит поклонение себе. Смерть от банановой кожуры и парочка взрывов на фоне — вот его стиль.       — Привет, — чуть смущëнно мурлычет Дрим. Дэйв переводит на него взгляд. Если знать его достаточно долго, то даже на этом постном лице можно различить: «Ну и что ты такое сделал? Обосрался и горд собой?». Дрим хихикает. Они неприлично долго молчат и смотрят друг на друга. Возможно, Дэйв ждëт хоть каких-то оправданий, но их не будет. Да, обосрался. Да, горд собой. Проехали, дорогой, это уже устаревшие новости. — Я скучал.       — А я просил подарить мне Рафаэлло, а не трупешник.       — Ну, его тоже можно съесть, — спокойно замечает Дрим. Дэйв фыркает.       — Я пас. Предпочитаю, типа, не косплеить сирот из блокадного Ленинграда. Я рассказывал эту историю, кстати? В общем...       Дрим отключается от разговора. У них в отношениях принято периодически игнорировать весь бред, который вырывается из чужого рта. Дрим и сам прекрасно знает про каннибализм на войне, но всë равно спасибо, Дэйв, твои истории как всегда чрезвычайно полезны и невыносимо интересны. Не останавливайся, пожалуйста. Важно не столько смысловое наполнение его монологов, сколько сам акт коммуникации. Сам порыв потратить свою энергию на это очень одинокое и совершенно безмозглое существо, которое сейчас способно только кивать в перерывах между репликами. Дрима мутит. Отходняк, видимо. В отходняке всегда мало приятного. Дэйв продолжает беззаботно болтать. Что-то там про генерала Мороз, красную мясорубку, ахуенные усы Сталина. Дрим падает на колени. Дэйв замолкает. Смотрит на него сверху вниз. Отсутствие мыслей — благо. Рефлексию придумали какие-то страдальцы. Все когда-нибудь умрут, а после смерти всë это будет неважно. Солнце перестанет греть плечи, морской бриз уже не запутается в волосах. Никакой больше похлëбки из мяса аллигатора, которую подавали в кафешке дяди Лиама, никаких разговоров с милыми старушками из поселения для пенсионеров. Это мучительно — помнить абсолютно всë в своей жизни и не иметь возможности этого забыть. Вся память накладывается сама на себя, превращается в какой-то бесконечный психодел. Отсутствие потребности в сне звучит круто только на бумаге.       — Доброе утро.       — Я не спал, — хрипит Дрим.       — Естественно. Я удивился бы, если бы ты спал. Но как минимум одна маленькая кома на пару лет тебе бы не повредила. ***       Когда Дэйв внезапно врывается в общественный туалет в парке, Дрим натурально подпрыгивает. Он спокойно себе мыл руки и планировал провести этот день в гордом одиночестве, однако судьба-злодейка решила распорядиться иначе. После очень долгой паузы Дэйв спрашивает: «Что у тебя с лицом?». Дрим поднимает глаза к зеркалу. Вздыхает. «Мне грустно». Дэйв предлагает поехать и что-нибудь взорвать. Дрим нехотя соглашается. Глупо же отказываться, когда Дэйв вдруг сам решает куда-то пригласить. Надо было отказаться. Надо было послать Дэйва нахуй, забиться в одну из съëмных квартир и не выходить оттуда до момента, пока не встанет выбор: либо ты выходишь, либо ты сейчас сдохнешь. Дрим выезжает на обочину, глушит машину. Он не может её вести. Это небезопасно — он дорогу из-за слëз не видит. Рад был бы их смахнуть и как ни в чëм не бывало продолжить приключения, но их сплошной поток сознанию уже не подчиняется. Точнее, конечно, подчиняется, но мысли, которые вызывают слëзы, никуда уходить не хотят. Следовательно, от слëз ему тоже не избавиться. В салоне тишина. Дэйв в привычной манере абсолютно игнорирует реальность. Дрим смотрит в руль, дрожит, пытаясь удержать всë своë дерьмо при себе. Всхлипывает. Жалобно так, надрывно. Дэйв наконец обращает на него внимание.       — Что ты делаешь?       — Ничего, — через силу бросает Дрим.       — Почему тогда не едем?       — Я не хочу ехать, — голос низкий и сиплый.       — Зачем тогда согласился?       — Потому что... — диафрагма спазмирует. Сжимает рëбра, воздух застревает где-то внутри. — Я... т-тупой.       — Ну, печально для тебя, я полагаю.       Дрим поворачивает голову в его сторону, смотрит несколько секунд. Кивает. Да, дорогой, просто пиздецки печально. Ты как всегда прав. Дэйв, снова вспомнив какую-то идиотскую историю, хочет открыть чëртову пасть и продолжить знакомить мир с содержимым своего больного сознания, но Дрим этого не хочет. Сегодня он не хочет Дэйва. Он, если честно, вообще никого сегодня не хочет. Не зная, как ещё заставить его свалить, Дрим подаëтся вперëд, покрепче хватает за рубашку и целует. Забыв, видимо, что такие понятия, как неловкость и стыд, этому древнему чудовищу совершенно незнакомы. Поцелуй слишком горячий, солëный и мокрый, горчит на языке лëгким привкусом отчаяния. Дэйв ничего не предпринимает, только, видимо, ждëт, пока Дриму надоест драматизировать. Дриму надоедает. Он откидывается на спинку кресла, смотрит в потолок. Его всего трясëт. Он не хочет здесь находиться. Дрожащими руками отстëгивает ремень безопасности, выскакивает на улицу. Встаëт сгорбившись, закрывает лицо ладонями и сдавленно воет. Лес в отдалении шелестит деревьями, Дэйв совсем рядом хлопает дверью. Останавливается у капота.       — Что с тобой происходит? Ты никогда себя так не вëл.       — А что, таким не нравлюсь? — хотелось ехидно, а вышло как-то жалко. — Ну и вали тогда, блять! — Дэйв, не меняясь в лице, клонит голову к плечу. Ой, оно что, умеет думать? Редкое событие. — Ничего со мной не происходит.       — Почему тебе вдруг так грустно?       — Мне не грустно. — Дэйв приподнимает бровь.       — Ты сам сказал, что тебе грустно. Почему?       — Нет причин! Просто так! — Дрим облокачивается о машину, плавно сползает на гравий. У него голова кружится. Он уже не может стоять.       — Твоë поведение иррационально, чувак. И это я тебе говорю.       Дрим в ответ смеётся, но смех довольно быстро становится истерическим. Он не может сказать, почему ему грустно — ему стыдно облекать это в слова. Он вообще не имеет права грустить. Он знал, что всë будет именно так. Он получил всë, чего хотел, но проблема в том, что это всë ему было не нужно. И вот Дрим здесь. В моменте, когда в очередной раз запрещает себе быть несчастным из-за того, что сам с собой сотворил. Если ты несëшь за что-то ответственность, то не смеешь клясть судьбу в момент, когда получаешь этой ответственностью прямо по хребту. И за плохое, и за хорошее однажды приходится отвечать. Так какого чëрта ты тут истерику устраиваешь из-за этих «несправедливых» последствий, о наступлении которых ты и так знал в тот самый момент, когда принимал все решения? Идиот. Безмозглое создание. Одинокая и жалкая тварь, но кто в этом виноват? Всë же ради правого дела, а? Так заткнись, вытри сопли и иди займись этим делом. В общем, лучше Дриму не становится. Он обнимает себя руками, прижимается щекой к холодному металлу. Дэйв так и стоит у капота. Думает. У него очень тупое лицо, когда он думает. У него в целом лицо тупое, поэтому он Дриму и нравится. Самый очаровательно тупой бог во всëм пантеоне.       — Тебе на меня плевать, Дэйв, — говорит дрожащим голосом. — Разве что, тебе весело на мою истерику посмотреть.       — Признаюсь, это и вправду довольно увлекательно.       — Круто. — Дрим показывает большой палец. — Рад, что смог тебя развлечь. — Он зажмуривается, захлëбывается почти беззвучными рыданиями. Дэйв носком ботинка копается в гравии.       — Ты всегда теперь таким будешь?       — Нет. Это пройдëт, — доносится слабо. — Я просто... ну... устал. Наверное.       — От чего?       — Да так. — Дрим вытирает глаза рукавом. — От того, каким тупым и бесполезным я родился.       — Я бы тоже от этого устал. ***       — Ты никогда не думал о том, чтобы быть кем-то другим? — Дрим сюрпает из трубочки ядовито-зелëный слаш, купленный на заправке. Должно быть яблоко, но на вкус чистые нефтепродукты.       — Нет. В любой истории я — это всегда я, как бы смертные меня ни называли. Мной быть классно.       — Не сомневаюсь. — Дрим усмехается. — И завидую.       — Твой косплей Иисуса — полный кринж, чувак.       — Да. Но он же забавный, нет? — Дэйв пожимает плечами. Дрим вздыхает. — Ну, по крайней мере, я знаю, в чëм моя проблема. Просто не хочу её решать. Люди всегда ищут себе отговорки, чтобы не решать свои проблемы, а я хотя бы честен перед собой и другими.       — И что тебе даëт эта честность?       — Чувство превосходства над людьми. — Дэйв фыркает, хрустит острыми Читос. — Да-да. Мне очень мало нужно для счастья.       — А ты счастлив?       — Сегодня — не очень, но завтра будет новый день, — с наигранным воодушевлением отвечает Дрим.       — А после ещё один, ещё один, ещё один. И в конце ты сдохнешь, всю свою жизнь протащившись на «не очень».       — Я думал, ты Бог Войны, а не психотерапии, — нейтрально замечает Дрим. Дэйв косится на него почти с отвращением. Он не верит в психотерапию, конечно же. У него все вопросы требуют ответов на языке насилия, но почему-то не сегодня. Дрим хихикает. — Я не хочу решать проблемы — это проблема, которую я не хочу решать.       — И чего ты тогда хочешь?       — Я хочу, чтобы всë это закончилось. — Он прокручивает трубочку в остатках слаша. Лëд с характерным звуком скребëт по пластику. — Ядерная война была бы милой, не находишь?       — Не нахожу.       — Почему? — удивляется Дрим. И теперь он косится на Дэйва, у которого весь рот красный из-за Читос. Едва сдерживает смех, отворачивается. — Люди из-за ядерной войны не вымрут. Кто-нибудь останется, начнут всë заново.       — Я уже это видел. Не люблю пересматривать сериалы, особенно, когда мы так близки к эре Звëздных Войн. Я хочу космические сражения и лазерные бластеры, а не всю эту скучную срань, когда им опять придëтся учиться добывать огонь.       — Ты фанат Звëздных Войн? — Дрим ставит стакан в подстаканник. — И какие твои любимые части?       — Мне нравятся приквелы. Там сражения более зрелищные.       — А, ну да. Глупый вопрос. — Дэйв комкает пачку Читос. — А ещё там Энакин всех юнлингов вырезал.       — Да-а-а! Именно!       — Он твой любимый джедай? — Дэйв хмурит брови.       — Нет! К чëрту этого космического Гитлера! Оби-Ван — реальный чел. Он на себе весь джедайский Орден тащит. Ты вообще видел его драки? Йода там просто рядом стоит, пока Оби-Ван всех мочит. Он самый крутой джедай! ***       У ночного радио особенная атмосфера. Ещё более особенная атмосфера у ведущих ночного радио, которым платят только за то, чтобы они хоть что-то говорили до самого утра. Дэйв — идеальный кандидат для такой работы, а его длинная божественная жизнь, полная кучи всяких приключений — идеальный материал для долгих-долгих историй, которые он более-менее выразительно бубнит в перерывах между музыкальными композициями. Вычислить его было несложно, но довольно удивительно. Почему-то ночное радио кажется последним местом, где будет работать целый Бог Войны, но Дэйв вообще любит разрушать поп-культурные стереотипы. Люди привыкли присуждать всяким абстрактным понятиям ярлыки чего-то плохого или хорошего, хотя по факту ни в катастрофах, ни в апокалипсисах, ни в самой войне нет ничего по-настоящему плохого. Люди заперты в своих субъективных мирках и узких зонах приемлемого дискомфорта, пока и катастрофам, и апокалипсисам, и войне на них абсолютно насрать. Злодеем для человека может быть только другой человек, а всë остальное спокойно существовало до него и будет существовать после него.       Дрим заходит в здание, никем незамеченный бредëт по узким коридорам. В такое время здесь только спящий охранник и самозабвенно бубнящий Дэйв. Перед входом горит оранжевая табличка «В эфире». Дрим прислушивается, улавливает лишь приглушëнную музыку. Дëргает ручку, сталкивается с всë таким же пресным лицом Дэйва. Умытый, расчëсанный, в полосатой рубашке. И вправду похож на радиоведущего, но редкий радиоведущий позволит себе так злобно иронизировать и постоянно делать самые точные параллели между всякими историческими событиями и современными политическими событиями. Дрим без интереса осматривает местную аппаратуру. Цокает. Устаревшая лет на десять минимум, но это и неудивительно. Маленький городок, маленькое радио, слишком скандальный для такого места радиоведущий. Дрим дëргает, вырывает всякие некрасиво торчащие провода. Машина за машиной замолкают, мигающие лампочки гаснут. Дэйв молчит, наблюдает за актом вандализма и решает не вмешиваться. А какое ему дело до этого радио? Он так развлекает себя, тешит своë неуëмное божественное эго. Закроется одна дверь — откроется другая. У него очень простая и понятная философия. В его субъективном мире не существует физических вещей, которые действительно принадлежали бы ему и при этом имели бы хоть какое-то значение. Даже это измученное голодом тело десятки лет назад «взято в долг» у какого-то неудачника, которому уже никогда этот долг не вернут.       — Ты вообще представляешь, сколько стоит эта аппаратура?       — А ты? — ехидно бросает Дрим. Дэйв складывает руки на столе.       — Это вычтут у меня из зарплаты.       — А тебе правда нужна эта зарплата? — невозмутимо продолжает Дрим. Дэйв не отвечает. — Ну ладно, не дуйся, я могу за всë заплатить.       — Заплати.       — У меня есть идея получше! Закрой глаза. — Дэйв смотрит на него, как на самого последнего идиота. — Ка-а-ак хо-о-очешь. Тебе лишь бы сюрприз испортить. — Дрим водит руками, изображает из себя уличного фокусника. Воздух идëт рябью, пространство пронизывает энергия, кожу покалывает. Щелчок пальцев — вся аппаратура выглядит так, будто только что сошла с конвейера. — Та-дам! Магия! — Дэйв закатывает глаза.       — Это не магия.       — А что это? — Дрим кокетливо облокачивается на стол. — Хотя, знаешь, не отвечай. Расскажешь об этом на нашем свидании.       — Свидании?       — Да-а-а. — Дрим всë также кокетливо хлопает ресницами. — Отказы не принимаются. Дэйв, тебя всë равно никто не слушает. Никто не узнает, что ты отлучился на пару часов выпить пару бокалов со своим старым знакомым.       — А кто сказал, что я хочу с ним куда-то отлучаться?       — Не вредничай, — почти на ухо отвечает Дрим. Дэйва это не трогает. Остаëтся только план Б. Дрим осторожно снимает с него очки, складывает их. — Держи их в руке.       — Зачем?       — Не хочу, чтобы ты бурчал на меня ещё и из-за сломанных очков. — Дэйв, наверное, хочет задать ещё какой-нибудь очень логичный вопрос, но Дрим резко отодвигает стул, нагибается и закидывает это недоразумение к себе на плечо. Дэйв издаëт только возмущëнное «ХЭ?». Дрим смеётся. Легонько шлëпает его по заднице. — Пошли, Дэйв, у нас всего-то пара часиков, чтобы хорошо провести время. Не сопротивляйся своей судьбе. ***       В мире, где политика стала новой религией, быть журналистом порой также опасно, как и быть проповедником божьего слова на территории чужого бога. Париж очарователен в январе. Прохладно, но температура никогда не опускается ниже нуля. Без снега город выглядит голым, слегка пустынным и невыносимо угрюмым. Дэйв говорит, что в этом январе в Париже будет по-настоящему жарко. Он сидит за столом, листает ленту Твиттера. Исламское государство, конечно же, уже второй год становится самыми горячими новостями. Наверное, Люк бы расстроился, если бы узнал, что победить один только Талибан для спасения мира во всëм мире окажется недостаточно. Хорошо, что он никогда не узнает. Дрим жарит яичницу, отыгрывает свою роль хорошего парня для Дэйва, который, вероятно, не в курсе, что они вообще встречаются. За окном узкие парижские улочки и тонкие ветви деревьев. Забавно, но на редакцию сатирического журнала Шарли Эбдо уже совершались нападения. Например, в одиннадцатом году их подожгли коктейлем Молотова. Милые европейские журналисты понятия не имеют, с чем они связываются, так неприкрыто бросая вызов диким и свирепым людям востока. На этот раз Дрим надеется на что-то поинтереснее коктейля Молотова. Он ставит перед Дэйвом яичницу, просит убрать телефон. Тот в ответ очень недовольно вздыхает и ест совершенно без аппетита. Ну да, конечно, биологические потребности же не имеют никакого значения перед лицом политики.       — А ты чувствуешь боль? — так вот совсем невзначай спрашивает Дрим. Дэйв кивает. Дрим покрепче сжимает вилку, втыкает в лежащую на столе ладонь. Секунда общего молчания. — И как?       — Неприятно.       — У тебя... Занятная реакция. — Дрим вытаскивает вилку. По столу растекается кровавая лужа. Дэйв как ни в чëм не бывало продолжает ковырять яичницу. — Если ты всë ещё пытаешься прикидываться человеком, то тебе стоит поработать над этим моментом.       — А что не так?       — Не очень реалистичная реакция. — Дрим тянется за рулоном бумажных полотенец. — Люди так себя не ведут.       — А как ведут?       — Ну, зависит от человека. — Полотенца из белых очень быстро становятся бордовыми.       — Может, я просто такой человек?       — Эм. — Дрим смеётся. — Какой? Ебанутый?       — А ты, типа, дохуя человековед?       — Да. — Выкидывает полотенца в мусорку. — Ешь яичницу, а то остынет.       Днëм они гуляют по городу. Проходят мимо Лувра; в толпе туристов смотрят на Триумфальную арку, запертую в дорожном кольце; несколько раз без восторгов косятся на Эйфелеву башню. Садятся отдохнуть в кафешке недалеко от Нотр-Дама. Честно говоря, Дрима мало интересуют местные красоты, а Дэйву на них и вовсе поебать. Он снова лезет в Твиттер, пока Дрим заказывает себе латте и круассаны с малиной. Атмосфера в городе спокойная: ленивая, немного сонная. Все медленно пробуждаются после Нового Года, до сих пор пытаясь примириться с тем, что в двенадцатом конца света так и не случилось. В двухтысячном тоже обещали конец света. Наверное, конец света обещают уже столько же раз, сколько людей повесилось из-за экономического кризиса седьмого года. Вот это действительно был конец света, а всë остальное — так, детский лепет. Дрим подсовывает Дэйву круассан. Дэйв смотрит вопросительно. «Трëхразовое питание, чудик. Хотя бы сделай вид, что тебя реально беспокоит голод». Дэйв ест как голодная псина. Запихивает в рот, почти не жуëт, проглатывает. Закашливается, без спросу запивает чужим латте и снова утыкается в Твиттер. Дрим вздыхает, откидывается на спинку плетëнного стула. Мдам. И вот с этим вот приходится работать. И вот этого вот ему приходится любить.       Через несколько дней после этого, утром седьмого января, Шарли Эбдо в своëм Твиттере публикуют карикатуру Аль-Багдади, лидера Исламского государства. Через несколько минут после этого Саид и Шериф Куаши, вооружëнные автоматами, пистолетами-пулемëтами, гранатомëтом и помповым дробовиком к чëртовой матери расстреливают редакцию Шарли Эбдо, находящуюся на улице Николя Аппера. Дрим с Дэйвом сидят в кафе чуть дальше по улице. Они всë слышат. Весь Париж, наверное, всë слышит. Официантка визжит от ужаса. Дэйв наконец откладывает телефон, растягивает губы в пародии на улыбку. Дрим крайне умиротворëнно ест лимонный чизкейк. Разнеженный город мгновенно пробуждается, встаëт на дыбы. Европейцы и американцы имеют тенденцию очень быстро забывать про реальность войны, когда она разворачивается не на их территории. Для них она становится громким заголовком, очередным срачем в Твиттере или аргументом в политических дебатах за пост президента. Становится ненавистью к беженцам, которые просто пытаются найти своë место под солнцем; слепым презрением к чужой культуре и религии. Превращается в «они забирают нашу работу», «мусорят на наших улицах», «насилуют наших дочерей». В «они чужие и они опасны». От таких речей можно ненароком подумать, что к «своим» они относится сильно лучше, чем к этим «чужим». Не относятся, не волнуйтесь. Дрим откладывает ложку. По застывшему в ужасе городу эхом разносится вой жандармских сирен. ***       — Видишь ту звезду? Она взорвалась тысячу лет назад.       — Круто. — Дрим поднимает голову, смотрит в указанном направлении. Жмëтся поближе к Дэйву. Тот в ответ смотрит как будто бы с осуждением.       — Это труп звезды, чувак.       — Её призрак, — поправляет благоговеющим тоном. — Её наследие.       — Как же у тебя башка на этой теме повëрнута... Невероятно.       Дрим в ответ хихикает. Кладëт голову обратно на костлявое плечо, накидывает плед ещё и на Дэйва. Не сказать, что они способны так легко замëрзнуть, но ради романтики можно притвориться слабыми смертными людьми. Дрим закрывает глаза. Он так чертовски хочет спать. Не физически, но на каком-то, блять, метафизическом уровне его конкретно так рубит. Дрим чмокает Дэйва в шею. Ржавчина, грязь, ландыши. От него не пахнет человеком. От него даже живым существом не пахнет. Он — огромный и неуклюжий металлический зверь, застрявший в болоте и поросший кустами диких цветов. Дядя Лиам говорил, что, если крокодил цапнет тебя за ногу, то проще эту ногу отпилить и ускакать на одной, чем пытаться отвоевать её у крокодила и сдохнуть в процессе. Малыш Клэй смеялся. Он вообще всегда смеялся. Он был немного дурачком. Он до сих пор дурачок. Они с дядей Лиамом не кровные родственники, разумеется. Просто все малые в районе так к нему обращались. Да и его кафе называется «Кафе дяди Лиама». Дядя Лиам, примерно половину жизни потративший на убийство и готовку самых разных рептилий, был в ужасе, когда шестнадцатилетний Клэй смог голыми руками разжать пасть крокодила. Клэй смеялся, асфальт вокруг был залит его кровью. Все подумали, что он умрëт. Он не умер. Не в этот день, по крайней мере.       Мясо крокодилов и аллигаторов похоже на курицу с рыбно-болотным привкусом. Мясо змей и ящериц тоже примерно такое. Маме не нравилось отстирывать вещи от крови, что вполне понятно. Вскоре Клэй сам научился это делать. Маме не нравилось ходить в магазин — Клэй ходил. Маме не нравилось готовить — Клэй готовил. Маме не нравился Клэй... Да. Неприятно. Но тоже вполне понятно. Дрим вздыхает, снова поднимает глаза к звëздам. Целый небосвод трупов. Холодных, навсегда замолчавших. От них ничего не осталось, кроме этого сияния, преодолевшего миллиарды световых лет, чтобы всякие романтичные парочки сидели на крышах и обещали подарить друг другу целую вселенную. Космическое кладбище звучит уже не так мило, правда? Хотя Дрим был бы не против, если бы ему подарили кладбище. Своë собственное таскать как-то надоело. Сияние — призрак звезды; светлое воспоминание о ней. Огонëк зажигалки в бесконечной ночи. Запах костра, шëпот листьев, хор лягушек. Дэйв грубый. Людское желание быть вежливым и никого не обидеть ему совершенно чуждо. Он называет вещи своими именами. Идиота назовëт идиотом. Ложь назовëт ложью. Бесполезно врать богу и бесполезно ждать от него нежности. Дрим и не ждëт нежности. Ни от кого и никогда уже не ждëт. Возможно, он хочет, чтобы его схватили за волосы. Возможно, хочет, чтобы кто-то взял нож, воткнул в его чешуйчатую шкуру, надрезал его от головы и до самого хвоста, а потом резкими рывками сорвал скальп. Открыл позвоночник и это склизкое, бледно-розовое мясо. Залез внутрь. Разобрал на части, на составляющие, превратил в мозаику. Оставил лишь светлое воспоминание на космическом кладбище.       — Что тебе снится, Дэйв? — хрипло шепчет Дрим. Дэйв задумывается. — Тебе же должно что-то сниться. Это естественный биологический процесс.       — Мне снятся воспоминания этого тела. То, чем жил этот неудачник, пока его жизнь не была благословлена моим появлением.       — Понимаю. — Дрим приобнимает Дэйва. Твëрдый, острый. Натянутая на кости кожа. Сама по себе холодная, почти гниющая. Та адская печь, которая греет Дэйва изнутри, явно не биологического происхождения. Неудачник давно мëртв, его сны — конвульсия агонизирующего сознания. — Мне тоже это снится. Воспоминания тела, в смысле. И неудачника. ***       До сих пор пахнет дымом. Вся кожа, кажется, впитала этот запах. Гарь осела на волосах, пылью забилась в лëгкие. Дрим снимает одежду, встаëт под душ. Жаль, простой водой смыть следы собственных грехов невозможно. И святая их тоже не смоет. Смоет только солëная, только цунами, возникшее из-за случайного сдвига тектонических плит. Смоет только кислотный дождь, медленно пожирающий угрюмые лица ангелов на кладбище. Дрим выкашливает из себя всë чëрное, оно воронкой сбегает в канализацию. Люди умирают. Прямо сейчас и каждую следующую секунду. Даже, ещё живя, они уже умирают. В смерти в огне нет ничего гуманного, но сама по себе смерть довольно гуманна. Боль пройдëт, страдания закончатся, призрачное сияние останется греть ещё пару лет. Просить о большем нет никакого смысла. Умолять, клясть судьбу и всемогущих богов. Дэйв, вот, совсем не всемогущий. Да, бессмертный; да, пришедший не из мира сего, но настолько же ограниченный в восприятии и ресурсах, как и все простые смертные. Он живой, пусть от него и не пахнет живым, пусть он и таскает на себе костюм из тщедушного трупа. Он существует в другой плоскости, в другом измерении, но он существует, мыслит, творит. Разумное создание, пришелец из далëкой-далëкой галактики. Дрим трëт кожу, пока та не краснеет. Вода стучит по металлу, а воспалëнный мозг продолжает слышать людской вой и треск пламени.       Дрим выходит из душа голым. Одежда — это для людей. Животные одежду не носят. Ни хладнокровные крокодилы, ни все остальные хищники. Люди придумали надевать свитера на своих собачек, но Дэйв на Дрима свитер никогда не наденет, даже если с собакой у него больше общего, чем с человеком. У самого Дэйва больше общего с космическим ужасом из произведений Лавкрафта, чем с абсолютно любым существом на планете Земля. Дрим весь в шрамах. Почти каждый дюйм его кожи запятнан каким-то грехом. Особенно чешутся ожоги. Дрим ненавидит огонь вообще-то. Огонь этому телу навевает неприятные воспоминания. Дэйв привычно копается в телефоне, на мгновение поднимает взгляд. Пустые глаза плавно движутся от лица и до самых ступней. Так оценивают породистых бычков перед корридой. Интереса вызвать не удаëтся, но Дрим и не собирался. Больше у него нет мечт о выводке отродий. Будучи мëртвым, детей воспитать всë равно не получится, а оставлять их в одиночестве в этом отвратительном мире как минимум безответственно. Клэй не собирается идти по стопам матери. Он лучше утопит своих детей, придушит их, сожрëт их, чем заставит по-настоящему страдать. Большая белая медведица убивает голодающих медвежат. Этот акт называется милосердием.       Дрим ложится на кровать, смотрит в потолок. Дэйв так и сидит за столом. Гипнос — греческое воплощение сна, отец Морфея, бога сновидений, и брат Танатоса, воплощения смерти. Ещё греки считали, что у сна и смерти довольно много общего. Дрим закрывает глаза. Гипносу он неподвластен, они и коснуться друг друга не способны, но Танатос, вот он — протяни руку, и сможешь дотянуться. Его ласки горячи, словно погасшая звезда, и настолько же холодны. Афина и Арес — два воплощения войны. Справедливой, идейной войны и той, бесконечной и кровавой, в которой нет даже капли смысла. Дэйв — в равной степени и Афина, и Арес. Возвышенный и бренный, жестокий и милосердный, умиротворëнный и свирепый. Он кровь и пыль, он сталь клинка. Он вой сирен и крик толпы, свинец в нежном мясе. Он не хищник, в нëм нет ничего хищного, один голый расчëт. Война — изобретение разумных существ. Животным война чужда, животные способны лишь на убийство. Они не умеют смотреть в будущее, будущего для них не существует. Вся жизнь — один день. Вся жизнь Дрима — один невыносимо долгий день. Гипнос бросил его страдать, проиграл в карты Танатосу. Дрим распахивает глаза. Дэйв стоит над ним. Потолочная лампа рисует над головой православный нимб, все цвета мира приглушаются яичной темперой. Это всë того не стоит, но судьба очень зла: большая часть твоих желаний осуществится лишь тогда, когда они будут уже не нужны.       Дэйв не его бог. Дрим никогда по-настоящему не хотел войны, он хотел лишь смерти. Он вцепился человечеству в ногу и не собирался её отпускать. Смерть и война — симбионты, вполне способные жить по отдельности. Порой их цели совпадают, но чаще всë-таки не очень. Дэйв ложится рядом. Молча. Его присутствие ощущается лишь гнетущей божественной аурой. Люди умирают. Человеческая смерть провоцирует выброс энергии, заставляет идти рябью весь метафизический уровень мироздания. Аура людей подвижная, яркая, колючая. Аура Дэйва — застойная река. Грязный цветущий оазис, населëнный древними демонами. Дрим переворачивается на бок, сгибает ноги и подкладывает руку под голову. Смотрит на Дэйва. Дэйв смотрит на него. Что, чëрт возьми, они нашли друг в друге? Что этому инопланетному чудовищу нужно от этого чудовища вполне земного? Чего вообще хотят разумные существа? Что ими движет? Какая сила заставляет их так упрямо идти вперëд? Уж точно не любовь. Животные и боги не умеют любить. Они все живут порывом, драйвом, потребностью. У них больше общего, чем хотелось бы признавать. В них нет ничего человеческого. Им не снятся сны.