Дыхание

      Мучительной волной боль проливается по телу, пульсирует в жилах застоявшейся кровью и отдаёт в виски, будто голову медленно сжимают средневековым орудием пыток. Болит буквально везде – и бедный мозг никак не может сфокусироваться на чём-то одном, предпочитая на первый план всë-таки вывести боль головную.       Логинов щурится, но не от света, а от его отсутствия: вокруг кромешно темно и пахнет сыростью вперемешку с чем-то терпким, травянистым. Он роняет голову ближе к плечу, обводя языком высохшие губы, и пытается рассмотреть хоть что-нибудь вокруг себя, дабы понять, где вообще находится. Руки не слушаются, ноги и подавно: всё тело будто придавили огромной тяжестью и отрезали от сообщения с разумом, оставив только ощущение где-то ноющей, а где-то безумной острой боли. Он сглатывает, осознав вдруг ещё одно подкатившее ощущение: ощущение паники от собственной беспомощности. Дышать в мгновение становится тяжело – приходится жадно глотать воздух, будто выброшенная на берег рыба, чтобы насытить лёгкие кислородом, который резко словно бы стал жгучим и колючим. Настолько, что в конечном итоге Лëва закашливается и давится собственный слюной с ярким солоноватым привкусом металла.       Рядом что-то движется: будто отделяется от стены, выходит из кромешного мрака каменного угла пещеры и приближается. Да, теперь до Лëвы наконец дошло, что он вновь в пещере – сырые тёмные стены, поблескивающие от природных конденсатов, кривыми выступами очерчиваются слабым-слабым тусклым светом откуда-то сверху. Луна, наверное, светит между камней. Но сейчас до неё нет дела: он вновь хочет повернуть голову – единственное, что осталось для него послушным, — чтобы понять, кто рядом с ним, но на сей раз у него не выходит. Руку вытянуть не выходит тоже: останавливает резкая боль в совсем недавно выбитом плече, и, буквально сразу, — прохлада чужой кожи на шее. Чьи-то пальцы пробираются дальше, ближе к затылку, помогая приподнять голову, пока к губам не шибко аккуратно приставляют спасительную воду. Превозмогая боль, Лëва вцепляется в запястье своего неизвестного спасителя и большими глотками с жадностью раненого зверя осушает сосуд. — Спасибо, — хрипит он, всё ещё пытаясь всмотреться в почти кромешную тьму, когда его голова всё тем же неаккуратным движением оказывается в исходном положении; но ему достаточно только провести ослабшими пальцами от грубой ткани рукава куртки к более мягкой, кутающей ладонь, чтобы понять наконец, чьи это руки, и издать болезненный смешок, — Поиздеваться пришёл или опять не спится? — Одно другому не мешает, — Максим хмыкает, умудряется примоститься рядом, не вырывая свою ладонь из хватки лëвиных пальцев. А тот, будто слепой, продолжает в непроглядном мраке перед собственными глазами водить самыми подушечками по коже, пробираться под перчатку и очерчивать кругами костяшки. — Что было? — неожиданно хрипит он вновь и пугается собственного искаженного голоса, отражающегося от немых стен, — Ни черта не помню... — Ты, видимо, возомнил себя птицей, — вкрадчивым, привычно пугающим глубоким шёпотом отвечает Макс, — Но полёт оказался недолгим.       Ещё бы – упасть с такой высоты прямо на камни. Если б не этот громила в форме, которому повезло ещё меньше и который по воле случайности оказался для Лëвы спасительной «соломой», то не собрали бы они его и по косточкам, осталось бы одно мокрое место. А так ему, можно сказать, повезло: ребята не просто вытащили его, но сумели спасти ему жизнь. Хотя это тоже было пока не совсем ясно, учитывая, в каком состоянии он находился. — А где остальные? — снова хрипловатым шепотом спрашивает Лëва, пережав чужие холодные пальцы, постепенно осознавая собственную лихорадку тоже. — Спят. — А ты их сторожишь? — Лëва едва различимо улыбается, наконец-то сумев разглядеть в этом жалком лучике бледного лунного света отблески чужих ярких глаз. — На запах крови могут сбежаться звери, так что да, — неизменно вкрадчиво отвечает Макс с ироничным полусмешком, — Даже просто лëжа здесь, ты доставляешь всем кучу проблем. — Но ты всё равно позволил им меня сюда притащить, — в голосе Лëвы слышатся проблески точно такой же привычной иронии, однако потом он снова болезненно кашляет, и лицо его искажается, губы поджимаются, — Мм.. Может быть, всë-таки оно того не стоило?       Максим и сам знал, что не стоило. Знал это, когда они с парнями поднимали разбитого товарища на наспех сделанных девчонками носилках. Знал это, когда серьёзная и невозмутимая Люся, осматривая парня, перебивала вывшую рядом Катю. Знал это, когда в воздухе повисло по-странному и приятное, и одновременно болезненное «он не дышит». Макс ждал этого. Хотел, возможно, с самого начала. Но чем больше времени они проводили в лесу, тем трезвее становилось его понимание: Лев тоже нужен им. Нужен, быть может, даже чуточку больше, чем любой другой член их «стаи» – но он, конечно, никогда не сказал бы этого вслух. — Пульса тоже нет, — Люся одëрнула руки от чужого тела, поднимая голову. Даша предпочла не смотреть, Катя – не говорить, чтобы не сорваться на новый приступ рыдания. Матвей с Тимуром стояли растерянные, не знающие, за что хвататься и куда податься, как помочь, Шура схватилась за голову – Макс же сжал кулаки. На размышления оставались какие-то жалкие секунды, и внятно послушать себя сейчас не представлялось возможным. — Отойди! — скомандовал он вдруг, наспех стащив свою шапку и отбросив её куда-то в сторону, слитным движением расстегнул куртку и упал на колени рядом с точно так же сидящей Люсей, зашарил рукой по неподвижной груди Льва. — Что ты хочешь?.. Максим, он мёртв.       Но Максим её не слушал – он не привык слушать никого, кроме самого себя. Поэтому за сильными, но плавными толчками собственных ладоней на чужой груди он уже не слышал ни неразборчивых лепетаний Кати с Дашей, ни неоднозначных возгласов парней – вся эта суета вокруг только мешала, раздражала, выводила его из себя. — Да у него рёбра переломаны! Ты только хуже сделаешь, — Люся, отшатнувшаяся от обезумевшего товарища, теперь пыталась достучаться до него издали, — Максим! Остановись! — По-твоему лучше просто оставить его здесь? — стальной тон парня был непробиваемым; под всеобщий кипиш в течение нескольких минут он едва не пропустил момент, когда удалось ощутить слабый пульс, — Сердце бьётся. — Бьётся!! Значит он жив! — Хватит орать, — огрызнулся на Катю Макс, напоследок ещё раз пересчитав пальцами чужие рёбра, — Лучше помоги мне. Когда скажу, вдохнешь ему в лëгкие воздух. — Что?..       Максим хмыкнул. Да уж, вот тебе и герои, вот тебе и сострадание, вот тебе и боль – а как же слащавые сопли этих двух голубков и обжимания при любой возможности? Или полуживое тело уже не настолько привлекательно? — Какие же вы все жалкие, — бросил Макс, в очередной раз даванув на грудину Лёве и скрючился над ним, пережимая пальцами нос.       После первого выдоха пришлось сплюнуть чужую кровь, вытереть с неподвижного лица, размыкая пальцами безжизненные губы пошире – благо, рядом уже никто не орал, не мельтешил и не указывал, что и как делать или не делать. Счёт шёл на секунды: и впервые, наверное, за всю свою недолгую жизнь Макс с упоением ждал эти секунды не до последнего вздоха человека, а до нового, глубокого и шумного.       Максим моргнул, когда хватка на его пальцах стала ощутимо сильнее. Понял, что задумался и слишком долго молчал, оставив полубессознательного Лëву без ответа. — А ты что, решил вот так умереть? Как размазанная по асфальту камазом бездомная шавка, скуля и дрыгаясь? — Да какая разница, — Лева выдыхал с шумом: было слышно, что ему тяжело даётся каждый глоток воздуха, — Я человека убил. Убил же? Он умер? — Умер, — Макс подавил нервозный вздох и подсел заметно ближе, так, чтобы Лёве не приходилось вытягивать к нему руку, — И что с того? — Ну вот, — Лев усмехнулся, прикрыл глаза, — К прежней жизни мы всё равно уже не вернёмся. Рано или поздно все там будем.       Максима злили такие речи. Злило и одновременно завораживало то, с каким спокойствием Лёва балансировал по этой тонкой, призрачной грани между Жизнью и Смертью – сам он не демонстрировал страха, но его тело отчаянно искало попытку ухватиться за жизнь любым способом: глубоким вдохом, резким движением пальцев, непроизвольной судорогой мышц. — Больно? — совсем тихим шёпотом спрашивает Макс, опустив ладонь на часто вздымающуюся от напугано-жадного дыхания грудную клетку, темнеющую от огромного кровоподтёка под кожей: его глаза уже успели привыкнуть к мраку достаточно, чтобы видеть эту картину. — А сам как думаешь? — Лёва шипит в ответ, но не потому, что прикосновение вызывает боль, а наоборот – оно непривычно лёгкое и почти неосязаемое, — Не хочешь закончить мои страдания пулей в лоб? Сейчас было бы самое время, кх... Уммх.. — он опять цепляется пальцами за руку Максима, сжимает перчатку, лихорадочно пытаясь нащупать шероховатость костяшек. — Трусливый лев, — с открытой насмешкой отвечает на такие заявления Макс, позволяя таки стянуть со своей ладони защитную ткань. Лёва хрипит в таком же смешке, но замирает, когда темнота перед глазами становится будто бы ещё более непроглядной.       Приходится часто моргать, боясь, что, быть может, это он просто всё-таки ослеп от сильного удара головой – но холодный отблеск глаз Макса он бы ни с чем не спутал, ровно как и ощущение его ладони. Макс заводит её повыше, очерчивает больное плечо; Лёва сразу щурится и тихо стонет от боли, а после вновь хрипит, пытаясь выговорить явно что-то не из приятных слов, но почти сразу притихает, смиренно прикрыв глаза, когда осторожные, неумело-ласковые поглаживания прохладных пальцев ложатся ему на щеку.       Ловит контрастно тёплое дыхание губами, и собственное почти что успокаивается – зато ощутимо ускоряется пульс. Максим про себя думает, что это даже хорошо, Лёва же ничего не думает, на крайний случай готовый списать весь происходящий абсурд на свой болезненный бред. Однако же чужие губы касаются его губ мучительно медленно и совершенно точно реально. Поцелуй выходит нарочито спокойным, будто бы всё так и должно быть – поэтому Лёва не успевает ни испугаться, ни возмутиться, ни сделать что-либо другое. Только поймать себя на мысли о том, что это всяко лучше, чем корчиться от боли. Поэтому он делает над собой усилие и поднимает руку, в темноте на ощупь отыскав чужую макушку, хватаясь за Максима и его присутствие, как за спасительный трос. — Ты будешь страдать вместе со мной, — шепчет Макс ему в губы, теперь уже более ощутимо проводя по щеке. — Другого я и не ожидал, — сипло усмехается Лëва, непослушными пальцами сжимая его волосы крепче.