Чувствую тебя...

В бункере для выживших тихо. Кажется, даже военные стараются не поднимать лишний шум, давая возможность людям ощутить себя в безопасности. Перекличку отменяют. А люди, уставшие от постоянного напряжения, радуются простому тихому вечеру. Дети спят, взрослые читают книги или играют в карты. Разговоры все оставляют на день. Нынче тишина дорогого стоит. И только в одном укромном уголочке кому-то не спится и не сидится тихо. Парень беспокойно ворочается на железной койке, жалобно скрипя пружинами. Безмолвие пугает его. Тревога не позволяет сомкнуть тяжёлые веки. Юнцу чудится, что тихо потому, что какой-то гад сожрал всех людей, и он теперь один в этом страшном месте, никогда не внушавшим ощущение безопасности. — Пит. Опять ты залез в тёмный угол. Просил же оставаться у меня. Вспыхивает тусклый свет. Пит невольно жмурится, а потом усиленно моргает. Перед ним стоит высокий мужчина в военной форме и с маленьким фонариком в руке. — Вы снова нарушили моё личное пространство, сержант Тирпанякун, — недовольно бурчит юнец, вызывая на губах мужчины кривую усмешку. — Я заметил, — хмыкает он. — И весьма вовремя. Ты уж определись. Хочешь, чтобы не было людей. Но при этом трясёшься осиновым листиком, когда желание исполняется. Чего же всё-таки хочешь? Тишины или обычной жизни? Вопрос ребром. С одной стороны, парень мечтает о месте, где не будет постоянного животного страха, пропитывающего каждую клетку. Месте, где он найдёт покой, и единственный источник звука, который посмеет отвлечь от размышлений — морской бриз, тёплый и ненавязчивый. Но с другой стороны, Пит… боится одиночества. Все его грёзы о светлом будущем имеют маленькую приписку:

«Под боком копошится неугомонный вояка, готовый всегда вытащить из дебрей собственного эгоизма. А неподалеку живут по-прежнему ненавистные жалкие людишки. Живые и здоровые. Но жутко раздражающие. Но здоровые!!!»

Видимо, мысли очень ярко отражаются на лице, потому что сержант смешливо качает головой, протягивая юнцу руку: — Радуйся, пиздёныш! Часть твоих наивных желаний исполняется прямо сейчас. Имеется вояка, имеется эгоизм. А остальное приложится. Идёт? — Пит хмуро смотрит на широко ухмыляющегося Тирпанякуна, отстранённо отмечая поистине ангельское терпение, а затем сжимает ладонь, позволяя сдёрнуть себя с кровати и обнять. — Лучше? Юнец пожимает плечами: — Безопаснее. Мужчина тихо смеётся: — Упрямец! *** Эти перья опасны для всех. От нанесённых ими ран не спасает ни ускоренная регенерация монстров, ни бессмертие неочеловека, ни прикладывание подорожника людишками. Печально. Пит наблюдает за ним с безразличием, граничащим с отвращением. В прошлом — изворотливый вояка Тирпанякун, не боящийся прострелить башку обращающемуся в гада соседу, ныне — особенный заражённый Вегас, использующий своё смертоносное крылышко только в безвыходных случаях.

Милый, почему тебя до сих пор не порвали?

— Неопиздёныш так и не научился скрывать мыслишки? Пит презрительно фыркает: — Я искал тебя, потому что думал, что ты будешь полезен для борьбы с мутировавшими монстрами. Но ошибся. Ты бесполезен. И как человек. И как монстр, — парень цепляет на лицо мерзкую улыбку, заставившую мужчину поморщиться. Он не знает, как улыбаться по-другому. Учится по случайно найденным журналам. Как назло, выбирает самые неподходящие. Но удивительно попадающие в кон. Перья противно звякают по полу, когда Вегас медленно подходит к Питу. Он обходит вокруг него, рукой ведя по широко расправленным плечам, и, становясь лицом к лицу, смахивает пылинки с чёрного пальто. — Хм. Ты прав, Пит. Но… я точно буду полезен для тебя. — И чем же? — насмешливо выгибает бровь неочеловек. Пит чувствует, как сильные пальцы обхватывают горло, сжимая и поднимая тело в воздух. Он мог бы одним ударом выбить из наглого гада дух, но… ему становятся… любопытны дальнейшие действия. Тем более, крылышко уж больно угрожающе целится в сердце. И хотя Пит знает, что переродится, прямо сейчас умирать он не намерен. Всё ж такое познавательное! Холодная стенка кажется Питу пугающе мягкой. Чуть нажми, и она раскрошится к чертям. Но Вегас находит баланс силы и жёсткости, поэтому пока что всё цело. — Так чем же ты можешь быть для меня полезен? — повторно интересуется парень, глядя в сияющие голубым глаза монстра. — Расскажу тебе легенду о мальчишке, который хотел одиночества и боялся его, как огня. И о простом вояке, когда-то научившим юнца жить! Пит хочет убедить Вегаса в тщетности и бездарности этой затеи. Уже собирается нанести сокрушительный удар по бестолковой голове. Но… Губы Вегаса скользят лёгкими касаниями по подбородку, очерчивают кончиками контуры сжатых уст Пита и шепчут на ухо: — И научу жить снова! Звучит так непоколебимо, что неочеловек застывает, очарованный дерзостью. Ему… забавна слепая уверенность монстра. Ему… интересно узнать, о чём тот толкует? А поэтому Пит приоткрывает рот, отвечая на мягкий поцелуй. *** — Сержант Тирпанякун, а Вы почему не берёте мои угощения? — юнец обиженно дуется, пододвигая к мужчине невесть откуда взявшиеся мясные консервы. — Ешьте! Вам силы нужны! — Чтобы в очередной раз спасти одного искателя приключений на свою пятую точку? — сержант сегодня ворчливый, так как Пит опять облажался. — Выходишь на свет божий, а потом бежишь в тень с криками ужаса. Договорились же: наружу высовываться только со мной! — Всего лишь хотел раздобыть нормальной еды! — Ценой своей жизни! — чеканит сержант Тирпанякун, пряча кулаки под стол. Он не хочет ссориться с Питом. — Пит. Будет ли мне нужна еда, если с тобой что-то случится? Какой толк от твоей жертвы? *** Пит слышит, как рвётся на куски одежда. Крыло проходится по ткани молниеносно, едва касаясь острыми краями обнажённых клочков кожи. Парень чувствует себя странно. Всё происходящее кажется аморально неправильным. Но губы Вегаса, вырисовывающие узоры на раскрытой груди, приятно тянущая нервы боль от острых зубов, клеймящих кровавыми укусами, жар тела, прижатого к нему так тесно, что между ними разгораются искры, и холодное лезвие крыла, впившееся в рёбра. Это так знакомо. Это так… необходимо, что неочеловек задыхается, обнимая ногами талию и привлекая мужчину ближе. — Что ты чувствуешь, Пит? — рычит существо, крепче стискивая скользкие от пота бёдра. — Ничего…? — неуверенно. — Ты же знаешь, я не испытываю эмоций, — Вегас усмехается. — Твоё сердце говорит обратное, — только сейчас Пит осознаёт, что оглушён стуком собственного сердца. А потом… боль пронзает его всего, когда самое длинное перо тягуче проникает под кожу, неумолимо приближаясь к бьющемуся в смертельной муке сердцу. Кровь течёт по обнажённым телам, звонко капая на пол, омывает руку, держащую талию, и крыло, распахнутое над ними подобно занавесу. — Боль. Вот, что включает всё человеческое, — монстр говорит это, вздыхая пропахший железом воздух вместе с неочеловеком. — То, что делает нас живыми. Вместо крыла — рука, изящная и тёплая. Гладит по щеке, пачкая кровью. Берёт руку Пита и прижимает к груди, заставляя ощущать такой же оборванный ритм. — Что ты чувствуешь, Пит? *** — Пит, ты должен бежать! — сержант тяжело ранен. И заражён. Вылазка, из которой вернётся только один. — Давно? — спрашивает юнец, равнодушно следя за постепенно затягивающейся дырой на груди. — Симптомы проявились четыре дня назад. Тебе легче от этой информации? — слабо смеётся сержант Тирпанякун. Земля сотрясается от топота сотни громадных ног. — Пиздёныш, уноси ноги, прошу! — Только если ответите на последний вопрос…, — мужчина смеряет юнца удивлённо-гневным взглядом, кивая: — Валяй! Пит набирает в грудь побольше воздуха. И выпаливает: — Как Вас зовут? Слышит смех, искренне-грустный: — Меня зовут Вегас. Рад знакомству, пиздёныш! И отвечает, прямо глядя в глаза: — Ты в ответе за меня, Вегас. Будь любезен, исполни долг. И наша ночь — пункт номер один. *** Иногда обещания и желания исполняются не так, как задумано. Апокалипсис — не лучшее время для романтики. Точнее, она есть — жестокая, с привкусом крови и боли. Пит вмазан в стену. Буквально всем телом подпирает её. Содрогается от отголосков острой боли и нежных поцелуев, гуляющих по плечам, рисующих метки на шее и терзающих иссушённые губы, делясь спасительной влагой. Меж ног мокро. Меж ягодиц жарко. Длинные пальцы проникают с хлюпающими звуками, массируя непривыкшие к постороннему вторжению мышцы. Растягивают, толкаются вглубь и задевают что-то внутри, заставляя ошеломлённо вскрикнуть Пит не хочет больше ждать. Он хочет ощутить внутри себя то, что горячим сгустком пульсирует на оголённой коже. — Давай, Вегас, — Пит просит, и голос звучит жалостливо. Потому что вместе со страстными, полными дьявольской похоти, прикосновениями, укусами, удушающими поцелуями, в голове вспыхивают нежные, бережные поглаживания по голове, любящие поцелуи в уголок губ, и голос, наполненный трепетом: — Терпение, пиздёныш. Слово солдата — нерушимо. Долго… Пит не намерен ждать ни секунды. Он изворачивается в объятиях, желая видеть каждый дрогнувший мускул на любимом лице. Приподнимается, держась за мощные плечи. И направляет головку члена в себя, жадно обхватывая её краешками трепещущей от нетерпения дырочки. Неспешно опускается, сохраняя ровное дыхание и любуясь лихорадочным блеском глаз монстра, дорвавшегося до желанной добычи. Не считает нужным дать им обоим выдохнуть. Слишком уж приятно ощущение наполненности. А поэтому сразу начинает двигаться, наращивая постепенно темп. Вегас держит крепко, не даёт соскользнуть. Судорожно дышит в рот парня, подмахивая бёдрами навстречу. Целует отчаянно, обласкивает безупречное тело с таким пылким вниманием, будто пытается запомнить каждый изгиб, каждую родинку, каждую затягивающуюся рану, нанесённую собственным лезвием. Пит извивается в его руках, реагирует на ласки музыкальными стонами и еле слышным: — Сильнее, Вегас! — и сам насаживается на член сильными толчками, подстёгивая окончательно отпустить себя. И Вегас слушается, внимает голодному зову, принимаясь яростно врезаться в полыхающее нутро, меткими ударами долбя по простате. Снова чёрные перья захватывают Пита в мучительный плен. Ранят, пропитываются кровью и новой, сильнейшей вспышкой боли и удовольствия, что вливаются воедино, заставляя оживать воспоминания о робкой любви, нежности, расколе истерзанных страхом душ. Перед глазами неочеловека всё окрашивается в яркие цвета, переливающиеся и объединяющиеся в неописуемую палитру эмоций, таких разных, таких ужасных, таких… восхитительных. *** — Так что же? Со мной/без меня? Выбирай! — сержант смеётся, взмахивая рукой сверху вниз. Юнец закатывает глаза на придурковатые выходки мужчины. Молча берёт за руку и целует в щёку, говоря: — Вы ведь знаете ответ, сержант Тирпанякун. Тот лишь громче хихикает, переплетая пальцы и открывая тайный выход из бункера. *** Толчки становятся плавными, неторопливыми. Крылышко медленно уползает под кожу, оставляя тёплые пальцы на плечах парня. Вегас утыкается лицом в грудь Пита, вылизывая мягкими мазками напряжённые соски. А Пит зарывается носом в отросшие смоляные пряди, теряясь в густом, древесном аромате, отдающим сладковатой ноткой опавшей листвы. Осень. Осень, в которой Пит никогда не будет один. Она никогда не закончится. Будет раздражать яркими красками чувств, но навсегда останется рядом. Парень крепче обнимает мужчину. Вминается со всей нечеловеческой нуждой и просяще прогибается в спине, раскрывая шею и снова насаживаясь до упора. Наслаждение захлёстывает их одной мощной волной, опрокидывая за край. И в этой бездонной, бескрайней, душащей толще раздаётся тихий, но такой желанный ответ; — Чувствую тебя, Вегас. В каждой моей мысли. В каждом звуке одиночества...

Я не боюсь одиночества Я боюсь остаться без тебя навеки Ты живёшь во мне, как моя душа Согревая каждое моё мгновенье..