переговоры с провокатором

Разумовский сходил с ума. Нет, для Олега не было сюрпризом, что его дорогой друг поехал по фазе еще очень-очень давно. Возможно, именно из-за полного признания этого психопата как вполне себе полноценной – просто немного с особенностями – личности, они все еще не поубивали друг друга. Не считая некоторых инцидентов, к которым, к счастью или к сожалению, ни Сергей, ни психопат как часть его личности, почти не имели никакого отношения. И Олег прекрасно чувствовал, когда Серого, который до этого послушно не прикасался к колюще-режущему и даже не смотрел в сторону внушительного арсенала огнестрела, нельзя было оставлять один на один с любым предметом, которым чисто теоретически можно было убить. То есть вообще нельзя было оставлять без присмотра. Это были моменты, когда черти в омуте требовали угнанных кораблей, рома и скинуть кого-нибудь за борт. Обычно за бортом оказывались здравый смысл и терпение. Терпение Разумовского действительно подходило к концу после относительно длинного периода затишья. Это чувствовалось во всем. В том, как жадно он следил за каждым движением Олега и Леры во время тренировки, даже не пытаясь делать вид, что чем-то занят. В том, как были напряжены плечи и губы подрагивали от нетерпеливой ухмылки. В тех взглядах, который Волков ловил все чаще на протяжении последнего получаса. Из-за этих же взглядов Олег не мог сосредоточиться и уже пару раз абсолютно бездарно отхватил от ничего не подозревающей Валеры. Наконец, в сверкнувшем в глазах отблеске ножа, который Лера так неосторожно оставила безмолвным соблазном, когда отправилась в душ после тренировки. — Девочка неплохо справляется, правда? — как ни в чем не бывало, спрашивает Сергей. Они в зале одни, не слышно ни гула машин, ни музыки, которую Серый после жалобы Волкова все-таки выключил. Тихо, и от этого чужой вкрадчивый голос звучит странно отчетливо. Олег, прищурившись, наблюдает за каждым шагом Разумовского и хладнокровно отсчитывает секунды. Сейчас. Он оказывается всего на мгновение быстрее – скорее повезло, сработала интуиция, обостренное внимание, чем действительно скорость, потому что сейчас он явно проигрывает в этом Разумовскому. И все же его рука ложится на рукоять ножа раньше. — Лучше, чем ты, — отвечает Волков, крепко удерживая Сергея за плечо, не давая приблизиться, – надо напомнить ей, чтобы никогда не оставляла оружие без присмотра. — Брось, здесь просто ку-у-уча всего, — Разумовский закатывает глаза и чуть ли не облизывается, словно испытывает от этого физическое удовольствие, что заставляет сердце стукнуться о ребра чуть ощутимее и почти возмущенно, – всё тебе не удастся спрятать. Волков отвечает красноречивым прямым взглядом. Хотело бы верить, что он достаточно красноречив и достаточно прям: сам Олег сейчас может только надеяться на собственное благоразумие – уж слишком близко он от края этого самого благоразумия. И слишком близко от чужого лица. Кровожадная улыбка, по-злодейски чуть кривоватая из-за привычно прикушенной губы, рыжая тонкая прядь, упавшая на лицо, прищуренные глаза. Кажется, они оба не в своем уме. Непонятно, кто делает первое движение. Это всегда будто заранее спланировано, словно они действительно научились понимать друг друга не то, что без слов – а даже не успев подумать. Волков уклоняется от удара ногой, но руку все равно задевает – нож вылетает, и Разумовский молнией перемещается вслед за ним. Волков успевает лишь вскользь зацепить нож, откинуть его чуть ближе к себе, быстро наклоняется, подбирая, и едва успевает откатиться в сторону от налетевшего на него Разумовского. Вскакивает на ноги, игнорируя боль в плече, и почти ловит атакующего Сережу, с размаху впечатывает в стену, так вовремя оказавшуюся позади, приставляя нож к шее, пока Разумовский не успел прийти в себя. — Это хотел? — Волков позволяет себе тяжелый выдох, демонстративно скользит взглядом по лезвию, цепляется за чуть подрагивающий кадык, натыкается на чужие губы. — Провокатор, — цедит излюбленное через тонкую улыбку Разумовский. Нож почти касается шеи, не сдвигаясь ни на миллиметр от кадыка, лезвие обжигает предчувствием боли. Волков молчит, глядя ему в глаза. Холодные с отблеском льда, голубые, прищуренные чуть лукаво и с явной жаждой крови. Разумовский взведен, как тугая пружина, кажется, готов вцепиться ему в глотку, чтобы удовлетворить эту жажду. Олег уже несколько раз на себе самом испытал, насколько смертоносным может быть Серый – о нет, это даже не Птица. Этот психопат, запертый в ледяной клетке этих глаз – это Сергей, Волков знает точно. И никакое хваленое благоразумие и хладнокровность бывшего наемника не могут заставить его игнорировать поднимающееся откуда-то глубоко изнутри приятное волнение – то ли возбуждение, то ли будоражащее чувство опасности. Они так близко, что слышат дыхание друг друга, ещё немного — и можно будет почувствовать, как сладко и привычно ускоряется сердце, ошпаренное волной адреналина. Тихий шелест шагов по ковру, ощущение чужого присутствия — Лера. — Я пойду, — судя по упавшей интонации, она на мгновение замирает в дверях, оценивая ситуацию. Впрочем, ничего необычного для этих двоих — решат ли они друг друга поубивать или выебать. Все трое в этой комнате недостаточно невнимательны и слишком умны, чтобы не понимать, что происходит. — До свидания, Лерочка, — ласково тянет Разумовский, лишь на мгновение отводя взгляд, стреляя им куда-то за спину Олегу. Волков поддаётся, следует за его глазами, поворачивает голову, чтобы кивнуть на прощание. Он знает, что это ловушка, что это глупая ошибка, что Разумовский не настроен играть по правилам. Один быстрый взмах рукой и острая боль в вырученном запястье — и нож падает из на секунду ослабевших пальцев. Подхваченный в воздухе, он все-таки в руках Разумовского, мгновенно ныряющего в противоположную сторону, проходящего точно под рукой, которая должна была снова припечатать его к стене. Волков, едва успев развернуться, блокирует удар снизу и ловит за запястье руку с ножом. Сережа дерётся так, будто танцует – за ним трудно уследить, иногда создаётся впечатление, что он находится сразу везде. Он вьется вокруг, не даваясь в руки, удары хоть и эффектно размашистые, но точные, в попытках задеть важные и наиболее слабые места. Каждый раз Волков не может отделаться от чувства гордости: он учил его драться, но это было давно и почти неправда. То, что он видит сейчас перед собой — это Разумовский в чистом виде, его собственный стиль, собственные отточенные до остроты бритвы движения и рефлексы. Безошибочное чувство, интуиция, граничащая с чем-то потусторонним – может быть, это заразно? Они кружат по комнате, стараясь ничего не задеть — в прошлый раз пришлось выкинуть пару стульев. Волков обходит не глядя низкий столик («Серый, обязательно тащить сюда все подряд?»), одновременно уклоняясь от удара ногой с разворота в корпус, пытается зайти Сергею за спину. Он все ещё безоружен, в отличие от Разумовского, у которого в тонких пальцах поблескивает нож, который уже пару раз прошёлся слишком близко от лица. Олег тянет, блокируя удары, вовремя ускользая, но атакует реже – хочется измотать Разумовского, хочется просто смотреть, как плавно и быстро он движется. Если бы они дрались насмерть, он не был бы уверен за свою жизнь. Но сейчас – он уверен. Уверен, потому что нож еще ни разу его не коснулся. Потому что все атаки приходятся слева. Потому что в глазах напротив он все еще видит до прозрачности голубой холод, а не безумное пламя. Хотя безумства тоже хватает. Ты же хотел собаку, Волков, а с собаками нужно играть. Правда, кто ж знал, что псина окажется бешеной? Ему наконец удается поймать момент, чтобы оказаться у него за спиной. Это небольшой обман, уловка для увлекшегося Разумовского, который вошел в раж, не чувствуя опасности – что ж, Волков тоже не обещал играть по правилам. Долгая прелюдия не прошла даром, и терпение Сергея начало трещать по швам, он начал сбиваться. Поверив обманной атаке, открывающей левый бок, не успевая вовремя развернуться, Сергей теряет ценную секунду. Железная хватка свободной руки на отлете («Серый, я понимаю, что это эффектно, но ты похож на бешеную ворону, когда так делаешь»), острая боль в выкручиваемом суставе. Прижимая к себе так, чтобы выкрученная рука оказалась между ними – недостаточно сильно, чтобы стало по-настоящему больно, но безусловно с неким обещанием, что будет, если тот дернется. Волков наклоняется, второй рукой скользя от локтя до кисти, направляя нож лезвием к груди. — Легко поддаешься на провокации, — тяжело выдыхает в самое ухо и скорее чувствует всем телом, чем слышит, довольный смешок. В следующую секунду мир вертится перед глазами, потому что, когда пинают в лодыжку, тело почему-то теряет способность сохранять равновесие, а когда при этом еще и делают бессовестную подсечку, путаясь в ногах – вдруг начинает чувствовать на себе все законы физики. Волков едва успевает ослабить хватку на обеих руках – чтобы не сломать вывернутую и не напороться на нож во второй. Они падают, если точнее – Волков лопатками на пол (больно!), а Разумовский на него, не давая откатиться в сторону, быстро прижимает всем телом к полу. Нож снова у шеи, но теперь уже у Волкова, давит почти невесомо. — Убит, — одними губами шепчет Олег. Улыбка на лице Разумовского меркнет, искрящийся лёд в глазах становится прозрачным стеклом. Он откидывает нож почти с отвращением и открывает рот, чтобы что-то сказать. Но Волков делает быстрый рывок вверх, прижимаясь к его губам. Он здесь не для того полчаса прыгал, чтобы снова вытаскивать его из омута вины. Рука находит чужую руку, переплетая пальцы, вторую он использует как рычаг, опираясь на локоть и переворачивая их обоих. Разумовский отвечает на поцелуй жадно, перенаправляя агрессию в другое русло. Недовольно мычит, и Олег чувствует толчок — Серёжа снова оказывается сверху. — Так и будем кататься по полу? — Волков морщится от боли в лопатках. — Или мы еще не закончили драться? — Я лежачих не бью, — отвечает Разумовский, обеими руками скользя под чуть влажную футболку, торопливо дергая ее вверх. Замечает насмешливо приподнятую бровь, закатывает глаза, но внезапно фыркает от смеха. Они оба смеются, на секунду теряясь в том, что происходит. Еще как бьет. В самые уязвимые места, исподтишка, без предупреждения, используя самые бесчестные приемы. Снять футболку с прижатого к полу человека не так-то просто, поэтому Разумовский недовольно цокает, дергает сильнее. Волков знает, если он сейчас же не предпримет хоть что-то – прощай футболка. Поэтому он помогает, приподнимаясь, и снова ловит чужие губы. Деятельный Сергей – опасная вещь, поэтому иногда его нужно отвлекать. Сережа поддается, целуя в ответ, почти кусаясь от нетерпения, короткие ногти больно врезаются в кожу, подстегивая, заставляя чувствовать все намного острее. Как лезвие ножа у горла заставляет отчетливо чувствовать каждый вдох. Впрочем, дышать уже давно трудно – воздуха не хватает, он кажется раскаленным, дыхание еще не восстановилось после беготни и уже сбилось от возбуждения. Волкову хочется взвыть, схватить Сергея за запястья, чтобы его руки не отвлекали, скользя по телу. Сам он пытается совладать с пуговицами на его рубашке, теряя терпение. – Да оторви их уже, – недовольно ворчит Разумовский, дергаясь в его руках. Очередная пуговица выскальзывает из пальцев, цепляясь за петлю, словно за жизнь. – Чтобы ты мне голову потом оторвал? – ворчит в ответ Олег, – ты же знал, чем все закончится, не мог надеть что-нибудь попроще? – Скажи спасибо, что на мне не кожаные штаны, – с рубашкой общими усилиями было покончено, и Разумовский торопливо из нее вытряхивается. Волков фыркает в поцелуй, вспоминая, сколько проблем доставили им обоим в прошлый раз эти пресловутые кожаные штаны. Хотя если честно, ему ни тогда, ни сейчас – не до смеха. Особенно, когда Разумовский безжалостно отрывается от его губ, скользит вниз, стягивая с него последнюю преграду полному бессильному безумству – спортивные штаны вместе с бельем. И вдруг медлит, вскидывая голову, одним коротких движением откидывая отросшие волосы с лица, ловит его взгляд. Глаза снова блестят, но это уже не искры льда, это пьяный блеск. Волков, кажется, мог бы умереть за эти глаза, и он уверен – рано или поздно так и случится, но никакого внутреннего протеста не чувствует. Впрочем, такая гипотетическая смерть будет благословением, потому что реальные шансы покинуть этот мир у него есть уже сейчас, когда чужие горячие губы касаются сначала ключицы, мажут вниз по грудине, язык давит куда-то, кажется, в самое солнечное сплетение, зубы проходятся по реберной дуге. Разумовский в опасной близости, сейчас он чувствуется как близость сумасшествия, близость смерти. Сейчас он мог бы спокойно его убить, не встретив никакого сопротивления. Но он, к сожалению, выбирает пытку: снова поднимается к его шее, оставляя следы от укусов, кусая больно и долго – чтобы наверняка. Волков сдавленно шипит сквозь стиснутые зубы и послушно запрокидывает голову, открывая больше пространства. Следов снова останется много и на следующую тренировку придется надевать водолазку – он будет ворчать и оттягивать ворот, потому что жарко. «Ну так сними, – скажет Разумовский, бесстыже улыбаясь, – Лерочка взрослая девочка, ты ее не шокируешь». Сергей дразнит безжалостно долго, позволяя до боли стискивать себя чужим рукам, никак не реагируя на безмолвные просьбы. Пока, наконец, ему это не надоедает. Олег снова ловит коварный взгляд, чувствует, как сердце ухает вниз, как мгновенно исчезают все ощущения кроме одного – долгожданное, почти лишающее рассудка влажное тепло, длинное, безумно медленное движение языком от основания вверх. Он сдается: закрывает глаза с тихим стоном. Это Серый громкий, даже если к нему не прикасаться, а от Волкова «не дождешься» – все по словам того же Разумовского. Но ему это очевидно даже нравится – выигрывать каждый звук. Это чувствуется по еще большему воодушевлению, которое, кажется, скоро окончательно сведет с ума Волкова. В ощущениях теряется время и обстоятельства: забывается твердый пол под лопатками, забывается знакомая до тошноты боль в старых ранах, забывается вина и тревога. Все что есть сейчас – это полное отсутствие ощущения времени, слишком громкое, совершенно неритмичное дыхание и рыжие пряди, в которых путаются пальцы в попытках то ли ускорить, то ли замедлить. Четкий план, постоянно существующий в голове, теряет актуальность, рассыпается как карточный домик, уступая место только сиюминутным желаниям. И сейчас ему больше всего на свете хотелось бы поцеловать Разумовского. И он тянет его вверх, зная, что еще немного – и все слишком быстро закончится. Тянет к себе, устраивает на коленях, пока Сергей снова целует шею и плечи – следы останутся везде, кроме мест шрамов, которые Разумовский старательно обходит – то ли из заботы, то ли из собственного отчаяния. Но ему не мешает, послушно следуя за движениями, словно натыкаясь на его прикосновения. Волков борется с пуговицами и молниями – они никогда так сильно не раздражали, борется с глупыми условностями по типу одежды. Разумовский протяжно с совершенно бесстыжим придыханием стонет, чувствуя его ладонь, сам нетерпеливо толкается вниз. Кусает край челюсти, оставляет несколько поцелуев по щеке вверх, к виску. Тяжело дышит на ухо, вытесняя любую связную мысль из головы одним своим присутствием. Серьезно? Чем этот суматошная наполовину драка наполовину взаимная дрочка отличается от того, что происходило между ними еще в универе, когда они жались по углам, используя любую возможность оказаться наедине? Пожалуй, чуть больше пафоса, больше шрамов и чувства вины. В остальном – все такое же полное отсутствие совести, безоговорочное доверие и до смешного глупое чувство. Еще несколько смазанных движений, полузадушенный, высокий, какой-то особо уязвимый стон, от которого пробирает мурашками, и оба замирают. Волков возвращает немного из тех многочисленных поцелуев, мягко касаясь губами лица, чуть приоткрытых влажных губ, осторожно убирая от лица Разумовского волосы. Тот улыбается, прикрывая глаза и пытаясь отдышаться, ластиться к руке. Он еще не отошел, еще не вернулся к обычному состоянию, поэтому такой тихий и послушный. — Полегчало? — спрашивает Волков, прижимая к себе. В ответ слышит лишь довольный ленивый смешок. — Ты думал так быстро отделаться? — Просто очередная провокация.