Голод

Это случилось вечером, под конец сумерек, когда дневной зной наконец уступил место приятной ночной прохладе, укутавшей слабо освещённые улицы, по которым не спеша брёл Карамацу, одетый в свою неизменную кожанную куртку, и солнцезащитные очки, которые он не снимал даже несмотря на сгущающуюся тьму. Возвращаясь домой после насыщенного дня поиска своих Karamatsu Girls, его мысли витали где-то далеко, наполненные грандиозными и романтическими фантазиями о приключениях, где он несомненно представлял себя героем какой-нибудь эпичной истории о любви, наполненной драмой, интригами и конечно же страстью. Стук каблуков его туфель, эхом разносился по опустевшему парку, лишний раз напоминая какой сейчас поздний час, а единственными спутниками мужчины в его неспешной прогулке были уличные фонари и месяц, которому не хватало совсем немного до полной луны, чтобы сделать этот момент ещё более поэтичным. Безмятежность и уединение одолевали Карамацу, когда он неожиданно заметил её. Словно одинокий призрак, она стояла на краю парка, её тёмные волосы ласкал лёгкий бриз, а бледная кожа, казалось словно светилась в лунном свете, почти сливаясь с её лёгким белым платьем что струилось по её миниатюрной хрупкой фигуре, только дополняя её сверхъестественный манящий образ. Однако, что-то настораживающее было в этом образе, что-то странное, казалось что-то явно было не так с этой девушкой, однако Карамацу в этот момент, мог только думать о том, что такое прелестное создание делает одна в такое позднее время. Может быть леди нужна помощь? Что она делает тут одна в такой поздний час? Подобному хрупкому цветку явно не место на опасных ночных улицах, кто знает, какие подлые злодеи могут поджидать на пути, и конечно, как самопровозглашенный джентльмен, Карамацу просто не мог оставить девушку в беде, даже если беда ещё не произошла. Несомненно, это был знак свыше, ведь не просто так они оказались одновременно в одном месте в одно время. Ах, судьба затейница! Он поправил свою куртку и очки, и движимый духом авантюризма, и своей любовью к опасности и загадкам, вальяжно направился к ней, готовясь произнести одну из своих заученных фраз. — Ах, мой ночной ангел, похоже, сама судьба свела нас под этим лунным небом. — поэтично начал он, эффектно снимая свои очки. — Как бы я мог упустить шанс... Но договорить ему не дали, обрывая на полуслове. Девушка вдруг внезапно набросилась на него, вцепившись зубами в его руку с такой яростью и нечеловеческой силой, что Карамацу изначально просто замер, удивлённо ахнув, даже не сразу почувствовав боль, настолько это было неожиданно и сбивало с толку. И прежде чем он таки успел опомниться, незнакомка отпустила его и так же быстро скрылась в темноте безлюдного парка, оставляя мужчину стоять как вкопанного, сжимая пострадавшую руку и смотря ей вслед, будучи ошеломлённым, растерянным и, странным образом, взволнованным этой причудливой встречей. Часть его словно хотела окликнуть девушку — наверное, в надежде получить объяснение, и он практически сделал шаг вперёд, открыв рот, но не издал ни звука. Всё происходящее казалось слишком сюрреалистичным, чтобы быть правдой, но ноющая боль в руке возвращала его в реальность, медленно растекаясь по немеющей конечности. Когда Карамацу вернулся домой, было уже за полночь — все давно спали, а его укушенная рука к тому времени ужасно болела, боль словно доходила до самых костей — казалось, приложи девушка чуть больше усилий, она могла бы с лёгкостью сломать её. Получается, он ещё легко отделался? "Ох, Карамацу...во что ты опять вляпался?" — От подобных мыслей на его губах появилась нервная ухмылка и он украдкой заглянул под рукав — на запястье отчётливо виднелся отпечаток человеческих зубов... и, кажется, немного крови. Мысли путались, а голова раскалывалась, по-хорошему сейчас было бы как-нибудь обработать рану, но у Карамацу еле хватило сил только чтобы добраться до своей комнаты и рухнуть на кровать, чудом не разбудив остальных. Силы словно разом покинули его. Жар и боль распространились по всему телу, накатывая волнами усталости. Возможно, тогда у него поднялась температура, но он не был уверен, стоило прохладным простыням окутать его, как он почти сразу провалился в небытие. В беспокойный, странный, даже тревожный сон, всё глубже погружаясь в мутные видения, полные искажённых гротескных образов крови и плоти. На следующее утро, когда Карамацу проснулся, температуры словно и не было, как собственно и боли, да и самочувствие было намного лучше. Он сел, проводя рукой по лицу и слипшимся от пота волосам, прогоняя остатки сна и вчерашнего дня, о котором напоминал лишь след от укуса, что при дневном свете уже не выглядел так плохо, да синяк, да немного чешется, но в целом ничего серьёзного. Устремляя взгляд на настенные часы, что показывали без четверти двенадцать, Карамацу удивлённо подметил что пропустил завтрак. Почему его братья его не разбудили? "Видимо его дражайшие братья так сильно заботятся о его сне, что не смогли найти в себе силы разбудить его. Какая трагедия...пожертвовать приёмом пищи ради сна." — подумал Карамацу с драматичной улыбкой, по привычке приложив руку к подбородку. Однако уборка футона осталась за ним... И хоть желудок высказал своё негодование недовольным урчанием, первым делом Карамацу всё же направился в ванную — смыть неприятное липкое ощущение с кожи и привести себя в порядок. Он же не может в таком виде выйти в люди, даже если эти люди — его семья, которым по большей части всё равно как он выглядит. Закончив с душем и одевшись, Карамацу наконец спустился вниз, где остальные домочадцы уже собирались обедать, и под упрёки матери и смешки братьев, присоединился к ним. Казалось, всё вернулось на круги своя: беззаботные дни тянулись один за другим, жизнь шла привычной, ленивой чередой — до тех пор, пока не появился он. Голод. Всё начиналось вполне невинно, всего-то лёгкое чувство недоедания, преследующее Карамацу после каждого приёма пищи. Немного странное, тянущее чувство — не болезненное, но настойчивое, словно что-то внутри упорно напоминало о себе. Пара быстрых перекусов обычно решали проблему, и Карамацу не придавал этому особого значения. Настоящий же голод проснулся чуть позже — глубокий, ненасытный голод, терзающий изнутри, голод, причину которого он никак не мог определить и именно это пугало больше всего. Но Карамацу пытался не обращать на это внимания, списывая всё на лёгкое недомогание — ему нездоровилось, такое бывает с каждым, нет повода для паники. Возможно так он пытался себя успокоить, но с каждым днём голод становился всё настойчивее, всё требовательнее. Сначала Карамацу пытался утолить его обычной едой, но с каждым днём это помогало всё меньше. Любая еда постепенно теряла вкус, превращаясь в безликую, вязкую массу — не для удовольствия, а лишь для того, чтобы хоть на время заглушить этот странный аппетит. Вскоре, мелкие дневные перекусы быстро переросли в ночные вылазки на кухню. Карамацу был осторожен, ступая по скрипучим доскам старой лестницы, ведущей на первый этаж, что казались невыносимо громкими в мёртвой тишине ночного дома. Тусклый свет лампочки холодильника уже стал чем-то родным, почти манящим — как и еда, которую Карамацу хватал без разбора, торопливо запихивал себе в рот в надежде утолить этот голод. Обычно это работало, но в этот раз что-то было не так. Доедая остатки вечернего домбури, Карамацу вдруг резко замер, слыша как его живот заурчал, но это не было от голода. Нет, это чувство было другим. Похожим на… Мужчина резко зажал рот рукой и сорвался с места, бросившись в сторону туалета. Сгорбившись и судорожно опустошив желудок, Карамацу опустился на холодный кафель, тяжело дыша, когда спазмы наконец отпустили. В унитазе плескалась мутная, почти неузнаваемая недопереваренная масса, ещё недавно бывшая его ужином — и, что пугало больше всего, он не чувствовал ни облегчения, ни насыщения. Напротив, голод лишь вернулся жгучим, тянущим ощущением где-то глубоко под рёбрами. Карамацу запустил руку в волосы, зачёсывая их назад и делая глубокий вдох в попытках успокоиться. Он чувствовал слабость и хотел есть, но после случившегося о еде на сегодня не могло идти и речи. Поднявшись на дрожащих ногах, он молча направился обратно. Сегодня его ужином был стакан воды. Последующие дни превратились в затянувшийся ночной кошмар. Карамацу отчаянно пытался утолить голод, но его желудок с отвращением отвергал всё, что в него попадало. Любой приём пищи неизбежно приводил к приступам рвоты, прививая отвращение даже к виду еды. Он почти перестал есть, не желая лишний раз провоцировать желудок, продолжая наивно полагать, что это просто последствия пищевого отравления. Разумеется, он съел что-то не то и вот результат. Это пройдёт, обязательно. По крайней мере, так он думал, до недавнего времени. В тот день Карамацу сидел за кухонным столом в полном одиночестве, устало сгорбившись над стаканом воды — единственным источником насыщения, что его тело пока принимало без сопротивления. Большие пальцы лениво постукивали по стеклу, отчего вода внутри едва заметно подрагивала от вибрации. Это монотонное движение немного успокаивало, позволяя хоть ненадолго отвлечься от тревожных мыслей. Тишину нарушил звук шагов. Мама вошла на кухню неспешно, по пути закатывая рукава. Карамацу услышал шорох пакетов и щелчок вытяжки раньше, чем её голос. — А ты чего тут один сидишь? — спросила она будничным тоном, будто всё было совершенно нормально. — Остальные ещё не пришли? Он медленно поднял голову, а затем поспешно выпрямился, принимая более расслабленную позу, с самодовольным выражением лица — отработанным за все эти годы, почти рефлекторным. — Великие умы предпочитают одиночество, — произнёс Карамацу с драматичной усмешкой. — Тишина — лучший собеседник для размышлений. Мацуё только фыркнула, как обычно не придав словам никакого значения. — Ну-ну. Только не мешайся, я ужин готовить собираюсь. Она развернулась к столешнице, доставая из холодильника овощи, упаковки, затем — свёрток в тонкой плёнке. Карамацу уже перестал обращать внимание, снова уставившись в стакан с водой… пока кухню не прорезал характерный влажный звук. Плёнка соскользнула. И на разделочную доску тяжело легло сырое мясо. Запах крови тут же ударил в нос — тяжёлый, тёплый, металлический, но в то же время такой... манящий? Карамацу резко втянул воздух и тут же пожалел об этом. Желудок не скрутило, как обычно. Наоборот. Он ожил. Рот мгновенно наполнился слюной, заставляя сглотнуть почти болезненно, пока сердце глухо ударило где-то в висках. Карамацу тут же вскинул голову вверх, устремляя ошалевший взгляд на кусок мяса — тёмно-красный, влажный, опоясанный тонкими прожилками жира, рвущимися под стальным напором ножа. Вот оно. Мысль возникла внезапно и пугающе ясно. Не как желание — как осознание. Его тело прошиб холодный пот и Карамацу резко отодвинул стул, что с противным скрежетом проехался по полу. — Я… — начал он, но голос сорвался. Мацуё обернулась. — Ты чего? Он уже встал, ладони дрожали, внутри всё натянулось до предела. От запаха мутило — но не так, как раньше. Это была другая тошнота, жгучая, нетерпеливая. — Срочно понадобилось… — выдавил наконец он и, не дожидаясь ответа, почти выбежал из кухни. В ванной Карамацу едва успел захлопнуть за собой дверь и тут же тяжело привалился к ней спиной. Сердце колотилось так яростно, словно пыталось проломить грудную клетку изнутри. Дыхание сбилось, в ушах шумело. Он с трудом сглотнул вязкую слюну, скопившуюся во рту, и, наконец оттолкнувшись от двери, почти сразу склонился над раковиной. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в её края. Карамацу поднял взгляд на зеркало, собственное отражение показалось ему чужим — расширенные зрачки, бледное лицо, слишком живые глаза. Мясо. Мысль вновь всплыла в голове — липкая, навязчивая, постыдная. От неё хотелось отшатнуться, вырвать её из себя вместе с этим голодом, но она лишь глубже впивалась под кожу. Карамацу сжал края раковины так сильно, что костяшки пальцев побелели. Мясо. Карамацу зажмурился, чувствуя, как тело предательски реагирует, и с ужасом понимая: его желудок впервые за долгое время не отвергает мысль о еде. Нет. Он просто хотел не ту еду. Осознание ударило резко, почти физически. По спине прошёл холод, а где-то глубоко внутри голод шевельнулся вновь — довольный, терпеливый, будто наконец почувствовал, что его услышали. И Карамацу стало по-настоящему страшно. С каждым днём становилось хуже. Сначала Карамацу ещё пытался сопротивляться. Он заставлял себя есть буквально через силу — сидел перед тарелкой по часу, дрожащими руками подносил ко рту еду, жевал, давясь и глотая вместе со слезами подступающую тошноту. Иногда его рвало почти сразу. Иногда желудок позволял проглотить пару кусков, прежде чем внутри начинало всё болезненно скручиваться. Но результат всегда был одинаковым: слабость, холодный пот и это отвратительное чувство пустоты, которое не исчезало. Потому что голод никуда не девался. И хуже всего было то, что Карамацу уже не мог притворяться, будто не понимает этого. С ним что-то происходило. Что-то неправильное. Мысль о сыром мясе въелась в сознание, как паразит. Она всплывала постоянно — стоило закрыть глаза или услышать с кухни глухой стук ножа о разделочную доску. Иногда Карамацу ловил себя на том, что подолгу смотрит на собственные руки. Те едва заметно дрожали. Взгляд невольно соскальзывал к месту укуса — туда, где уже давно исчез синяк, не осталось даже следа, — и от этого внутри всё стягивалось ещё сильнее. Мысли путались, скручивались тугой спиралью натянутых нерв. Карамацу стал замкнутым, тихим, почти перестал выходить из комнаты. Шторы были вечно задёрнуты, воздух — тяжёлый и затхлый. Он лежал на диване, отвернувшись к спинке, слушая, как мерно тикают часы, отмеривая каждую секунду, минуту, час. Гитара давно валялась где-то в углу — забытая, расстроенная, покрытая тонким слоем пыли. Даже зеркало он накрыл курткой после того, как однажды случайно поймал своё отражение и не узнал собственный взгляд. Слишком голодный. Слишком дикий. Его привычный образ рассыпался медленно, но неотвратимо. Исчезли нелепые позы, самодовольные ухмылки, громкие фразы, театральные подмигивания. На всё это больше не оставалось сил. Братья, кажется, заметили перемены, прокомментировав это очередной колкостью. Карамацу тогда сидел в углу комнаты, подтянув колени к груди, и не ответил. Это вызвало лишь короткое удивление. Но ненадолго. Очень быстро все решили, что это очередной приступ его странной мелодрамы и не придали этому значения. Никто не задумывался, почему он почти не выходит есть с ними. Никто не считал, сколько дней он на самом деле ничего не ел. А Карамацу уже едва различал дни между собой. Голод стал постоянным. Он просыпался с ним. Засыпал с ним. Он был всегда. Голод. Постоянный, ноющий, сводящий с ума голод. Однажды ночью Карамацу поймал себя на том, что стоит у холодильника. Он не помнил, как вообще туда пришёл. Кухня тонула в смоляной темноте, только слабый свет лампы внутри холодильника падал на его лицо. На полке лежал завёрнутый в пакет фарш, приготовленный мамой на завтра. Карамацу смотрел на него не моргая. Руки дрожали. Голод внутри скручивался болезненным, животным нетерпением. Во рту снова скапливалась вязкая слюна, и сглатывать было почти больно. Он медленно протянул руку. И тут же резко отдёрнул её, словно обжёгся. — Нет… — хрипло выдохнул Карамацу. Собственный голос прозвучал чужим. Он захлопнул холодильник так резко, что бутылки внутри жалобно звякнули, и почти бегом вернулся в комнату. Дрожащими руками запирая дверь, после чего медленно сполз на пол прямо у неё. А потом ещё долго сидел так, в полной темноте, прижимая ладони ко рту, словно боялся, что если откроет его хоть немного — наружу вырвется что-то, он сам не знал что. Но он должен был держаться. По крайней мере, до той роковой ночи... Это случилось вечером, под конец сумерек, когда дом уже начинал тонуть в привычной полутьме. Карамацу услышал хруст. Тихий. Сухой. Прежде чем застать в гостиной Ичимацу. На полу что-то лежало. Сомнений не было, это что-то принадлежало Карамацу. Это была обычная безделушка, дешёвый сувенир, когда-то купленный Карамацу в случайной лавке. Обычно он бы не обратил на это внимание, проглотив бы обиду и раздражение. Но не сегодня. На этот раз всё было иначе. Когда Карамацу встретился взглядом с Ичимацу — спокойным, усталым, почти насмешливым, — внутри что-то надломилось окончательно. Голод. Боль. Усталость. Что он так долго сдерживал, вырвались наружу ослепляющим порывом ярости. Мир перед глазами дрогнул, утонув в мутной багровой дымке и он бросился на Ичимацу. Руки Карамацу с силой сомкнулись на его шее, опрокидывая его на пол. Впервые за долгое время привычное безразличие младшего брата исчезло без следа. Глаза Ичимацу широко распахнулись от шока и страха, пока Карамацу наваливался сверху, всё сильнее сжимая пальцы, впиваясь ногтями в кожу. — К-Карамацу, ты что… — едва успел прохрипеть Ичимацу, прежде чем руки Карамацу сменились на зубы, вонзившись в его шею. Рот наполнил тёплый металлический вкус, и Карамацу содрогнулся от удовольствия, когда голод пробудился с неистовой силой, полностью вытеснив остатки разума. Он вгрызался в плоть брата с животной яростью, рвал, раздирал, наслаждаясь вкусом, текстурой, этим первобытным удовольствием, возможностью наконец утолить своё чудовищное желание. Тело Ичимацу быстро обмякло, его жизнь утекала вместе с кровью, пока Карамацу жадно пожирал его, полностью подчинённый голоду внутри. Когда кровавая пелена наконец начала спадать, реальность вернулась рывками — резкими, болезненными, почти невыносимыми. Ичимацу уже не двигался. Безжизненно лежа на полу, он выглядел как пустая оболочка, разорванная и залитая тёмной кровью. Его взгляд застыл в пустоте, навсегда запечатлев тот самый момент ужаса, который уже невозможно было стереть. Карамацу стоял на коленях рядом с изуродованным телом, дыша тяжело и рвано, его рот и дрожащие руки были перепачканы кровью. Металлический привкус всё ещё чувствовался на языке. На мгновение, к нему вернулась ясность, и он с ужасом уставился на содеянное, его разум отчаянно пытался осознать чудовищность произошедшего. Что я наделал… Но прежде чем он успел до конца осмыслить произошедшее, за его спиной раздался знакомый голос. — К-Карамацу...? — голос Чоромацу дрожал, а его лицо отражало чистый, не прикрытый ужас, как и у других братьев, что застыли в дверном проёме. Они пришли узнать, что за шум доносится из гостиной, но вместо этого застали Карамацу, склонившегося над изувеченным телом Ичимацу, среди удушающего запаха смерти и крови. Тишина в комнате стала плотной, почти физической. Она давила сильнее любого крика. Карамацу не ответил сразу. Он будто не понимал, что перед ним люди. Или понимал — но слишком отдалённо, сквозь толщу чего-то другого, более тёмного и древнего. Медленно, очень медленно он повернул голову к братьям, в его взгляде теперь читалось что-то иное, что уже не принадлежало человеку. Но ясно было одно. Карамацу всё ещё был голоден.