Заперто?

      Солнце наливалось тёплыми оттенками, склоняясь к горизонту. Воздух становился прохладнее, хотя все еще нес в себе остатки дневного зноя.       Мегин потерла затекшее плечо и поморщилась. Она писала картину весь день, и ломоту в мышцах уже нельзя было игнорировать, как бы ни хотелось. Девушка задумчиво пожевала древко кисти, глядя на свое творение.       Мягкий послеполуденный свет искажал цвета картины, превращая зеленые тона в рыжеватые. Тенистый густой лес словно дышал свежестью и прохладой, которой так не хватало здесь, в городе. Утром обязательно выйду до рассвета в лес прогуляться, подумала Мегин. Завтра у нее был выходной, а вставать ни свет ни заря в выходные было куда приятнее, чем на работу.       Она работала у старой знакомой своей покойной тетушки, в чайной в верхних районах города. В ее обязанности входило собирать купажи, вести счета и следить за порядком. Она любила тетушку пока та не померла от старости, любила и хозяйку чайной, старую имперку Августину с черной косой на плече. Но рисование и живопись она любила еще больше.       Однажды Августина предложила ей поработать над вывеской магазина. Мегин не смогла отказать, и мучилась над дощечкой целый месяц, пообещав себе после, что никогда больше не будет таким заниматься, и не потому что вышло не так, как она хотела (а хотела ли она вообще?), а потому, что ей не понравилось перетаскивать свою любовь к живописи в то место, где она зарабатывала себе на жизнь.       И сейчас, наслаждаясь вечером, она подумала, не заварить ли себе еще чай. Мегин неловко встала, потягиваясь, и поглядела на картину, отойдя на несколько шагов.       Это то, зачем я живу, подумала она. Действительно, в такие вечера жизнь казалась абсолютно очевидной. Каждый мазок кисти связывал ее с чем-то, что было гораздо больше, чем она сама, унося все внимание от ее тела, прогоняя все мысли прочь, и она не замечала боли в руках и шее, тяжести мыслей, назойливости каких-то амбиций, которые временами мучили ее.       Так она и писала картину за картиной, и к двадцати трем годам ее жизни все стены ее дома были обвешены ее живописью. Больше всего ей нравилось изображать деревья. Она готова была вечность выписывать ветви, волоски мха, трещинки коры и прожилки листьев. На ее полках и стеллажах громоздились дощечки с масляными миниатюрами, пергаменты и альбомы, в которых она рисовала, чаще всего деревья, но иногда и портреты.       И никто из городских не знал, что в нижних районах, в небольшом двухэтажном деревянном домике расположилась скромная галерея. Когда-нибудь, сказала себе Мегин, как и тысячу раз до этого.       Полыхнула молния, и начался дождь. Так внезапно, но погода иногда бывает непредсказуемой. Мегин подошла к окну, встретить тусклый алый закат, пока его не затянули тучи.       Но возникало ощущение, что сами тучи подсвечивались алым. Капли забарабанили по крышам и брусчатке, запахло серой. Мегин поняла, что что-то не так, а в следущее мгновение люди закричали, раздался бой колокола.       – О, боги, – Мегин вцепилась пальцами в подоконник.       Невозможно. Она слышала, что император был убит, но чтоб Сиродил так быстро атаковали? И так внезапно, будто с самого неба? И кто, важнее всего?       В воздухе ощущалось что-то совершенно противоестественное. Она разглядела восточные ворота за крышами домов. Те были открыты, а за ними пылало пламя преисподней, и из него сочились чудовища, разбегались во все стороны, словно насекомые из потревоженного логова. А над ними шагали рыцари, их броня сияла расплавленным стеклом в свете пламени.       Потребовались вопли горожан, чтобы Мегин наконец отшатнулась от окна, боги, какие ужасные это были вопли, переходящие во всхлипывания либо срывающиеся. Собаки лаяли и выли, пожираемые заживо наравне с людьми созданиями из другого мира, несколько крыш уже полыхали, дождь все лил, стража города уже бежала вниз по улицам, наталкиваясь на безоружных.       Но хуже всего были боевые кличи на языке, которого она не знала. Завоеватели смеялись и гнали людей, рассекали стражников, сходились с гвардейцами... И побеждали.       Мегин сделала несколько спотыкающихся шагов по комнате. На улицу она не сунется, нет, ни за что, там так страшно кричат, ни за что... Но здесь оставаться нельзя. Картины окружали ее, словно окна в другие миры. Она не может оставить их здесь. Нужно действовать быстро.       Внизу раздался грохот и тяжелые шаги. Ноги Мегин сами принесли ее к шкафу в конце комнаты, и она забилась туда, путаясь в юбках и плащах, молясь, чтобы они приглушили любые звуки, которые она может издать. Кто-то проник в ее дом, выломав дверь, и сейчас, судя по звукам, крушил ее кухню. Она мысленно попрощалась со своей коллекцией чашек, но так тому и быть. "Разбей их и уходи. Разбей их и убирайся." Ее сердце билось где-то в ушах, руки и ноги горели, во рту стало совсем сухо, пока она прислушивалась.       Вскоре грохот внизу затих. Но боги остались глухи к ее мольбам – на лестнице раздались шаги, тише и осторожнее, но все такие же тяжелые. Мегин осела на дно шкафа, глядя в замочную скважину в темноту своей комнаты.       Дверь распахнулась, в комнату скользнул силуэт, лезвие клейморы мягко блестнуло в полутьме. Мегин затаила дыхание, пока вошедший поворачивал голову, кажется, решая, что он здесь один. Но меча он не опустил, и он крепко сжимал оружие в руках , подходя к мольберту, который выглядел почти что зловеще, одиноко стоя на фоне бушующего неба.       Он легонько ткнул остриём странную конструкцию, и она угрожающе зашаталась. Воин подождал, пока она остановится, и обошел ее вокруг, поднимая забрало. Он стоял спиной к окну, и если бы не шлем и темнота, она бы увидела его лицо.       Воин бросил быстрый взгляд в окно, затем снова повернулся к картине, немного опустив меч. Он протянул руку к холсту и тут же отдернул ее, осматривая.                    Должно быть, Мегин издала какой-то звук, потому что пришелец дернулся и снова поднял меч. Он в три шага пересек комнату и распахнул шкаф, его глаза пылали углями на черном лице дремора, Казалось, даже сердце в груди Мегин остановилось. Она сильнее вжалась в шкаф.       Он наклонился и схватил ее за шиворот, вышвыривая на ковер, и Мегин вскрикнула от удара. Дремора выдохнул что-то на языке, которого она не знала, и тон не предвещал ничего хорошего. Девушка почти поднялась, чтоб удрать, но тяжелый сапог пригвоздил ее лодыжку к полу, и она закричала от боли.       Острие меча коснулось ее подбородка, заставляя ее поднять голову. Лезвие липло и воняло кровью, но гораздо хуже были глаза и сверкнувшие зубы за черными губами.       Дремора окинул взглядом ее стены, и снова что-то произнес, резкое, почти взволнованное. Он медленно присел на корточки, все еще держа сапог на ее лодыжке.       – Смертная, – от него воняло кровью и дымом, а голос ужасный, скрежещущий.       Сердце Мегин колотало, все тело содрогалось. Лицо дремора было раскрашено красным, делая его черты еще более ужасающими. Кожаная перчатка на его ладони была перепачкана зеленой краской. Он вытер ее об юбку девушки, раздражённо фыркнув, увидев, что пигмент всё-таки въелся в кожу.       – Что это за место? – спросил он у нее. – Я вошел в этот мир через врата, но эти, – он кивнул на картины на стенах, – будут маловаты, чтоб в них пролез кто-то моего роста. Для кого они?       Мегин слышала его слова, но не могла уловить смысл. О чем он говорил? Какие врата, через которые нужно пролезть? На мгновение она представила этого дремора, шагающего из тех демонических врат за стенами города, словно из пылающей пасти.       Он грубо встряхнул ее за плечи.       – Отвечай. Куда они ведут?       – Я н-не... – Она и не думала, что ее голос способен так дрожать. Дремора раздраженно выплюнул слово, которого она не поняла.       – Может, мне стоит вырезать твой язык, тогда он будет более разговорчивым. Это, – он ткнул ей в лицо запачканной перчаткой. – Ты плетешь из этого двери, ведьма. Куда они ведут?       – Я не понимаю, о чем ты, – Запах краски смешивался с вонью крови и серы, и она подумала, что ее вот-вот вывернет. – Это просто краска. Это всего лишь картина. Я не... Я не ведьма.       Дремора выглядел озадаченным. Он открыл было рот, но снизу снова раздался шум, и вскоре в дверном проеме показалось больше фигур в страшных доспехах. Они вошли в комнату, глядя на сцену перед ними и посмеиваясь. Некоторые из них тоже подняли забрала.       – Неплохо, Рунар, – хмыкнул один из них. Его взгляд прошелся по Мегин, и ее сердце упало. – Ты ведь поделишься с нами?       Взгляд Мегин метался с одного страшного лица на другое. Ее будто парализовало. Рунар, чей сапог все ещё сдавливал ее лодыжку, молчал, погруженный в свои мысли.       – Жду не дождусь попробовать ее, – сказал другой, повыше, и его товарищи одобрительно заурчали. Мегин заплакала, когда они подошли ближе.       Рунар повернулся к ним, будто только сейчас их заметил.       – Я не делюсь.       Один из дремора рассмеялся.       – Ты шутишь, – уверенно сказал он. – Не жадничай. Ты всего луну назад перешел в касту Кинвалов, неужели слава вскружила тебе голову?       Рунар встал, сдавливая сапогом лодыжку девушки. В его руке все еще был обнаженный меч. Ее ждет что-то ужасное, кому бы из них она ни досталась.       – Не вынуждай меня демонстрировать, почему я оказался в касте Кинвалов, а не ты, Вендир.       – Только не говори, что собираешься драться, – прыснул тот, кого он назвал Вендиром. – Это всего лишь женщина, смертная женщина. Мы закончим с ней и все вместе добудем следущую, как раньше, ну же!       Рунар смотрел на него какое-то время.       – Моя добыча, – в конце концов сказал он. Вендир какое-то время выдерживал его взгляд, затем прыснул.       – Прекрасно. Мы найдем себе получше.       И они один за другим вышли из комнаты, оставляя на полу грязные и кровавые следы. Мегин осталась наедине с Рунаром, дремора, объявившей ее своей добычей. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела, и интенсивность его взгляда заставила ее вздрогнуть. Девушке хотелось говорить, умолять о пощаде, но слова не шли. Рунар наконец снял сапог с ее ноги, но Мегин даже не пошевелилась. Тем временем дремора обошел ее комнату. Его взгляд скользил по картинам, он тыкал в них пальцем и что-то бормотал себе под нос. Там была река в ночной долине, руины, поглощенные растительностью, старые могучие дубы, укрытые мхом. Она никому не показывала свои картины, ее едва хватало на то, чтобы заикнуться о том, что ей нравилась живопись, а сейчас снаружи монстры пировали на людях, и один из них рассматривал ее картины. В пору было рассмеяться, вот только смех не шел.       На улице раздался очередной грохот, и на мгновение вспышка озарила комнату, окрасив все красным. Пылающий снаряд угодил в соседний дом, и тот занялся, словно охапка сена, накренившись горящим боком на крышу дома Мегин. Она почувствовала дыхание пламени, посмотрела наверх. Чердак уже горел, и сквозь доски потолка она видела пламя.       Мегин закричала, бросившись к стеллажу с картинами, когда над ним затрещал потолок. Сзади железная рука больно дернула ее назад, и на стеллаж рухнули горящие доски, поднимая облако искр и волну жара. Девушка отчаянно завопила.       В следущие несколько мгновений Рунар взял ее в охапку и бросился вниз по лестнице, Мегин вырывалась и кричала. Ведь у окна стояла картина, хотя бы ее! Хотя бы те, что висели на стенах ближе к выходу! Дремора выругался, чувствуя ее сопротивление.       Он чудом выбежал из дома под дождь, делая глубокий вдох воняюшего серой и кровью воздуха, который обоим казался ледяным после жара горящего дома. Рунар позволил себе ослабить хватку на Мегин, и девушка воспользовалась им, чтоб снова устремится к дому, но воин снова поймал ее за руку и резко дернул к себе.       – Глупая тварь, – он встряхнул ее, глядя в ее лицо, пытаясь перекричать рев огня и собственный вопль Мегин. – Тебе так не терпится умереть?!       Но Мегин не слышала его. Мои картины, мои картины, вот все, что билось в ее голове, прожигая ее нутро, вырываясь наружу срывающимся криком, который до ужаса идеально вплетался в какофонию города, в вопли и плач отовсюду, в смех и улюлюканья, вой огня и рев монстров. Она била кулаком по латной перчатке Рунара, и ее острые пластины оставляли порезы на ее руках, но ей было плевать, ей нужно назад, срочно, сейчас же!       И Рунар держал ее, пока второй этаж не обрушился на первый, и весь дом не рухнул, как карточный домик.       Все смешалось в сплошной шум, перед глазами все смазывалось, словно красная и черная краски на палитре. Вот ее промочил дождь, а в следущее мгновение ей в лицо дохнуло дымом и сажей, лишь затем, чтоб вновь смыть все дождем. Она не шла, она бы ни за что не посмела сдвинуться с места, она ведь вообще не хотела покидать дом, когда все началось. Это дремора тащил ее по улице, и когда боль в отдавленной ноге уже не позволяла ей идти, он подхватил ее и перебросил через плечо, как мешок с овощами.       Так определенно было хуже. Теперь боль не отвлекала ее, она видела брусчатку, залитую кровью, побитую, иногда мелькали обломки камней и досок, части тел... Но она не могла закрыть глаза, ведь тогда перед ее внутренним взором всплывал ее дом, ее картины, ее рисунки, съеживающиеся от пламени, чернеющие за считанные секунды.       Все ее амбиции и мечты, которые были слишком большими для нее, погибли, не успев даже сформироваться, осели тяжелыми темными камнями в ее внутренностях. Ее вырвало, она чудом не запачкала спину дреморы.       Пожалуйста, пусть он умрет, пусть на нас свалится что-то тяжёлое, пускай это закончится, боги, это ведь конец, дальше нет ничего. У нее не осталось ничего, кроме одежды на ней, да и та промокла насквозь.