Bad idea

Ключ проворачивается в двери ровно три раза, а потом зачем-то тычется в замочную скважину ещё немного, словно кто-то пока не понимает, что дверь уже открыта.  Август вздыхает устало, поднимаясь с постели.  Ну почему же “кто-то”? Вполне себе конкретный “кто”.  Этот “кто” уже который день подряд приходит поздней ночью – и хорошо, если во вполне себе приличном состоянии. Хорошо, если один.  Впрочем, Август слышит негромкий смех и шиканье из коридора и обречённо вздыхает вновь. Очевидно, сегодня ему не везёт.  Когда Август заглядывает в коридор, Дима уже справился с тем, чтобы зайти в квартиру – к счастью. И затащить за собой Грома. Это уже “к сожалению”.  — Ты дома, — резюмирует Август тоном ревнивой жены (разве что сковородки в руках не хватает) и демонстративно смотрит на надетые как раз для этой цели наручные часы. — И всего-то… два ночи. Я поражён.  Август видит только Димину спину – тот запирает дверь – но даже так видно, что он вздыхает тяжело.  — Димас, что эта микроволновка у тебя в квартире делает? — Гром пьяно хохочет, запрокидывая голову. Август невольно задумывается с долей неприязни, и как эта кепка убогая на его голове держится, гвоздями она что ли приколочена?... Это бы отлично объяснило отсутствие в ней мозгов. В голове, не в кепке. — Микроволновка – потому что волнуется, сечёшь?  — Тогда уж макроволновка, — поворачиваясь, поправляет Дима с улыбкой слишком широкой для полностью трезвого человека, — Мы встречаемся, Игорь, помнишь?  Гром только отмахивается.  — А, да, у всех романы.... А я один, как сыч. Жен-нат на работе! — он икает громко, опираясь на Димино плечо.   — Вас пожалеть, товарисч Гром? — кисло интересуется Август. Запахивает халат, скрещивает руки на груди, глядя на то, как Дима пытается удержать пьяного Игоря в вертикальном положении. Это было бы даже забавно, если бы не повторялось с завидной регулярностью последнюю неделю. Но Дима уже который вечер проводил с этим своим другом, напиваясь, как говорится, v hlam.  — Не, спасиб, — отмахивается Гром великодушно, — Но ты это... пожрать, что ли, организуй. — Игорь, ну какая тебе еда? — Дима мягко оттесняет Грома от Августа, у которого за спиной уже потрескивает от напряжения экзоскелет, — Пойдем в гостиную, а? Там диван твой любимый...  — Диван это хорошо, да… — тянет Гром мечтательно, — Шконки в СИЗО неудобные… Хочется обеспечить Грому место не на диване, а на кладбище. Но приходится сдерживаться ради Димы.  — Я на кухню, — эпатажности, с которой Август взмахивает полами халата, хватило бы на десяток моделей.  Дима лишь кивает, придерживая Грома, пока тот стаскивает с ног ботинки, и ведёт его в гостиную, что-то успокаивающе приговаривая.  Когда Дима приходит на кухню, на столе уже стоит разогретый ужин. Август стоит у плиты, скользит пальцами по планшету.  Вид у него не слишком довольный, и Дима, в общем-то, понимает, почему.  — Прости за всё это, — Дима сконфуженно треплет ладонью взъерошенные волосы, почти падая за стол, — Ты же помнишь, Игорь... Август отмахивается раздражённо, ставя перед Димой стакан с пузырящейся водой. Дима смотрит на него обожающе – Август ворчит, дуется, но заботится всё равно – и с наслаждением делает глоток холодной минералки.  — Да, да, знаю, майор Гром расстался с этой своей journaliste, — поджимает губы Август, приваливаясь бедром к столу, — Не понимаю, почему это становится и нашей проблемой тоже. — Потому что Игорь – мой друг, — коротко отвечает Дима. Глаза его, смешливые, чуть опухшие от работы, явно недостаточного сна и алкоголя отдают сталью, — Он не может видеть свою квартиру, всё в ней напоминает... о Юле, — Дима вздыхает тяжело: и Юлька его подруга, и Игорь друг, и так тяжело между ними метаться!  — Если ты думаешь, что верх дружеского участия – напиваться вместе с ним… — закатывает глаза Август, но Дима его перебивает: — Нет, конечно нет. Это… временная мера. Со мной он хотя бы пьёт не так много, — Дима отпивает ещё немного минералки, вертит в руках стакан, молчит пару секунд, — Если… если тебе так не нравится его присутствие, ты можешь пока сюда не приходить, — добавляет он негромко, опуская взгляд, — Будем встречаться у тебя... или на нейтральной территории. Когда Дима смотрит на Августа снова, на его лице написано такое осуждение, что Диме даже становится стыдно за своё предложение.  Август отталкивается от столешницы и подходит к Диме, садясь на стул рядом с ним. Берёт аккуратно Димины руки в свои, хмурится едва заметно: опять костяшки ссаженные…  — Look, I don’t care about him. No offence, — видя, как Дима приоткрывает рот, чтобы возразить, Август мягко сжимает его ладони в своих, продолжая, — Но, Dima, я переживаю за тебя. Ты и так работаешь больше остальных. Ты много пьёшь, ты не ешь нормально, мы почти не видимся... Я понимаю, что ты заботишься о своём… друге, — губы его кривятся едва заметно при упоминании Грома, и Август вздыхает тихо, — И я понимаю, что ты будешь с ним рядом столько, сколько это будет нужно. А я буду рядом с тобой, даже если ты продолжишь таскать сюда эту блохастую псину. Ты наверняка и не ел сегодня ничего, а? — спрашивает он проницательно, глядя, как Дима то и дело бросает взгляды на стоящую перед ним тарелку.  И Диме бы возразить – просто из принципа, чтобы Август знал, что он о себе и сам может позаботиться. Да только его моментально выдает позорно заурчавший живот. Август фыркает так, словно с этим фырчанием сердитого ёжика произносит мысленно “Я же говорил”.  — Думаю, на этом закончим, правда? — поднося к губам Димины руки, он целует их коротко и отпускает, вставая. — Ешь. Я заварю тебе чай. А потом спать. Щёки Димы едва заметно краснеют, он фыркает досадливо. Но от еды не отказывается – и правда ведь ничего не ел с… с утра, наверное? Потому его так и разнесло от пары (ну, может тройки) рюмок настойки, хорошо, что шли пешком и проветрился. Но утром он завтракал точно – кофе и принесённой Августом булочкой. Но как это было, оказывается, давно… Овощная запеканка вкусная до умопомрачения. Дима мычит блаженно, засовывая в рот вилку за вилкой, едва успевает жевать.  — Ты просто чудо, — тянет он, глядя на Августа – тот только тихо хмыкает, и, стоя у плиты, что-то клацает в планшете.  “Я и замуж ещё не выходил, а у меня уже есть ревнивая жена” — хихикает Дима про себя (да, последняя стопка настойки явно была лишней), но вслух благоразумно ничего не произносит – только продолжает довольно что-то бормотать, пытаясь этим Августа задобрить.  Запеканка заканчивается катастрофически быстро. Раздумывая о том, хочет ли он добавки или просто жадничает, Дима подхватывает тарелку, и, опустив её в раковину, подходит к Августу, обнимая его сбоку за талию.  — Ну, не обижайся, — просит он, утыкаясь носом в чужое плечо, — Я сам правда от этого устал. И жутко по тебе соскучился, — Дима оставляет лёгкий поцелуй на предплечье Августа прямо поверх тонкой ткани халата, — Спасибо, что приехал сегодня. Правда.  — Ты сам дал мне ключи и сказал приходить, когда захочу тебя увидеть, — чопорно отвечает Август, всё же откладывая планшет – Дима засчитывает это за маленькую победу и потирается носом о чужое плечо довольно, — Я хочу тебя видеть всегда.  — И я тебя. Правда. И я очень ценю тебя и твоё присутствие, — Дима аккуратно тянет Августа на себя, разворачивая лицом. Привстаёт немного, оставляя лёгкий поцелуй на подбородке. Потом – в уголке губ, у носа, на щеке.  Август всё ещё хмурится, но заметно оттаивает.  — Используешь нечестные приёмчики, mi tesoro? — всё же вздыхает он и улыбается одними уголками губ. Дима тут же их целует коротко.  — В любви и на войне все средства хороши, — пожимает Дима плечами с улыбкой и жмурится довольно, когда Август целует его в переносицу.  Лёгкие поцелуи опускаются на кожу электрическими бабочками – это слегка щекотно, но больше приятно. Дима улыбается расслабленно, целуя в ответ, куда придётся: в острую скулу, в висок, в нос. Наконец Дима ловит губы Августа своими и целует по-настоящему. Август улыбается мягко в поцелуй, но всё же отвечает, видимо, окончательно прекратив дуться.  Они целуются лениво, мягко, то и дело отстраняясь на доли секунд. Дима скользит ладонями по груди Августа – халат, кое-как удерживающийся на хитром узле пояса, не останавливает Диму от того, чтобы нырнуть под ткань и огладить гладкую кожу, жмурясь от удовольствия.  На кухне тихо – только конфорка на плите еле слышно пощёлкивает от огня. И Диме так хорошо, так уютно здесь, в своей квартире, в объятиях Августа.  Наконец-то он… дома.  Когда вода в чайнике начинает булькать, а сам чайник – угрожающе присвистывать, Дима с недовольным стоном отрывается от чужих (родных) губ, чтобы развернуться к плите и выключить его. Не дай бог Гром проснётся – того и гляди его понесёт куда-нибудь на ночь глядя.  — Я, между прочим, ждал тебя раньше, чтобы вместе фильм посмотреть… — ворчит Август уже почти не сердясь. Ловит Диму в объятия, склоняясь к его шее, целует коротко за ухом.  — Сегодня не посмотрим уже, — с сожалением вздыхает Дима, разливая чай, — У меня смена завтра… Да и тебе, кажется, на встречу с утра?  Август мычит согласно, увлечённо зацеловывая Димину шею. Дима только голову на бок склоняет, улыбается мягко, подставляясь под поцелуи.  Чай разлит в чашки и отставлен в сторону: отстраняться от Августа не хочется совершенно. Хочется только разлечься на столешнице и чтобы Август его дальше вот так целовал.  Мягкие губы касаются шеи едва ощутимо, скользят выше вверх, оставляя розоватый след под челюстью.  Дима выдыхает коротко, упираясь ладонями в столешницу, и слегка поворачивает голову, ловя губы Августа своими.  Этот поцелуй не похож на остальные – Август прикусывает Димину нижнюю губу, втягивает её в рот, тут же отпуская. И, склоняясь ниже, мягко проводит языком по кромке зубов. Дима только выдыхает коротко. И размыкает губы, отвечая на поцелуй.  Жарко становится вовсе не от того, что от чашек, рядом стоящих, поднимается пар.  От того, как Август обвивает его талию, прижимаясь ближе. От того, как изучает языком его рот, целуя неряшливо. От того, как потирается бедрами, вжимая Диму в столешницу.  Когда Дима разрывает поцелуй, отстраняясь, между их губ повисает ниточка слюны. А Август смотрит прямо на него своими тёмными глазами, в глубине которых разгорается пламя.  Кажется, спать они не идут.  — Мы же не можем здесь… — выдыхает Дима, всё же откидывая голову, когда Август вновь склоняется к его шее. Поцелуи ощущаются на коже теплом и искорками тока, оставляют едва заметные следы – завтра точно не спрячешь под рубашкой, — Не можем, Август… ммм… Игорь…  — Твой Гром спит так, что его и из пушки не разбудишь, — хмыкает Август, ощутимо прикусывая кожу на шее, может, чуть сильнее, чем планировал, но только потому, что не хочет слышать, как его сокровище стонет имя Грома, пока Август прижимается к нему со спины.   — И я не был в душе… — на выдохе продолжает Дима, всё же, впрочем, не делая никаких попыток отстраниться – только руку закидывает назад, опуская её на затылок Августа. Зарывается пальцами в тёмные пряди, выдыхает коротко, когда Август вновь цепляет зубами кожу на шее.  — Сходишь потом, — мурчит Август куда-то в изгиб чужой шеи, отстраняется слегка, мягко дует на влажную кожу, срывая с Диминых губ тихий вздох, — Так мне… продолжать? — тёплая ладонь опускается на Димин живот. Поглаживает его через ткань рубашки, не торопится спускаться ниже.  Дима знает, что, если попросит Августа прекратить, тот отпустит, конечно же. Он бросает короткий взгляд на дверь – кажется, закрыта.  И выдыхает тихо:  — Да… Улыбку Августа Дима чувствует кожей, когда тот вновь прижимается к его шее губами. Август распаляет его неспешно, заставляя дрожать в его руках. Играет на его теле, словно на давно изученном инструменте, и даже сквозь одежду его прикосновения ощущаются раскалённой лавой. Когда он ведёт ладонями по бёдрам, сжимая их мимолётно, по животу, выводя одному ему известные фигуры самыми кончиками пальцев, по груди, задевая напряжённые соски.  Дима молчит старательно – с его губ срываются только тихие вздохи, которые иногда не удаётся сдержать.  Вот как сейчас, когда Август, нащупывает его соски сквозь ткань форменной рубашки, и сжимает их в пальцах. И – словно специально – с его кожи срывается лёгкий разряд.  Дима не сдерживается – стонет коротко, тут же зажимая рот ладонью. Другой рукой вцепляется в столешницу, чтобы удержаться на подрагивающих ногах.  Бросает рваный взгляд на дверь из кухни – он же не слишком громко? Их не было слышно? Возможность быть застигнутыми почему-то будоражит, делая все ощущения в разы острее.  Август только хмыкает тихо где-то над ухом, словно забавляясь над попытками Димы сдерживаться. Он, кажется, не собирается облегчать Димину задачу – его талантливые, восхитительные пальцы продолжают сжимать Димины соски, перекатывать мягко – словно он не замечает, что с Димой делают эти прикосновения. Чёрт, да, конечно, он всё замечает. Ленивые искорки электричества то и дело перекатываются по коже, заставляя Диму дрожать несдержанно, словно в лихорадке.  Дима кусает губы, впивается зубами в ладонь, да только, кажется, не помогает это ни черта – невнятные всхлипы вырываются изо рта, сколько ни сдерживайся.  Дима дрожит, вжимается спиной в Августа, прислушивается напряженно к звукам из коридора, но слышит только собственное сбитое дыхание и грохот сердца в ушах.  Это была чертовски плохая идея. Но Дима не хочет останавливаться.  И, когда Август опускает ладонь на Димин член, накрывая его сквозь плотную ткань брюк, Дима уже давно возбуждён. Он только толкается коротко бёдрами в чужую жёсткую ладонь и стонет глухо, впиваясь зубами в губу.  — Давай мы тебя немного разденем… Что скажешь, kitten? Голос Августа хрипловатый, ниже, чем обычно – пусть он и делает вид, что держится лучше, чем Дима, это ни разу не так.  Дима только кивает осоловело – раз, другой – пытаясь понять, что Август ему сказал.  И только когда Август слегка отстраняется, опуская ладони на его бёдра, Дима, наконец, отлепляется от столешницы, в которую, кажется, уже впечатался целиком и полностью.  Слегка подрагивающие пальцы с трудом справляются с мелкими пуговичками на рубашке – и Август, выцеловывающий его шею, ни разу не помогает сосредоточиться.  Рубашка остаётся висеть на плечах – Дима быстро расправляется с брюками, расстегивает ремень, вжикает ширинкой, пока Август поглаживает его мягко по животу – теперь уже не поверх рубашки, а вот так, кожа к коже, пуская лёгкие искорки.  — Дальше я сам, Mein Herz, — прерывает Диму Август, когда тот собирается просто скинуть брюки на пол, и уверенно ныряет ладонью под его белье, срывая с губ Димы очередной задушенный всхлип.  Тонкие пальцы пробегаются по всей длине члена, едва касаясь, заставляя Диму вновь застонать в прижатую к губам ладонь. — Давай лучше... вот так, — выдыхает Август прямо в Димино ухо – кожу опаляет горячим дыханием – и приставляет к его губам собственные пальцы. С губ его всё же срывается хриплый стон, когда Дима тут же обхватывает его пальцы своим восхитительным ртом, втягивает до самых костяшек, мягко посасывая. За такую сообразительность его стоит наградить, и Август обхватывает его член кольцом из пальцев, чувствуя, как тихий Димин стон пускает по коже вибрацию. — Good boy, — бормочет Август, оставляя несдержанный след от поцелуя прямо под челюстью. — Вот так... Август двигает ладонью медленно, неспешно. Толкается в том же ритме пальцами в Димин рот – тот вылизывает пальцы старательно, увлечённо, тихо постанывает, не в силах сдержаться. Диму от этой неторопливой медлительности ведёт и кроет – он не делает ни-че-го, только языком между чужих пальцев скользит. И это хорошо, и так правильно, что он только прикрывает глаза, наслаждаясь этими плавными движениями. Ладонь Августа скользит по его члену, потирает мягко головку, размазывает смазку по стволу. А пальцы поглаживают язык, цепляют губы — влажные, покрасневшие. Когда Август убирает ладонь от его губ, Дима даже выдыхает что-то явно протестующее – впрочем, влажные от слюны пальцы тут же смыкаются на его соске, и из головы выбивает все мысли. Август дразнится очевидно, жмётся к нему так близко, что Дима, кажется, удерживается на ногах только благодаря ему. Шея у Димы уже вся искусана, тёмные метки пятнают бледную кожу – ему, честно, сейчас глубоко наплевать, как завтра будут подшучивать над ним сослуживцы и что Игорь скажет о пылесосах. — А как же... ты? — всё же выдыхает Дима, когда чувствует, что Август медленно потирается о его бедро своим собственным возбуждением. — Хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, родной, — Август что-то стонет коротко ему в шею, и Дима улыбается подрагивающими губами. Дима ласковыми обращениями пользуется нечасто, но каждый раз Августа от этого мажет, как в первый раз. — Думаю... мы сможем что-то придумать, — отвечает Август тихо, оставляя лёгкий поцелуй где-то за ухом. Когда Август отстраняется, убирая ладонь, Дима стонет коротко – ему эгоистично не хочется, чтобы Август останавливался. Впрочем, Август тут же тянет с его бёдер штаны, а затем и бельё, спуская их вниз, и Дима торопливо переступает через вещи, совершенно сейчас не нужные, оставляя их валяться где-то внизу. — Lieverd, передай мне масло, — просит Август коротко, вновь, не в силах оторваться от Димы, легко целуя его шею. В голове у Димы густой, вязкий сироп возбуждения, он и не понимает сначала, о чём идёт речь. Август разворачивает аккуратно его подбородок влево, к плите, продолжая целовать оставленные им на шее отметки, и Дима тихо выдыхает, увидев простую бутылку оливкового масла. Что ж, сойдёт и так. Стекло неприятно скрипит по столешнице, когда Дима тянется за бутылкой и двигает её по столу ближе. — Umnichka, — хвалит Август коротко, оставляя на покрасневшей коже мягкий поцелуй. Тянется за бутылкой, выливает на ладонь немного масла. Коленом расталкивает аккуратно Димины ноги в стороны – Дима только прогибается послушно, ложась животом на столешницу. Несколько секунд, чтобы стянуть собственное бельё и скользнуть ладонью по члену, ещё парочка – чтобы смазать маслом внутреннюю сторону Диминых бёдер. А затем – вновь обхватить Димин член ладонью, склоняясь к его уху. — А теперь – сведи ноги, mi amor, — просит Август тихо, опаляя дыханием влажную кожу. — Вот так... — и Август стонет коротко, когда Дима сжимает его член между бёдер, подаваясь назад. — Вот так, да... На внятные слова больше никого из них не хватает – Дима зажимает рот ладонью, жмурится, чтобы не стонать, чтобы не разбудить Игоря, который прямо за этой стенкой, пока они, здесь... Господи, это была чертовски плохая идея. Но как же хорошо... Масло отлично работает вместо смазки, позволяя члену легко скользить между бёдер. Август с ума сходит от того, как Дима его сжимает. Как дрожит, толкаясь в его ладонь, как мотает головой, прижимает к губам искусанную ладонь, пытаясь сдержать стоны, рвущиеся с губ. Он, кажется, шепчет Диме что-то на ухо — сам не понимая, на каком языке говорит, может, на всех сразу. О том, какой Дима восхитительный, какой красивый. Как хотел бы Август взять его прямо здесь, на столе, как хотел бы, чтобы он не сдерживался и кричал, срывая голос. Дима скулит сбивчиво, толкается рвано в чужой кулак, чувствуя, как Август с каждым толчком задевает поджатые яички. И кончает, размазавшись по столешнице, впившись зубами в ладонь так, что остаются белые следы. Август кончает спустя ещё несколько движений. Вжимается членом в Димины бёдра, наваливается на него, вжимая в стол. И, честно, потёки спермы на Диминых бёдрах — самая восхитительная картина из всех, что он видел. Самая восхитительная — и только для него одного. Дима дышит сбивчиво, жмурится — перед глазами звёздочки водят хороводы, как в мультиках. Август лениво целует его шею, затылок, виднеющийся в сбившемся вороте рубашки. Наконец, Дима находит в себе силы приподняться на руках — и Август с сожалением от него отстраняется. Масштаб устроенного ими беспорядка не так уж и велик – потёки спермы со шкафчика и пола Дима вытирает салфетками, мучительно краснея, и твёрдо обещает себе завтра здесь убраться как следует. Но усталость накатывает волнами: он выпил, много работал сегодня, плотно поел, и, конечно, его вырубает ужасно. Надо здесь ещё прибраться, не оставлять же так, ведь... Покачав головой, Август просто подхватывает Диму на руки и несёт в ванную. — В душ и спать, — говорит он строго, пока Дима вяло ворочается в его руках. Теперь — точно спать. Утро, разумеется, встречает Диму головной болью под бодрую трель будильника. Во рту стоит ужасный привкус, а глаза болят так, словно в них бросили песка. Дима стонет коротко, приподнимаясь на локте. Вырубает будильник на телефоне, и, оглядевшись мутными со сна глазами, с облегчением обнаруживает на тумбочке блистер с таблетками и стакан воды. "На кухне чисто, можешь не переживать. Выпей таблетку, позавтракай, Отто вас отвезёт. И, пожалуйста, не задерживайся сегодня после работы. Август" Он определённо не заслуживает этого чудесного мужчину. Дима вздыхает виновато, отправляя Августу в мессенджере стикер с сердечком, пьёт таблетку, и минут пять просто лежит на кровати: голова всё же кружится, но не так сильно, как могла бы. На кухне обнаруживается заспанный растрёпанный Гром с банкой рассола в руках. Дима, потирая глаза, шлёпает босыми ногами до холодильника и, молча забрав у него банку, делает глоток.  — До работы нас Отто подкинет, — произносит Дима негромко, вручая банку обратно, — И не спорь, Игорь, это не вопрос.  Добираться на метро в таком состоянии не хочется совершенно. — Хозяин – барин, — жмёт плечами Игорь, прижимая холодную банку к виску. Смотрит на Диму – тот выглядит куда живее, чем он сам, и, кажется, не таким помятым. — И как ты выспаться умудрился… — ворчит он, жмурясь. — Я вырубился сразу, а вы же тут ещё, наверное…  — Что? — Дима разворачивается так быстро, что голову простреливает болью. Отступает на шаг назад, опираясь бедром на столешницу, смотрит на Игоря внимательно. — Что… ты имеешь в виду? Голос почти не дрожит – а если и так, это легко можно списать на похмелье.  Перед глазами мелькают картинки вчерашней ночи: он сам, со спущенными брюками, лежит на этой столешнице, губы кусает, жмурится, стараясь сдержать стоны, и Август над ним, накрывает собой, толкается между бёдер рвано, шепчет на ухо что-то, что сейчас вспомнить Дима не может совершенно.  — Ну, ругались, наверное? — предполагает Гром, не открывая глаз. — Мы ж припёрлись опять…  — А… — Дима, краснея, отворачивается обратно к плите, ругая себя за слишком яркую реакцию. — Да нет… всё нормально. Август всё понимает. Но, Игорь, правда, тебе пора с этим заканчивать.  Гром только жмёт плечами коротко, снова отхлёбывая из банки рассол.  — К вам точно больше заваливаться не буду, — обещает он с усмешкой, — А то твоя мультиварка от злости лопнет.  Дима только качает головой, зажигая газ под чайником.  — Кофе? — предлагает он дежурно.  — Ага, — мотает головой Игорь, открывая холодильник.  О том, что он ночью вставал попить водички, а дверь на кухню была приоткрыта, он, наверное, говорить не будет.  Для всеобщего душевного равновесия.