Недостижимый

      Куда бы омега ни отправился, чужие взгляды всегда были его неизменными спутниками. Они могли быть разными: завистливыми, радостными, похотливыми, восторженными… Они могли быть любыми. Порой сочетая в себе сразу несколько чувств, чужие взоры выражали весь спектр эмоций, присущий человеческому существу: разбегаясь от лютой ненависти до благоговейного любования. Они могли быть всякими. Кроме равнодушных. Ведь проводить безучастным взглядом образчик омежьего совершенства ни стар, ни млад, просто не мог себе позволить. Да и как можно? Стоило только услышать мягкую поступь или приметить светлую макушку, как глаза, даже вопреки воле хозяина, сами переключались на этого юношу.       Но сегодня рассматривать его можно было совершенно откровенно. Ведь в постирочный день встречать юношей, возвращавшихся с речки, было негласной традицией их поселения.       Сегодня никто не осудит. И, затерявшись в толпе, всегда можно сделать вид, что был заинтересован вовсе не им, избежать насмешек за неудавшиеся попытки покорить омегу.       Ибо был он уж слишком неприступным.       А для некоторых и вовсе — недостижимым.       Прижав один борт плетеных коробов к бедру, идущие впереди омеги, грузно ступая, несли полные корзины со все еще влажным бельем. Они периодически останавливались, тяжко вздыхали, вытирали рукавами выступивший пот и, сменив сторону или просто несколько минут постояв, возобновляли свой путь. Неискушенному зрителю могло показаться, что юноши таким нехитрым способом давали себе время отдохнуть. Большинство же успевало отметить и кокетливые прогибы поясницы во время опускания короба на землю, и игривые взоры, что острыми стрелами были выпущены в наблюдавших для оценки произведенного эффекта. Юные плутовцы, уверенные в очаровании своей молодости, сегодня позволяли себе больше откровенности. Специально укороченная длина рубах, предварительно подвернутых на поясе, открывала взорам стройные икры. А умышленно смоченная на груди и бедрах ткань одежды липла к телу, словно вторая кожа, не скрывая от альф ни единого соблазнительного изгиба. Нарочито же показные наклоны лишь добавляли соблазнительности в их образы.       Несколько человек отделяются от группы встречающих, направляясь к своим детям, женихам, братьям в желании помочь. Но основная часть медлит, игнорирует, не совсем убедительно делая вид, что не поняли посыла маленького спектакля. Они, неловко отводя глаза и неуклюже перетаптываясь, остаются на своих местах. Ожидают не их. Другого. Особенного. Что вызывает щекотливое ностальгическое воспоминание о первой влюбленности даже у столетних стариков, а молодых альф и вовсе приводит в полную готовность горячих тел, едва не толкая на свершение подвигов и демонстрацию бугристости своих мышц и лучших мужских качеств.       Они ждут Чимина.       Неся свою корзину на манер остальных омег, невысокий, хрупкий юноша практически последним ступает на накатанную дорогу. Собранные в неплотную косу, слегка растрепанные светлые волосы, раскрасневшееся личико, немного нечеткий шаг мелькающих в длинном, подобно юбке, подоле рубахи маленьких стоп — вот и все, что выказывало в нем усталость после выполнения тяжких обязанностей.       С пяток альфы едва не наперегонки устремляются к нему, предлагают свою помощь, в ответ получая лишь смущенную улыбку и отказ.       — Недостижимый… — обреченно шепчут губы, смотрящих вслед омеге парней, что, понуро повесив головы, так и остаются стоять на пыльной дороге.       Недостижимый... Заносчивый… Переборчивый… Упрямый… Горделивый… Чимина, за его отказы альфам, кличут по-разному. Кто отзывался с пониманием: мол, молод еще, успеется все. Кто — с пренебрежением, намекая на излишнюю придирчивость и прилагающийся к ней «недобор» в рядах обожателей. А кто со злой усмешкой, перечисляя все омежьи вольные и невольные согрешения, добавлял в конце ядовитое «гадина».       Юноша, поравнявшись с сидящими на завалинках стариками и не осмелившимися подойти к кому-то из омег альфами, останавливается. Низко кланяясь, он произносит положенные слова приветствия, спешно пробегаясь по присутствующим глазами. Омега позволяет себе некоторую вольность — задержаться немного дольше на одном из парней.       Смотрит прямо на Юнги.       Альфа в ответ неожиданно тушуется и, опустив глаза, едва не вжимается в плетеный тын — столь нереальным кажется ему происходящее. Хотя, жаждущий выдать желаемое за действительное, мозг и раньше подкидывал ему мысли о слишком пристальном внимании Чимина к его персоне.       Тяжело выдохнув и гордо расправив плечи, омега возобновляет свой путь, а Юнги наконец отвлекается от изучения дорожной пыли, обреченно смотря на ровную спину юноши. Обида, бессилие, горечь несправедливости ядовитым змеиным клубком извиваются в его груди, давят, едва позволяя дышать. В отличие от большинства Юнги не уходит. Ждет до последнего. Провожает. До тех пор, пока омега не свернет к своему дому. Лишь после этого альфа, резко опираясь на негнущуюся конечность, начинает медленно ковылять к крайней избе с обратной стороны их селения. Если бы он только мог… Если бы он только был здоров… Юнги непременно вступил бы с остальными в бой за любовь Чимина. Но сейчас, в их действительности, альфа понимал, что у калеки нет на это ни единого шанса. Права нет. Да и желания становиться кому-то обузой.       Ведь Чимин… Чимин для него недостижимей гораздо сильнее, чем для любого другого свободного альфы из их деревни.       Юнги знал Чимина с детства. У живущих в разных концах поселения, но практически одного возраста детей просто не было ни единого шанса не познакомиться. А общие обязанности по выгулу скотины и птицы, совместные забавы позволили простому знакомству быстро перерасти в настоящую дружбу.       Юнги полюбил Чимина сразу: в тот момент, как только увидел испугавшегося шороха в кустах мальчишку, что дрожащим пальчиком показывал на пришедшее в движение растение.       Юнги помнил о нем все. Абсолютно. До самых последних мелочей: и то, каким был Чиминов венок на первом взрослом празднике, и то, какой вышивкой была расшита его рубашка на праздновании Купайло два года назад, и то, каким он был неуклюжим, впервые надев туфельки на невысоком каблуке для похода с родителями в город.       Помнил альфа и те полные сожаления взгляды, что омега украдкой бросал на него после полученной в результате падения со стога сена травмы. И каждый из тех, что Чимин теперь так подолгу задерживал на нем.       Только вот с природой последних Юнги все никак не мог разобраться. Внимательные, горящие, пронизывающие, будто что-то ищущие… И совершенно неуместные по отношению к такому, как он…

🌸

      Июньское солнце печет немилосердно, украшая головы готовящихся к празднику Купайло людишек венками из сверкающих бисеринок пота. Привалившись спиной к ближайшей яблоне, Юнги растирает рукавом рубахи столь скрупулезно собранную светилом влагу. Альфа сегодня трудится наравне со всеми. Только его, слишком медлительного и порой неуклюжего, не допустили к подготовке самого́ места празднования: рубке дров для костра, перетаскиванию бревен-сидений и сколачиванию столов. Вместо этого парень собирает цветы из своего сада в небольшие букеты, чтобы уже потом, вечером, омеги, подражая солнцу, сплели из них свои венки.       Цветами он увлекся давно. Еще когда родители, не теряя надежды вылечить его искалеченную ногу, возили по разным знахарям и лекарям. Юнги сейчас с точностью уже и не упомнит то количество раз, когда очередной лжецелитель заверял, что, если сломать его конечность и сложить по-новому, — альфа будет ходить… Один раз родители поверили, обрекая парня переживать адскую боль и последующий долгий период одинокого заживления. Но повторный перелом не только не помог — он сделал хуже. Если раньше колено хоть ограниченно, но все же сгибалось, после манипуляций горе-лекаря эту способность оно утратило полностью… Потом были другие шарлатаны, выписывавшие едко пахнущие, жгучие примочки и горькие лекарства.       Долгий период попыток. Отсутствие результата. И Юнги теряет веру. Перестает надеяться на обманчивые заверения знахарей, вынося себе приговор — оставить все как есть. Узнав о его решении, папа будет долго плакать, но с выбором согласится. Верные своему слову родители более не будут убеждать его попробовать еще раз. Лишь, украдкой смахивая слезы и пряча необъятную жалость во взглядах, они будут учить своего ребенка жить по-новому. Жить вопреки.       На удивление, примирение с собственной увечностью дается юному альфе очень легко и наконец дарует столь желаемое спокойствие. А земельные работы и помощь в выращивании растений на огороде не только позволят ему укрепить физическую силу, но и вызовут у альфы неожиданный интерес, который быстро перерастет в увлечение. И Юнги окажется все равно с чем возиться: лелеять ли только всходящие ростки боящихся утренних заморозков огурцов или вдохновенно кружить вокруг очередного, выторгованного на ярмарке редкого винного сорта винограда.       Поначалу, прознав про увлечение альфы, практически каждый односельчанин считал своим долгом бросить в его адрес недоуменно-удивленный взгляд, отпустить едкую шуточку или откровенную насмешку. Наткнувшись же на полное равнодушие со стороны Юнги, издевки быстро умолкают. Следом пропадают и взгляды.       Спустя несколько месяцев к нему начинают обращаться за советом в выращивании той или иной культуры.       По прошествии года каждый жених-омега приходит с просьбой собрать свадебный букет (ведь лучше цветов, чем в саду Юнги, не сыскать и во всех ближайших селениях) и приготовить особое свадебное вино из купажированных сортов винограда, фруктов и цветов, рецептом которого, в отличие от всего остального, упрямый альфа делиться ни с кем не хотел.       — Дядя Юнги, — к альфе подбегает мальчишка лет десяти, указывая пальчиком на высокие стебли цветов, — а вот эти? Эти цветочки можно рвать?       — Нужно. — Юнги отламывает веточку мальвы, с улыбкой наблюдая, как к ним подтягиваются и остальные дети — его сегодняшние помощники. — Это, считай, самый главный цветок для венков наших омег. Ведь он символизирует верность и надежду. Прислушайтесь… — Альфа жестом просит всех умолкнуть и что-то разобрать в голосе ветра. — Слышите, как она шепчет: «Где ты, любимый?»       — Я! — выкрикивает спустя несколько тихих мгновений один из детей. — Я слышу ее!       — Вот и молодец. — Альфа ерошит темную макушку, вручая ребенку цветущую веточку. — А вы знали, что этот цветок считают упавшей на землю звездой и указателем пути? — Дети, завороженно глядя на Юнги, отрицательно машут головами. — А за способность произрастать даже в самых непригодных местах ее называют символом надежды и веры в лучшее. А еще… — Альфа склоняется ближе к своим помощникам. — Тот, кто в росное утро найдет сухую мальвочку, будет всю жизнь счастливым.       — А вы? — осторожный детский голосок привлекает к себе внимание. — Вы находили?       — Я… нет, — слегка тушуется альфа. — Да и не найду, наверное, уже никогда. Счастье… оно ведь не для всех. Оно — для избранных.

🌸🌸

      Купайло по обыкновению проходит возбужденно. Обретшие в этом году пару альфы, крепко сжав ладони своих омег, уговаривали их перепрыгнуть через костер. А еще не успевшая встретить свою судьбу молодежь небольшими стайками сбегалась к реке для гаданий или же вместе с семейными кружилась в веселых танцах и ритуальных хороводах. Остальные… Остальным только и оставалось, что отсиживаться на широких бревнах вместе со стариками, что, попивая вино и поглощая принесенные закуски, критиковали происходящее, рассказывая о делах минувших дней.       — Так и думал, что тебя найду здесь, — звучит рядом с Юнги тихий омежий голос, и альфа, кажется, забывает, как дышать, удивленно поворачивает голову на звук. — Хотя, если честно, я уже стал опасаться, что ты ушел.       Парень, не найдясь с ответом, только и может, что ошарашенно таращиться на омегу. Юнги моргает раз, другой, третий, но улыбающийся мягкой улыбкой Чимин не пропадает, давая понять, что юноша вполне себе реальный, а не навеянное разгулявшейся в ночи нечистью видение. Базовые способности к альфе понемногу возвращаются, и он постепенно вспоминает, как дышать и моргать. Только вот голос продолжает его подводить: вместо слов из его горла не вырывается ни звука. А со стороны Юнги — что выброшенная на берег рыба, безмолвно шевелящая губами.       — Я присяду? — интересуется омега, указывая на пустое место рядом с ним.       — Д-да, — наконец вырывается членораздельная речь. — Да, конечно.       Альфа суетливо сдвигается в сторону, освобождает омеге больше места, чувствуя, как грудь обдает внезапная тоска. Он столь давно не был так близко к Чимину!       — Ты… — Юнги все еще до конца не верит в происходящее, только теперь вместо молчаливости прорывается нервная словоохотливость. — Ты хотел что-то спросить? Что, растениям каким нужна помощь? — предлагает альфа единственный разумный вариант обращения омеги к нему. — Ты не стесняйся, спрашивай, я обязательно помогу чем смогу. Хочешь, подкормку для них новую могу сделать? Я тут, кстати, у одного соленника узнал новый способ смешивания…       Альфа умолкает, а замечая улыбающийся взгляд и нежную улыбку, он словно приходит в себя, поспешно оправдываясь:       — Извини. — Юнги неловко чешет бровь, начиная говорить куда тише и менее эмоционально: — Я… Тебе, наверное, неинтересно это все…       — Нет, почему? — омега отрицательно качает головой. — Это очень… эм-м… познавательно. И я теперь знаю, что в случае чего, к тебе можно обратиться за советом. Но ты прав… Я… Я, действительно, сейчас немного по другому вопросу. — Чимин ненадолго замолкает и, глубоко вздохнув, словно собравшись с силами, продолжает: — Ты правда делаешь букеты женихам-омегам на свадьбы?       — Да, — звучит глухо и как-то уничтожено.       Пусть у него с этим омегой ничего никогда и быть не могло, но понять, что обожаемый тобой человек любит другого, узнать, что вскорости юноша для кого-то станет достигнутой мечтой… Это ощущалось так, как если бы раскаленной кочергой сердце насквозь пронзили, не иначе. И Юнги в этой ситуации только и может, что порадоваться за юношу и сделать самый прекрасный букет из возможных. Такой, чтобы был Чимину под стать.       — Для тебя самый лучший букет сделаю, — отзывается он еле слышно и со времен их отрочества смотрит, наверное, впервые пристально и открыто в глубокие глаза напротив. — Хочешь, приди и сам цветы выбери…       — Правда можно? — воодушевляется омега, растягивая губы в искренней улыбке. — Тогда я завтра загляну.

🌸🌸🌸

      Новый день встречает Юнги еще до традиционных петушиных песнопений. Альфа вопреки ситуации отчего-то пребывает в некоем восторженном предвкушении, словно Чимин с ним под венец собрался. Глупый фантазер, ей-богу.       Юнги ожидать омегу начинает с самого утра. Чимин же не сказал, во сколько приедет, верно? Может, он решит посетить его до начала трудовых обязанностей. Сам не знает для чего, но альфа готовится. Старается предстать перед юношей в лучшем виде, а посему наряжается в праздничную рубаху и связывает гайтаном в небольшой хвостик на затылке обычно падающие на глаза темные космы. Альфа с десяток раз обходит свой садик, поправляя ветки цветов и безжалостно удаляя пропущенные отцветшие соцветия и успевшие пожелтеть листья. Юнги все время прокручивает в голове их предстоящую встречу: думает, что скажет, выбирает, какие цветы предложит для букета, представляет возможные ответы омеги…       Юнги хочет малого: чтобы у Чимина о нем остались теплые воспоминания. Ибо вряд ли им еще хоть единожды выпадет повод для разговора.       Юнги ждет практически весь день, и все же:       — К тебе Чимин пришел, — от папы звучит для альфы, подобно раскатному грому, приводящему сердце к ускоренной скачке.       — Дядюшка Минхо сказал, что ты меня весь день ждешь, — виновато закусывая губу, начинает омега, — извини, что сразу не сказал, что только к вечеру приду.       — Что ты! — машет альфа выставленной вперед ладонью. — Это все пустяки. Просто мне особо было заняться нечем, вот я немного и хозяйничал. Ну что, пойдем?       Чимин кивает, а после слушает внимательно да смотрит пристально, пока альфа рассказывает про каждый цветок, на который только омежий перст укажет. Юнги искренне старается посоветовать лучшие.       Чувство пересохшего горла становится неожиданностью для альфы. Это же сколько он времени к ряду болтает без умолку, не давая омеге даже слова молвить?       — Чимин, ты извини, — начинает он виновато. — Я порой бываю не к месту разговорчив. Ты бы одернул меня. Я… — Парень смотрит на темнеющее небо. — Я, наверное, так много времени твоего отнял.       — Юнги, — изящные брови недоуменно хмурятся, — что за глупости ты говоришь? Это же я к тебе напросился. Да и рассказываешь ты очень и очень интересно.       — Правда? — альфа расцветает кроткой улыбкой. — Тогда я рад, что не утомил тебя. И Чимин… ты это… потом мне скажи заранее, чтобы я успел цветы подготовить как следует… в настойке их напитать специальной, чтобы дольше не вяли…       — Что, и такое можно?!       Восторг в чужом голосе приятно согревает сердце, хоть в чем-то Юнги лучше других альф.       — Я… Хорошо, скажу… — тушуется под конец омега и нерешительно поднимает глаза на альфу, осторожно приближаясь. — Юнги, а вино? Вино для меня тоже сделаешь?       — Да. — Альфа спешно губы облизывает. — Самое вкусное из всех возможных. Такое, что по сладости разве что с поцелуем сравниться сможет.       Слова срываются с языка раньше, чем Юнги успевает их осмыслить. Альфа, ошарашенно округляя глаза, спешит уйти от будоражащей темы, вновь повторяя:       — Ты только день мне заранее скажи…       Омега приближается почти вплотную, опускает ладошки на широкую грудь и, встав на носочки, неожиданно прижимается своим ртом к Юнгиеву. Легкое шевеление чужих губ. Мягкое, робкое прикосновение юркого язычка. И спешное, смущенное отстранение.       Чиминовы глаза, сияющие, горящие чернеющей радужкой, смело встречаются с удивленными, но счастливыми глазами Юнги.       — Такое же сладкое?       Альфа едва находит в себе силы, чтобы понять, о чем говорит омега.       — Нет. Ты слаще. — Юнги проводит языком по пересохшим губам, словно собирая остатки чужого вкуса. — Я… — Все восторженные мысли вдруг тают под гнетом реальности: Чимин не его омега, и Чимин отчего-то с ним играет. И играет жестоко. — Зачем ты так со мной? — обиженное от Юнги заставляет омегу болезненно дернуться и сильнее стиснуть пальцы на его рубахе. — У тебя есть любимый, а воздыхателей — все поселение. Зачем даешь мечты? Ведь моим ты никогда не будешь...       — А ты? — вместо ответа спрашивает Чимин. — Ты тоже, как все поселение? Или…       — Я? — Альфа, удивленный вопросом, всматривается в ожидающее личико напротив, признаваясь в том, о чем божился молчать всю жизнь: — Любящий. С самой нашей первой встречи. Но я же понимаю, что неровня тебе. Да и ты скоро выйдешь замуж… Я понял, что за цветы ты хочешь. Уходи, Чимин, — звучит почти отчаянно. — Пожалуйста...       Омега отрицательно качает головой и, привстав на носочки, выдыхает прямо в чужие губы:       — Я тоже. Люблю. С тех самых пор, как ты спас меня от зайца. — Омега замолкает на мгновения, чтобы в следующий миг развеять все сомнения окончательно. — И нет другого альфы. Только ты. Всегда был только ты. Я не знал, как подтолкнуть тебя, вот и придумал все это… — шало улыбается юноша, наблюдая за сменой эмоций на лице Юнги, и просит почти жалобно: — Поцелуй же меня…       С тихим, покорным рыком альфа накрывает пухлые губы своими.       Они смелеют. Порой все же неловко тыкаются носами или встречаются зубами. Но вкус желанных и таких долгожданных губ, робкие, но нежные прикосновения наполняют их новизной ощущений и не позволяют оторваться. Лишь когда одно на двоих дыхание полностью улетучило воздух из легких, пара отстраняется друг от друга. Смотрят жадно, впитывая чужие эмоции. Запоминают их.       Все еще нежась в альфьих объятьях, омега прижимается щекой к горячей груди и, рисуя пальчиком непонятный узор, довольно что-то мурлычет. А Юнги, держа в руках свою сбывшуюся, достигнутую мечту, глупо улыбается и вдруг повторяет недавний вопрос:       — Так когда нужно приготовить свадебное вино?       Юноша в его объятьях слегка копошится и, выпрямившись, смотрит открытым, счастливым взглядом, лукаво улыбается:       — Все зависит от того, как быстро ты сможешь его сделать…