Зов маяка

Шен прижился. Смотрел вечерами телевизор, завернувшись в теплый плед и засыпал так же, только голова в один момент падала лбом в подтянутые к груди колени. Учился готовить, сжигая уже десятую посудину за месяц. Не кухню и на том спасибо. Ел сахар ложками, если не уследить, и в целом напоминал беспризорного ребенка, за которым глаз да глаз. Залезал иногда на подоконник с ногами и замирал в странной распластанной позе, будто загорающая птица. Торс голый, перемотанный одной лишь теплой широкой лентой на несколько раз — после переезда от моря Шен стал легко болеть. Может, воздух сказывался, не соленый и сухой, а может, то, что легкие в развитой, широкой грудной клетке больше не вдыхали на полную, обходясь поверхностными вздохами. Гай начал замечать, что косые мышцы, прежде двигающие крылья, у Шена постепенно оседали, затекали, вроде болели даже, но делать было нечего. Иногда получалось подойти с нужной стороны и костяшками размять все то, что ныне лишь отягощало, и мотылек изгибался, а из под дергающегося кадыка рвались нечеловеческие звуки, похожие на отрывистое урчание и стуки, напоминая, что в руках у него не совсем человек. — Слезь с окна. Простынешь. — попросил Гай, а у самого в глазах лишь беспокойство, что кое кто сейчас забудется и спрыгнет. Или просто выпадет по глупой неосторожности и все закончится. Шен лениво отмер, повернулся лицом, щурясь разреженно и недовольно. — Не простыну. — Просто слезь. Шен повиновался и тут же оказался в кольце рук. Гай прижал его к себе и оттащил на диван, где точно безопасно. Ему теперь только это и оставалось — беспокоиться, бесконечно беспокоиться. Переживать, что не предусмотрит очередную Шенову глупость. Дурную, опрометчивую и болезненную. Что ещё он может вытворить? Ох, Гай не хотел знать! Старый город за окном жил своей жизнью. Выразительные бурлящие машины, уличные музыканты — Шена интересовало всё, но без сопровождения Гая квартиры он не покидал. Не смел, понимая, что потеряется и непременно ввязнет в проблемы. Он без своего смотрителя даже говорить ни с кем не решался — скажет не то, сделает не то. Но разве жить это не есть совершать ошибки? Колоться больно-больно до обидного и все равно жить дальше. Любить. — Ты всё беспокоишься. — заметил Шен, улыбаясь лукаво, сидя лицом к лицу с бывшим смотрителем маяка, — Но я ведь знаю, что делаю. — Ничего ты не знаешь… — бурчание Гая через раз сливалось с урчанием мотылька, словно он неосознанно хотел быть похожим. Ближе. Теснее. Копировал дурацкие повадки почти ревностно, зная — это только их. Больше никто не знает. — Я должен был быть предусмотрительнее. — Прекрати. Шен фыркнул и укусил его за нос, отвлекая. Синие глаза сверкнули заинтересованно, и слишком цепкие для человека пальцы схватились за плечи, размяли с силой, круговыми движениями танцуя вокруг шеи, будто тяжёлые морские волны, пока одна из ладоней не скользнула выше, проминая под собой кожу шеи и мягкую щеку, чтобы прильнуть ближе. Губы накрыли губы, глубоко и нестесненно, столь настойчиво, будто собирался выпить всю душу. Наглец. Гай обнял его, сложив руки за поясницей, боясь подняться выше и нащупать на костлявой спине сокрытые повязкой два бугра. Чуть выждав и решившись, он обвёл бока, попробовал повторить странные движения ладонями, на что Шен лишь лукаво улыбнулся, целуя вновь — коротко и почти дразняще. Ногти царапнули по шее, коснулись дрожащего кадыка. Тот перекатывается под кожей на глотке, и Гай уже не помнит, как дышать. Иногда ему мерещился соленый морской запах от Шена, но тот должен был давно выветриться вместе с мылом и прочей химией. Шен вдруг отрывается, зная, что теперь Гай от темы не сбежит, чтобы задать один четкий вопрос, будто пронзить сухую бабочку иглой: — Что у тебя болит? Что то вошло в кожу, рассекло заживающие ткани. Дикий черный зрачок напротив сузился в странном спазме до маленькой точки в тёмно-серой тьме. Гай, кажется, слышал, как в ночи бьются крылья чаек о вспененный берег. За мягкими чертами лица легко забывалось, кто перед ним. — Ничего. Я цел. — заверил человек, и это казалось почти правдой. Шен морщится недовольно — теперь он не так глуп, как раньше. — Но болит же. Я же вижу. И не проходит… — Ну Шен... — откровенно умоляет сменить тему бывший смотритель и оглаживает чужие бока знакомыми круговыми движениями, сжимает чужие бедра, пытаясь отвлечь, завести, но Шен его останавливает. Серые глаза сверкают в молчаливом предупреждении. — Мне не нравится, когда у тебя что то болит. Я долгое время заблуждался, думая, что тебе просто по душе тихая жизнь без излишеств, но когда я уехал с тобой, ты… нет, ты и радостный, но ныне, когда ты грустишь, то ещё печальнее, чем когда грустил раньше. Немного подумав, Гай лишь вздохнул обречённо. И что отвечать на правду? — Не заморачивайся так. Мне иногда надо просто погрустить… без лишних причин и поводов. Ладонь с длинными острыми ноготками плотно легла на грудь, сквозь ткань ощущая бьющееся внутри сердце. Взволнованное едва-едва. Близостью, жаром, допросом. — Болит… — Шен стал выглядеть печально, и тряхнув рваным каскадом волос, он вдруг принимает решение за двоих, уверенно заявляя, — Мы должны вернуться к морю. Муан молчит пару секунд, вспоминая туманный силуэт маяка, а после спокойно отказывает: — Нет. Коготки едва царапают, натягивая ткань футболки на груди. Черные глаза щурятся в оскорбленном непонимании. — Почему? Там тебе было лучше. «Там и тебе было лучше» — резонно подумал Гай, но вместо этого принялся отговаривать: —Ты же видел, что там творится… не лучшее время, чтобы ехать. Шторма ужасные, все прибрежные города затопило… — Ну так… Она же беспокоится… — Шен притих и виновато заправил волосы за ухо, — Я пропал так внезапно, конечно она меня потеряла… — Кто? Есть другие как ты? — Нет… я не об этом, просто… давай съездим. Я покажу ей тебя. Она поможет… — Не надо. Успокоится погода — тогда съездим. Хорошо? Шен пригорюнился, прекрасно понимая, что ничего не успокоится, пока он не вернётся. Его и так не было слишком долго. Но он ещё уговорит Гая. Убедит. — Тебе иногда снятся кошмары. Почему так? — лениво спрашивает Шен, и сам догадываясь об ответе, но человек Гай никак не хотел поднимать эту тему. — Ничего такого. — У вас, у людей, так много забот. — Шен улыбнулся смущённо и заерзал на Муане, получая от него в ответ рваный вздох. Синие глаза сощурились предупреждающе, но мотылек лишь тихо рассмеялся, прижимаясь ближе, бессовестно изводя партнёра, — Я бы хотел избавить тебя от них всех… — Я тебя покусаю. — смутился Гай. — Кусай. Вот сюда.

***

Ночь. Тусклый свет освещает кухню, когда Муан обнаруживает, что заваривает себе кофе. Что он здесь делает? Кажется, он проснулся и в полудрёме добрался досюда. Продолжив, что делает, он на некоторое время завис, чувствуя пустоту в голове, пока не щелкнуло: Где Шен? Распахнутое окно скрипит деревянными рамами, являя черную пустоту снаружи. — Шен! Он бросается к распахнутому окну, нервно высматривает темноту там, внизу, среди черной воды, но ничего не видит. Уровень бурлящей воды поднимается, постепенно сжирает стены, и Муан понимает, что находится вовсе не дома, а на обзорной площадке маяка. Море вышло из берегов, молча и безвозвратно, оно даже не вылилось. Оно поднялось, чтобы сожрать того, кто погубил ее сына. Соленый ветер треплет белые волосы в попытке сбросить его вниз. Тянет за ткань одежды, толкает, шипит и шепчет. — Прыгай. Смотритель Гай просыпается. Шен сжимает его в объятиях в попытке успокоить.

***

Иногда Шен подолгу отмокал в ванне, словно до сих пор не мог свыкнуться с мыслью, что теперь он помещается в столь тесном пространстве. Вытягивал ноги и сидел, заново осознавая происходящее. Он больше не сносил спиной посуду с полок, не сшибал гардины и не ударялся о дверные проемы. Огромные раны заросли в две ровные шишки и лишь оставшиеся мелкие перья окропляющие шрамы напоминали, что здесь было что то великое. Дорогое. Шен все понимал. Но было кое что ещё дороже. Ещё важнее, чем свобода. Теплая и мертвая водопроводная вода наполняла чугунную ванну, чтобы остыть. Шен провожал его на работу, грел ладони о сделанную ему вторую кружку чая с тремя ложками сахара и куковал до вечера, занимая себя уборкой, иногда стиркой и передачами по телевизору. Иногда Муан брал его с собой на вечернюю прогулку, убедившись, что тот одет достаточно тепло, что волосы неброско собраны в хвост под кофту, а Шен точно клятвенно заверил, что не сделает никакой дурости. Он мог. Тогда Муан взволнованно чесал нос и они подолгу бродили по городу, наблюдая за огнями и пробуя выпечку. Гай фоткал его у каждого красивого места и отправлял сестре. После смерти родителей Эра поддалась на уговоры ухажёра и уехала с ним за границу, где тот мог следить и вовремя пресекать ее болезный трудоголизм. Гай же и его молчаливый спутник остались в семейной квартире. — Ты боишься штормов, смотритель Гай? — вдруг спрашивает мотылек, и сверкает черными глазами. Человек выпадает из мыслей. — Не боюсь. — фыркает он обидчиво, и получив новую партию намекающих вопросов грозит пальцем, — Не начинай. Я же сказал — нет. Пока нет. Я больше не смотритель маяка. У меня другая работа. — Работа, погода. Мы должны поехать не смотря ни на что. Я не хочу чтобы тебе было плохо, а ты всё терпишь, вместо того, чтобы все исправить. — Шен. С чего ты вообще решил, что море меня вылечит? Да и от чего? Я здоров. А от солёной воды раны болят ужасно, если ты вдруг не знал. «Раны зарастают там, где появляются» — подумал тот, но вслух сказал другое: — Мне морская вода не болит. Если я очень ее попрошу, она вылечит твои раны тоже. Поехали. Покажем ей мои, твои, наши общие. Мы же можем хотя бы попробовать? Она ищет меня. Я чувствую. Она беспокоится… Гай с серьезным видом поправляет чужой воротник, а после недовольно кривит губы. Не хотел он ехать. На работе отпрашиваться, отпуск брать, рассчитывать маршрут, где то останавливаться, что то есть… Гай никогда не считал себя спонтанным человеком, но все же, раньше он был легче на подъем. Может, обжёгся и теперь отдавал предпочтение скучной стабильности, в которой несмотря на некоторые неудобства все же было проще. Понятнее. — Успокойся. — попросил Гай. Отказывать Шену он не всегда мог, но если с чем то был действительно не согласен, то мог упереться так, что не сдвинуть. Как сейчас. Гай не хотел к морю, не хотел теребить свои старые раны солью и понимать, что как прежде уже ничего не будет. Он хранил память о море живым и ярким. Он не хотел вернуться и все испортить. — Ну зачем нам туда? Тебе скучно? — Не хочешь? Тогда я сам позову ее! — сказал решительно Шен. Он был зол, — Ты потерялся, смотритель Гай. Тот занервничал, не понимая, что имелось ввиду, но все же промолчал, чтобы не портить вечер расспросами, что за гостей ему ждать и нужно ли накрывать стол. Шен был здесь. Пусть не полностью, но живой. Теплый и почти бесхитростный дух моря и детства, как труп чайки покрытый солью на белом песке. Как заточка, спрятанная в детском сапоге. — Я люблю тебя. — напомнил Шен, — Значит, я не буду игнорировать твою боль. Теперь моя очередь указывать тебе путь. Тонкие пальцы заправили прядь белых волос за ухо, а после ладонь мягко коснулась щеки. Гай вцепился в нее, как утопающий, боясь, что не окупает ожиданий, что не сберег, что недостоин. Что не сможет пообещать того же, но все же честно отвечает: — Я тоже очень люблю тебя.

***

Он просыпается, когда окно распахивается от порыва ветра. Подскакивает, слыша крики снаружи и по привычке ищет Шена взглядом — тот стоит у открытого окна с голым торсом. Что то щемит в груди резко и больно, когда взгляд касается двух шрамов. Большие симметричные рубцы немного неровной округлой формы. Мысли сами подкидывают образ — вот Шен сидит на коленях и резво, боясь передумать, продевает мягкий стальной тросик за спиной. Выдох. Тросик скользит в руках из стороны в сторону, врезаясь в кожу под перьями, и вот мотылек вздрагивает, уже корчится от боли, давится слезами, но режет. Доводит дело до конца, а потом долго приходит в себя, прежде чем перед закатом прийти к нему. К Гаю. Пешком. Слова застревают комом в горле, и Гай даже не просит отойти от окна. Он не имеет права. Он ничего не может сберечь. Небо за окном темное, чёрное почти, оно накрывает город тенью, будто плотное покрывало. Порыв ветра жует штору, и Шен путается в ней, откидывает её в сторону, а после выплёвывает собственные волосы изо рта. Он оборачивается, поднимает взгляд. Решительный и весёлый. — Ты боишься моря, смотритель Гай? Сейчас, он был готов признать, что наверное, да. Наверное, нечто, что он нашел на берегу острова и приютил у себя, будто беспризорного котёнка, вовсе им не было. Он чувствовал силу, волнами исходящую от него, перекликающуюся с другой, с улицы. У котёнка была мать. Большая и злая, этот невообразимо огромный черный омут, беснующийся с самого их отъезда. Муан чувствовал эту силу. Мог ли он не бояться? — Я показывал ей твои поцелуи, но не показал спину. Я пропал и она потеряла меня. И все же, если я боюсь ее как дети боятся гнева матери, то ты боишься ее как боятся... темноты. Вины. И обещаний. Море страшно в гневе — корабли теряются, разбиваются о скалы, если маяк не зажечь вовремя. Верно ведь? Шен улыбается смущённо, слыша, как крутятся в чужой голове волны-мысли, разбиваясь о стены и перекручивая потоки, чтобы выжать из них лишь один. Самый важный. — Теперь моя очередь зажигать маяки. Наш корабль тонет, смотритель Гай. — Шен… отойди от окна. Глядя прямо в синие беспокойные глаза напротив, Шен спиной залез на подоконник. Порыв ветра растрепал его рваные черные волосы. — Пойдем. — Шен, это не смешно... Вернись. Ты простынешь. Ты… упадешь и разобьёшься. Бескровные белые губы мотылька растянулись в довольной улыбке. — Подойди и посмотри со мной. Она здесь. Краткий вздох вырвался из груди, и Гай подбежал ближе, вцепился в чужие ноги, кажется, до боли, но Шен улыбался, глядя прямо в перепуганные синие глаза напротив. Цепкие пальцы крепко ухватили Гая за виски и подтащили ближе, повернули голову в сторону улицы, где сейчас разворачивался потоп. Вода переполнила улицы. Волны прибывали откуда-то извне, смывали улицы подчистую, превращая те в голый камень, разбивали машины и обрывали провода. Вода заполнила всё, как в том сне — Гай мог выглянуть наружу и увидеть, как поднимается уровень темной и солёной воды, готовый скрыть под собой всё — вывески, балконы, крыши. Сожрать этот город и переварить. И восседающий на окне Шен выглядел слишком умиротворенно для этой картины. Казалось, он вообще не знал, что люди умеют тонуть. — Пойдем, нам пора. — Шен сдвинулся назад, ближе к внешнему краю, и с неясно откуда взявшейся силой вдруг затянул бывшего смотрителя за собой. Холодный ветер продувал насквозь, забирался в уши и заглушал голоса. Спутанные волосы заслонили обзор. — Шен, нет! Не надо, ты же… ты пострадаешь! — вслепую хватаясь за мотылька руками, Гай пытался удержать их двоих на подоконнике, не до конца понимая происходящее, — Шен! — Не волнуйся. В это время года вода теплая. Шен обнял его, с силой прижимая к себе и кажется, отклоняясь спиной назад. Гай рефлекторно обнял его в ответ, пытаясь нащупать за спиной что-нибудь, но не случилось. Он испуганно шарахнулся назад, стараясь не смотреть вниз, но руки удержали. Гай слышал воду. — Мы же упадем, прекрати! Шен! — Все будет хорошо. — пообещал тот, и порыв ветра, казалось, пожелал выскрести их из окна бетонной коробки. — Я ведь люблю тебя. А она любит меня. Все будет хорошо. Успокойся. Гай попытался уговорить его, как маленького: — Я тоже люблю тебя. Но мы можем упасть, и будет очень-очень больно! — Не переживай. Скоро не будет болеть. — обещает Шен, и за затылок утыкает чужое лицо себе в плечо, прежде чем откинуться назад до конца. Муан Гай вскрикивает позорно, успевая лишь крепче обнять в ответ и зажмуриться. Два тела падают в беспокойные темные воды, будто в желудок, на несколько этажей переваривший в себе этот город. Потоки воды сходятся над их головами.

***

Муан Гай приходит в себя, лёжа на песке. Ноги чувствуют теплую морскую воду, что ласкает щиколотки сквозь ткань частично мокрых пижамных штанов. Он с трудом приподнимается на локтях, медленно приходя в себя и ощущая, что тело стало слишком тяжёлым — может, это он сам был слишком слаб. Гай не чувствует лишней воды в легких, не чувствует боли или ломоты, только слабость, как после длительного и комфортного сна, когда так хорошо, что совершенно не хочется вставать, но встать нужно. Уже давно пора. С щеки сыпется песок, и он утирает его рукой, пытаясь проморгаться. Глаза сохли, и картинка никак не собиралась воедино. Где то вокруг кричали чайки. Гай трясет высохшими как попало волосами, щурится яркому морскому солнцу и оглядывает линию побережья — мелкий светлый песок и безумно глубокое, будто подсвеченное синее небо над тихой поверхностью моря. Мелкие волны мягко разбивались о берег, вынося на песок жалкие остатки пены. Шен нашелся в нескольких метрах сбоку, сидящим на песке в одних штанах и прижимающим к груди колени. В складках ткани прятались белые песчинки. За спиной у него в полуденной дымке высился знакомый маяк. — Как ты себя чувствуешь? — мягко и беспокойно спрашивает он, и Гай не отвечает. Только скользит взглядом по голой белой коже, по сильной линии плеч и растрепанным черным нитям-волосам, что плоскими изгибами легли на песок рядом. Шен улыбается глазами, видя, что собеседник ещё не сбросил с себя пелену сна. — Я очень сильно просил ее помочь тебе. Должно быть лучше. Гай промаргивается и садится, кое как убирая ужасно растрёпанные волосы за ухо. — Там… люди умерли… — вспомнил он, и картинки катастрофы пронеслись перед глазами. Он растерянно замолчал. Шен ждал продолжения ещё какое то время, а после ласково укорил: — Вы, люди, ужасно замороченные. — видя непонимание в синих глазах, он продолжил, — Слишком много вины на тебя одного. Я поделил. — Всмысле? — Ты ведь думал, что должен страдать за то, что я лишился крыльев, да? Но это мой выбор. Меня никто не заставлял. — Но обстоятельства… — начал было Гай, но его оборвали. — Я хотел остаться с тобой. Я остался. — Это была слишком большая цена, Шен! Тот недовольно фыркнул. — Какая цена может быть «слишком», когда речь идёт о нас? Желая возразить, Муан вдруг поймал себя на осознании, что он действительно ошибался. Брал на себя слишком много, пытался предусмотреть всё, но на деле он не решал совершенно ничего. Шен не был беспомощным наивным котёнком. Просто он был другим. — Она сказала мне, ты ненавидел себя и мир, за то, что я сделал. Я не понимал. В моей голове это было только мое решение. — Шен виновато отвёл взгляд, — Это не должно было значить так много. Сглотнув, Гай задал вопрос, который душил его несколько лет: — Это было… больно? — Да. Повисло молчание. — А люди? Тебе их не жаль? Шен замялся перед ответом, а после с выражением процитировал: — Трагедию одного можно принять близко к сердцу. Трагедию миллиона — нет. — он поджал губы, — Я люблю тебя. Ты не должен болеть. Разве было для него какое то «слишком»? Он не был котёнком. Он был чудовищем. Но Гай никогда не посмел бы его в этом обвинить. Казалось, в понятие «здоровья» Шен вкладывал больше, чем отсутствие физических ран. Раны на теле, раны на сердце, душе. Вина и обиды, не разрешенные, непонятые чувства. Это все болело. А здоровые не болят. Гай усмехнулся, шатко поднимаясь на ноги. Он нашел вымытый водой на берег свой телефон и уже ожидал, что тот окажется бесполезным кирпичом, но тот на удивление работал. Экран включился, показав десяток процентов зарядки и миллион сообщений и пропущенных от Эры. Она переживала. Узнала о случившемся и подумала, что они… черт. Гай виновато почесал затылок, а после, недолго думая, сфоткал сидящего на песке Шена на фоне маяка и выслал сестре с короткой подписью: «Мы в порядке». На фото за спиной у Шена нелепым пернатым пологом тянутся его новые крылья. Ветер треплет растущие лохматые перья. — Так как ты себя чувствуешь? — повторяет вопрос мотылек, искренне беспокоясь за чужое состояние. Он… он хорошо просил. Море должно было залечить его раны. Она ведь любит его. А мотылек любит смотрителя маяка. — Я как... заново родился. Гай потянулся, размял затёкшие плечи и вновь тряхнул вьющимися волосами, пытаясь привести их в приличный вид. И действительно ведь — спокойно. На душе тихо-тихо, как вода на море, будто и не было никакой катастрофы. Только зажимаются уголки губ в смущенной улыбке, а взгляд то и дело возвращается к Шену, все пытается заглянуть тому за спину, чтобы рассмотреть его обновку. Осмотреть, ощупать бы… целиком. Расцеловать бы его всего, от кончиков перьев до этих растянутых в улыбке хитрых бессовестных губ. Но то потом. А пока смотритель Муан Гай оборачивается к возвышающемуся на скале маяку и предвкушая шалость разминает кулаки. — Пойдем, Шен. Тот по привычке следует за ним на своих двоих. Море смывает за ними две цепочки следов на белом песке. — Что ты хочешь сделать? — заинтересованно спрашивает мотылек, склоняя голову, и Гай прикладывает палец к губам. О, он знает, чем они займутся. Ведь кто бы сейчас не работал на маяке… ...будет уволен.