Мой ответ — нет

      Нил сидит за столом, на котором разложены учебники и конспекты. Сейчас у него в приоритете проект по языковедению, заданный на конец зимнего семестра, но он постоянно оглядывается на свой телефон, то и дело проверяя уведомления.       Эндрю куда-то ушёл, на прощание кинув «Ложись без меня», ещё несколько часов назад, и Нил не то чтобы боится за Миньярда, — нет, он знает, что в случае чего тот постоит за себя и не даст в обиду, — но всё же немного волнуется. Эндрю никогда и нигде не задерживался настолько долго, оставляя Нила одного.       Эндрю больше не сторожевая собака — ему приходится мириться с мыслью о том, что его семья — самостоятельные люди, которые не могут вечно прятаться за его спиной. Тем не менее и самому Миньярду, и Джостену комфортно, когда они вдвоём проводят как можно больше времени: ходят, дотрагиваясь плечом к плечу, незаметно для всех «случайно» задевая пальцы друг друга; в обнимку полулежат на диване, когда никого рядом нет; соприкасаются бёдрами, когда со Старшекурсниками и Монстрами смотрят кино — фильм еле слышно шелестит на заднем плане, пока они следят лишь за действиями и дыханием друг друга.       От обрушивающегося напряжения он нервно постукивает пальцами по столу. Голова расположена на ладони согнутой в локте руке, которая разместилась на подлокотнике кресла. Ещё чуть-чуть и он взорвётся. Ожидание тянется тягучей ниточкой, которая и не думает кончаться.       От мощного взрыва паники и раздражения его спасает внезапный стук в дверь. Стук недолгий, неравномерный, слабый. Кажется, словно человек, расположенный за пределами комнаты, сильно устал или вусмерть напился. Хотя Нил сразу отметает последнее — кто был бы в силах двигаться после столького влитого алкоголя внутрь себя?       Дверь открывается с лёгким скрипом, приветствуя странника, что пожаловал в такой час.       Эндрю никогда не стучится. Только если это не касается конфиденциальности Нила: когда он стесняется переодеваться при Эндрю, когда ему хочется побыть одному, когда он занят учёбой или просмотром матчей. Эндрю уважает его личные границы, никогда не переходя их.       Но сейчас то другой случай. Нил заранее не предупреждал Эндрю об уединении, а это означает то, что они оба могут свободно передвигаться по их общей территории.       Поэтому Нил совсем ничего не понимает, когда видит Эндрю. Тот с привычно безразличным выражением лица, но можно догадаться, что он чем-то озабочен по его напряжённым плечам и спине.              Нил нахмуривается. Выражение лица Эндрю не меняется, но это только на первый взгляд — если приглядеться, то можно заметить, как в его глазах промелькнули искорки, а уголки его губ едва приподнялись, сразу же вернувшись в обычное состояние. Лицо его расслаблено, но не потому что он действительно спокоен.       Есть что-то такое, что Нил упускает, но только пока Эндрю не спотыкается о дверной порог.       — Эндрю, ты что, пьян? — спрашивает Нил и сам не понимает, что в его голосе звучит сильнее — ужас, удивление или насмешка. Эндрю никогда не напивается до такого состояния, когда не может контролировать ситуацию.       — Да или нет? — заплетающимся языком спрашивает Эндрю.       — Нет, — твёрдо отвечает Нил, ни секунды не сомневаясь в правильности своего решения.       Эндрю ещё несколько секунд пристально пялится в ледяные глаза напротив, а потом веки тяжелеют, тело перестаёт слушаться, и он потихоньку сползает на паркет. Нил, внимательно подмечая состояние Эндрю, подхватывает его, пока тот не окажется полностью распластавшимся на полу.       Эндрю хватается за футболку Нила как за спасательный круг. Нил для него — словно глоток свежего воздуха после душного помещения. Эндрю не привык просить помощи, но Нил… это другое дело. Нил — не его спасение, он — его жизнь. Без него он бы не жил. Существовал бы, выживал бы, но не жил.       Нил осторожно переносит Эндрю — он кажется сейчас таким маленьким; несмотря на небольшой рост, Эндрю никогда не вызывает желания защитить его, напротив, он выглядит скорее устрашающим, нежели беспомощным — на их общую кровать, накрывает мягким и тёплым пледом. Но его мягкость и тепло никогда не сравнится с мягкостью и теплом рук Нила.       Эндрю хочет сказать, чтобы Нил никуда не уходил, чтобы он остался, но язык заплетается. Его охватывает паника. Эндрю никогда не признается — ни другим, ни себе, — что боится потерять Нила. Боится, что в одно отвратительное утро проснётся и не обнаружит рядом с собой тёплого тела с равномерно отстукивающим сердцем внутри. Сердцем, что покорило его. Сердцем, в котором, он надеялся, есть место и для него.       Но Нил остаётся. Раз за разом. Утро за утром. Он не убегает. Он доверяет Эндрю настолько сильно, насколько Эндрю не доверяет сам себе. И он хочет дать Нилу ту защиту, в которой тот нуждается.       Не сразу он понимает, что Нилу нужна вовсе не защита, не то призрачное чувство безопасности, которое Эндрю медленно и бережно вырисовывает на своём уже запачканном кровью холсте, чтобы убедить, что здесь надёжно, что здесь не надо бояться, что здесь Эндрю — главный, и никто не посмеет позариться на его семью. Нилу нужен сам Эндрю. И никто больше.       Нилу не нужны слова Эндрю, он и так всё понимает. Понимает, что Эндрю просит остаться. Понимает, что сейчас — всегда — Эндрю важнее, чем учёба.       — Я здесь, — шепчет Нил, удобно устраиваясь рядом с Эндрю, легонько приобнимая его. Эндрю не противится.       Нил знает, что эти слова — ничего не значат. Но всё равно хочет их сказать. И хочет, чтобы их услышал Эндрю.       — Я люблю тебя, — произносит он, тихо, но чётко, так, чтобы Эндрю мог услышать. Он надеется, что Эндрю слышит его.       Последняя мысль мелькает в помутневшем сознании, когда Эндрю отключается.       Я люблю тебя.       Я. Люблю. Тебя.       Нил надеется, что Эндрю услышал эти слова. А Эндрю надеется, что запомнит их на всю свою жизнь.