Разговор в пыли дорог

Песчаная буря успокоилась лишь к утру, дав выступить на рассвете по занесенным дорогам. Отец не раз говорил, что все они: и занесенные песками, и проторенные сквозь дикие заросли, и усеянные шипящими кобрами, — все пути ведут домой. Возможно, кто-то, вырвавшись из дома, обретал новый в пути, и память о старом стирали пустынные ветра. Байек был из тех, кто, изведав другие деревни и города, не мог обрести нового дома, он тянулся к старому. Последний год он жил надеждой встретить старость там, где жили его предки, где оживали его воспоминания. И такое место во всём мире было одно — его неприметный оазис на краю Двух земель. Пустыня с каждым годом отбирала всё больше территории у людей. Но он был удивлён, увидев, что людей меньше не стало.  Он шагнул в деревню, осматривая низкие дома, торговцев и ремесленников, резвящихся детей, и в груди затрепетало сердце. Ему показалось, что он слышал голос Хему среди ребяческих. Женщина с распущенными чёрными волосами, заплетенными в мелкие косички, напомнила Айю. Она даже улыбнулась ему. Следовало написать письмо Амунет, находившейся в Риме. Как она поживает? Ищет ли покоя или нашла его? Любит ли она его до сих пор так, как любит её он? Не желает ли провести остаток дней на руинах их дома в его объятиях? Хотя это было бы лишним. Они условились не говорить о чувствах, прошлых и настоящих. За них при каждой встрече говорили глаза, прикосновения, внимание. По улицам ходили в основном римские воины. Среди них отличить греков, египтян, римлян и персов было весьма сложно. Они уже во всем приняли образ жизни новой империи. Конечно, на постаревшего воина, у которого кости скрипят громче, чем звенит оружие, молодые солдаты не обращали должного внимания. Несколько раз на него презрительно посмотрели и продолжили беззаботный разговор. Байек мог бы и сейчас легко справиться с любым из них, но он прибыл домой, чтобы обрести покой, а не искать поводы для боя.  — Торговка, — обратился он к женщине, торговавшей шкурами животных, — есть тут хозяева, готовые приютить за плату? Женщина, примерно его возраста, прищурила глаза, словно заподозрила в нём вора… или знакомого.  — Есть один дом. — Она махнула ему рукой следовать за ней. Улицы стали уже. Но тот дом, в который его привела женщина, был таким же большим, каким его помнил Байек. Краска стерлась с кирпича, но всё уцелело. Только во дворе вместо тренировочных стоек находились клетки со зверьми. Одним из них был старый лев с раненой лапой. Он окунул морду в воду и смотрел на посетителя без интереса. — Здесь ещё кто-то живёт? — поинтересовался Байек. — Врачеватель. Лечит людей, но иногда подбирает животных. Поговорите с ним, он наверняка дома. И ушла, не назвав ни имени лекаря, ни представив ему Байека.  — Врачеватели занимаются благими делами, — Байек постучал в дверь, но никто не открыл ему. — Эй?! Хозяин?!  — Обойди дом! — прокричали в ответ. — Я немного занят, не могу выйти! Голос был молодым. Байек медленно, вспоминая каждую деталь дома, прошёл на передний двор. Перед входом сидел молодой мужчина, а у него на коленях терпеливо сидела… — Сену?!  Только Байек произнёс её имя, орлица протяжно закричала. Она не вырвалась из рук лекаря.  — Твоя орлица? — спросил парень. Он выглядел типичным египтянином. Кожа смуглая, гладковыбритая голова, сурьмой подведенные глаза, но что-то в его облике было знакомым. Байек не мог понять, что именно.  — Да, — незримый присел на колено перед орлицей и погладил её по голове. — Я уже не надеялся её встретить. Она охотилась, и леопард схватил её за крыло и унёс. — Он виновато вздохнул. — Прости, мой друг, что я посчитал тебя мёртвой. Мужчина показал её крыло. Половину оторвали, и он сделал ей протез из чужих перьев.  — Она храбрая, — лекарь дал ей некое лакомство. — Видимо, оторвалась от хищника. Я нашёл её на ветке дерева у моего дома.  Странным показалось Байеку то, что эта Сену, внучка первой питомцы, полетела именно сюда, хотя не знала никогда этой деревни и этого дома. Было ли это знаком богов? — Чтобы звери не достали, я посажу её в большую клетку, — врачеватель посадил её тут, перед домом. — Забрать ее сейчас не выйдет, она должна привыкнуть к новому крылу. Будем выпускать ненадолго… — Спасибо, неб, — прервал его Байек. — Я ищу приют и могу щедро заплатить тебе за него. За этим я к тебе и пришёл.  Лекарь улыбнулся шире. Он посмотрел на орла, затем перевел взгляд на Байека, снова взглянул на птицу, внимательно наблюдающую за ними.  — Так это ты меджай из Сивы? Это о тебе здесь слагают легенды? — спросил лекарь с необычайной радостью в голосе. — Ты можешь не платить мне, Байек.  — Кто тебе рассказал обо мне?  — Сядь, отдохни, наверно, ты проделал долгий путь. — Парень вбежал в дом и поднес Байеку кувшин с напитком. — Это не самое лучшее пиво, но хотя бы так. — Затем он вытащил слегка заветренную обжаренную птицу. — Угощайся.  Такого гостеприимства спустя много лет и от другого, совсем не знакомого ему, хозяина Байек совершенно не ожидал. — Только не говори никому обо мне, прошу тебя, — незримый коснулся руки парня, будто лишь так мог его остановить. Лекарь выпрямился перед ним и кивнул: — Я буду молчать. Лучше, чем убитые после строительства пирамид рабочие. Для меня честь принимать гостя вроде тебя, меджай. Честь большая, чем принимать самого фараона.  — Фараонов больше нет, — напомнил Байек, надкусив ножку птицы.  — Да, но память о них жива, как и память о старом Египте.  Лекарь присел рядом. Некоторое время, пока Байек ел, с удовольствием уплетая и плохо прожаренную птицу, и невкусное пиво, они молчали, обмениваясь изучающими взорами, словно что-то говоря, но недоговаривая.  — Ты лекарь, но не в храме, — заметил Байек с удивлением. — Людям ты знаком. Торговка рассказала, что ты лечишь всех. Это законно? Парень усмехнулся, закрыв на миг глаза рукой: — Да, она знает все и обо всех. — Затем он посмотрел на свои руки. — Я не сын жреца, поэтому в храм меня не пустили. А еще и потому, что искусству врачевания меня обучал грек. Египтянам это не нравится, хотя они не гнушаются принимать мою помощь.  Байек тоже улыбнулся.  — Боги любят трудолюбивых людей, — сказал он. Он представил на месте этого парня другого человека, и на его фоне лекарь выглядел слишком сухим. Он никогда не держал в руках меча, хотя в нём был некий стержень.  — Не знаю, трудолюбив ли я. Врачевание — единственное ремесло, которым я занимаюсь так долго. — Он шумно вздохнул, будто в груди не хватало воздуха. — Это не путь, завещанный мне отцом. Но я не пытаюсь купить милость богов — моё сердце не станет легче пера. Парень встал и взял тарелку и опустошенный кувшин и унес те в дом. Байек размышлял о его словах. Немногие люди могли так смело признаться в своих согрешениях. — Спальное место на нижнем этаже. Лежанка немного жестковатая, но если болит спина, лежать там приятно, — он проводил Байека внутрь дома, сопровождая это оправданиями. Лежанка изменилась. Она словно предназначалась для больных, но выглядела чисто.  — Можешь оставить вещи здесь, — лекарь помог снять щит, аккуратно уложил возле лежанки лук и меч и, заметив замешательство, добавил: — Я меняю её после каждого больного. То кровь, то зараза какая-нибудь. Если оставлял бы, умер сам. — Чем занимались твои родители? — Байек проследовал за ним на задний двор.  Парень покормил льва и ласково провел рукой по его гриве. Там, где стояла клетка, раньше стояли мишени для занятий стрельбой из лука. Сначала он улыбнулся, а потом стал мрачнее туч.  — Моя мать торговала украшениями из камней в Сиве, а отец… — снова тяжёлый вздох. — Он был меджаем. Здесь.  Байек тоже подошёл ко льву. Непривычно было видеть гордого агрессивного зверя таким беззащитным, жаждущим ласки. Гладя его по гриве, Байек старался отогнать навязчивые мысли о Хему. “Нет, это не мой сын, этого не могло случиться, его никто не вернул бы к жизни”, — крутилось в его голове.  — Он учил меня охотиться, ездить верхом, держать меч, чтобы я смог защитить себя и других людей, чтобы я продолжил его дело, не боялся никого и справедливо относился к жителям деревни и Обеих стран. — Лекарь встал, и его взгляд, затемнённый от того, что он закрыл собой солнце, показался Байеку разгневанным. — Если бы он знал, как всё случится… Он направился вперёд, к чёрному коню, набрал в поилку новой воды и дал корнеплод.  — Греки звали его Фобос за его нрав, а потом издевались, и я выкупил его у них, —Байек едва слышал его слова, сказанные для того, чтобы перевести тему разговора. Перед его глазами стоял Хему, который до последнего боялся прыгнуть в стог сена с небольшой высоты, когда Байек пытался убедить его, что ему всё по плечу, но сын не мог побороть страх. Но никогда не был для отца трусом. — Все мы предназначены для разного, — запоздало произнёс он, и лекарь с пониманием кивнул. — Я тоже утешаю себя этими словами, — врачеватель потрепал коня по шее и отпрянул, и далеко не от страха перед его диким взглядом. — Но простить себя за то, что сделал, не могу. Судить меня дано лишь Осирису.  — Но пока твоя жизнь не в его руках, об этом не стоит беспокоиться. — Я беспокоюсь не о своей душе, — отозвался парень. — Я беспокоюсь о том, что не воссоединюсь с матерью и отцом в Полях Иалу.  Тень вины мелькнула в его черных глазах, позолоченных солнцем. Что же он сотворил?  — Как звали твоего отца? — спросил Байек. Лекарь приподнял уголок губ, но тоска не покинула его глаз. — Хепзефа.  Он назвал это имя лишь раз, но Байек услышал его повторяющимся эхом листвы, шуршащей от ветра. Врачеватель точно вскрыл плохо зажившую рану, назвав имя его друга. — У Хепзефы был сын? — вырвался у него вопрос.  — Он долго обо мне не знал. Мать считала его работу опасной. Но он однажды помог ей, защитил от солдат, и она рассказала о сыне.  — Тебя не было на похоронах отца, — вспомнил Байек. Врачеватель опустил взор на землю: — Разве я был достоин присутствовать там? Его меч достался тебе, и это правильно.  Он скрывал слёзы. Байек слышал это по его голосу. Парень старался говорить твёрдо, но с каждым словом слабел.  — А твоя мать? — Она умерла, рожая ещё одного сына. Он пережил её всего на один день.  Парень вытер лицо ладонью. Когда он обратился к Байеку, глаза покраснели и были влажными.  — Мы с отцом остались одни. Он оберегал меня. А я его не уберёг в тот момент, когда я был ему нужен. Я… я увидел солдат и сбежал оттуда. Я видел, как они открыли эту проклятую комнату, как оттуда полился свет.  События давно ушедших лет снова ожили, и сердце откликнулось болью. Байек вынес Хепзефу на своих руках, его нельзя было спасти. Он вступил в бой с сильно превосходящим числом врагом. Он погиб с доблестью, но… увы, зря.  Услышав всхлипы, Байек подошёл к лекарю и стиснул его в объятиях, позволив выплакаться.  — Я не отомстил за него. Всю жизнь я боялся солдат. Они приходили во сне, показывали отрубленную голову отца. Смеялись.  Врачеватель содрогался в рыданиях: — Я могу спасать лишь животных, что слабее меня, да больных… больше ни на что я не годен, вот, кто я. Даже не тень своего отца.  Они снова оба молчали, каждый погружённый в свои мысли. В груди последнего меджая Египта разливалось тепло вперемешку с тоской по дому, былым временам, старым друзьям и родным людям, которых он больше не увидит. Он считал, что в Сиве уже не осталось ни одной родной ему души. Ни одного человека, готового разговориться с ним вот так, по душам. От этого лекаря веяло домашним теплом. Байек словно обнимал не незнакомца, а Хепзефу, внезапно ожившего с его приходом.  Парень отпрянул первым и, вытерев глаза и нос, снова усмехнулся. На одном его глазу, у самых ресниц, сокращались жилки.  — Надолго ли ты в Сиве? — спросил он.  Байек был рад резко переменившейся теме разговора, хотя это и произошло весьма неожиданно. Утешать он не разучился, но всякий раз это давалось ему с особым трудом.  — Сколько боги позволят, — ответил он.  — И всё же остановишься у меня? — парень прищурил глаза.  — Других домов тут нет, — Байек всплеснул руками и усмехнулся. — Да и незачем мне искать другие.  Короткий кивок головой был ему ответом. Лекарь не засиживался дома. Вечером он вышел на улицы деревни. Обнаружив, что его нет, Байек отправился за ним и, увидев в толпе жрецов, затаился, чтобы подслушать разговоры. Жрецы, служители Амона, имеющие право прикасаться к сокрытым от других тайнам врачевания, спрашивали у деревенского лекаря, обученного греками, как спасти одного человека. Вместо ответа врачеватель попросил проводить его в храм.  Его не страшили чужие страдания, виды переломанных костей, зеленоватые лица и опухшие животы… он напрасно полагал, что является трусом. Возможно, он не мог бы убить кого-то. Не смог бы управлять мечом. Однако боги уготовили ему иную роль.  — Ты зачем меня преследуешь? — на выходе из храма, у ворот в комплекс, парень всё-таки заметил скрывающегося в тенях Байека.  Он обладал удивительной зоркостью.  — Мне было любопытно, — признался незримый. — Ты напрасно мнишь себя трусом, неб.  — В моём ремесле смелость не нужна, — лекарь оттолкнул его и направился вперёд.  — Если ты не торопишься спать, могу я показать тебе одно место?  Врачеватель посмотрел на него с согласием во взгляде, и слов не требовалось, чтобы взять Фобоса и помчаться из деревни в пустыню. Пески заносили всё, но круг камней Амона они не тронули, будто боялись гнева солнечного бога.  — Круг камней — это место богов на небе, — Байек привязал жеребца к сухому деревцу. Конь упрямился, показывая свободолюбивый нрав, но ему поддался.  — А ты ему приглянулся, — сказал парень, потрепав коня по крупу. — Однажды я слышал подобную историю от матери. И тогда я спросил её, а что показывает наше место в мире? — лекарь уселся на песок около круга камней. — И она дала мне оплеуху: “Ты почему не собрал ожерелье до сих пор? Я сейчас покажу тебе твоё место”.  — Мой сын хотел найти все круги камней и своё место в мире, пока в наш дом не пришла беда. Я нашёл все круги камней. — И своё место в мире?  — И своё место.  Он задумался, так ли это. Он жил в Сиве, был меджаем, мужем и отцом. После он стал незримым, утратившим всё. Была ли Сива его местом в мире? Или она была лишь перепутьем. Местом памяти, отдыха…  — Ты напомнил мне его, — добавил Байек, присаживаясь рядом. — Когда он родился, я старался всегда быть рядом. Потом он подрос, и я учил его охотиться, владеть мечом. Он тоже многое боялся. Глядя на тебя, я понимаю, что моей ошибкой было видеть в нём только меджая, бесстрашного, сильного, справедливого.  — Хему, ведь так? Я знаю о нём. Для меня он навсегда останется бесстрашным мальчиком…  — Он пытался спасти меня и погиб, — Байек не смотрел в глаза лекаря. Он старался не лгать ни себе, ни ему. Смерть Хему была на его руках, направленных Флавием Меттелием. Но об этом не знал никто, кроме него и самого Хему. Слово “погиб” всё объясняло, пусть и не до конца.  — Месть не помогла мне избавиться от чувства вины, не дала ни удовлетворения, ни покоя, — Байек заговорил с жаром. — Я не уберёг ребёнка. Всякий раз ночью, во сне, я возвращаюсь к тому дню и пытаюсь оставить Хему дома, но он всё равно он идёт за мной.  Горечь потери отравляла его горло. Его подбадривало продолжать говорить внимание парня.  — Поэтому я поклялся стать отцом всем детям Египта, каким я не стал для Хему. Уверен, что твой отец тоже боялся потерять тебя. Но боги сохранили тебе жизнь. Теперь ты помогаешь людям. Исцеляешь их. И своё сердце. И если ты не желаешь брать с меня плату за мою жизнь под твоей крышей, я буду отдавать тебе долг по-другому. Пока во мне есть ещё силы и разум не помутился, я научу тебя защищаться, чтобы уметь защищать хотя бы самого себя.  Лекарь помотал головой: — У тебя не хватит терпения. Другие воины бросали попытки научить меня на третий день.  — Звучит как вызов. Кстати я не узнал твоего имени. — Мать звала меня Хорсизе.  Байек не сдержал добродушного смешка: — Она видела имя в одной из усыпальниц царей? — Но я зову себя Хорсу. И остальным советую звать меня так же. Здесь становится прохладно, вернёмся? Перед ночлегом Хорсу вручил ему покрывала и мазь, отгоняющую комаров.  — Байек, спасибо тебе, — сказал он вдруг. — Всю жизнь я думал, что никогда не должен бояться ничего, но ты дал мне веру в то, что страх знаком даже самому бесстрашному человеку, и ничего постыдного в этом нет.  — Ступай, неб, рано утром мы приступим к изгнанию твоих страхов.