Полуночный человек

Какёин сидел на большом твёрдом корне, некрасиво вылезшим из земли. Мягкая трава под босыми ступнями щекотала кожу, покалывала кончики пальцев. Тёплое солнце упрямо пыталось ужалить его в глаза. — Нам пора, — Джотаро ласково опустил ладони на его плечи. Чуть погладил, нежно коснулся шеи. Нориаки довольно откинул голову и упёрся затылком ему в живот. — Куда? — он умиротворённо улыбнулся и взглянул в ярко-голубые глаза. Такие живые сейчас, что стало завидно. С порывом ветра к ним прорвался едкий запах дыма. Такой, что почему-то заслезились глаза. Какёин проморгался и осторожно высвободился из рук Джотаро. Ноги отчего-то оказались ватными, неуклюжими, но он упорно шагнул вон из чащи. Ему вдруг стало страшно. Он не помнил, как сюда забрёл и когда. Утром, кажется, что-то случилось… — Не нужно, — Джотаро снова оказался за его спиной. Какёин развернулся к нему и удивился ещё больше: ни единой тени того больше не окружало. Вся тьма, так ярко просвечивающаяся под кожей раньше, вдруг куда-то делась. Ни серости, ни ауры смерти. Перед ним будто стоял самый обычный человек. — Пойдём. — Куда? — Нориаки нахмурился и сделал шаг назад. Повертел головой, принюхался, чувствуя теперь только чёртов дым. Откуда? Он попятился, а после развернулся и побежал, даже не замечая, как слезятся глаза. В ступни впивались острые камни, обломки веток и сухие шишки. Он бежал и, кажется, резал ноги в кровь. Думал обернуться лисой, проворно перепрыгнуть поваленное и заросшее мхом бревно и понестись дальше. Тревога не позволила, взяла за горло и ткнула в осознание — он безнадёжно опоздал. Тишина в лесу стояла густая, по-настоящему мёртвая и давящая. Все птицы, звери и жуки разом исчезли. Остались только вековые деревья, колючие кустарники и острый ковёр травы под ногами. Было больно. Какёин бежал и бежал, не понимая уже, болят ли ступни, израненные камнями, или что-то ещё. Почему-то кололо в груди. Лес перед ним так резко расступился, что он случайно пробежал от кромки чуть дальше и не поверил своим глазам. Их маленький, уютный домик, надёжный и защищённый, вдруг превратился в обугленную развалину. Толстые почерневшие брёвна стен повалились друг на друга, крыша рассыпалась и упала, а крыльцо исчезло вовсе. Пепелище ещё дымилось, на расстоянии давило жаром и таким отчаянием, что подогнулись колени. Каменная труба печи уцелела и теперь тянулась вверх, прямо к безоблачному небу, обугленным идолом. Глаза запекло так, будто их забили сажей. Куст крыжовника, такой шумный и ненавистный, сгорел дотла. За спиной хрустнула ветка. Какёин не обернулся, уже зная, кто опять притаился в густой тени и молчаливо наблюдал. Он не мог перестать смотреть на свой дом, на свои истлевшие надежды, на порушенное волей огня будущее. В этот момент совсем забылось, как сильно он желал покинуть это место. Больше всего на свете теперь хотелось туда вернуться. — Жан-Пьер, — Нориаки задушенно всхлипнул и вскочил на ватные ноги, — Жан-Пьер! Он было рванул к пожарищу, но его за локоть поймал Джотаро и притянул к себе. — Он жив, — широкая ладонь обернулась вокруг предплечья и сжала, — его тут не было. Какёин вздрогнул, отпуская на волю часть жалящего отчаяния. Жив. Горбился над жаровней в своей кузне, истекал потом, задыхался от жара и жил. Со стороны пепелища поднялся ветер, швыряя в лицо ошарашенному лису оставшийся жар и горький, странный от запаха дым. Какёин закашлялся и отвернулся, резко развернулся к останкам когда-то живого дома спиной и вжался лицом в грудь Джотаро. Его трясло то ли от рыданий, так и не вырвавшихся наружу, то ли от ужаса. Такая несправедливость доломала что-то внутри, навсегда лишила надежды на спокойную и тихую жизнь. В тот раз он сам полез куда не следовало, из-за своей глупости и самонадеянности едва не лишился жизни, а теперь… Не лез ведь никуда, жил себе уединённо, даже лисом себе запретил обращаться. — Я должен был умереть тогда, — Нориаки ощутил, как его прижимают к себе крепче, не позволяя отстраниться и взглянуть в лицо, — и сейчас тоже. Не помнил же, как оказался в чаще леса. Как увернулся от ножа? Увернулся ли? — Не умрёшь, — голос Джотаро изменился. Стал таким же, как в их первую встречу в залитом солнцем лесу — глубоким, чересчур низким, неживым. Нориаки забился в его объятиях, стараясь освободиться, но ему не позволили, прижали ещё крепче. — Я наконец понял, зачем к тебе пришёл. Какёин воспротивился, всё-таки задрал голову и замер, увидев полностью чёрные глаза перед собой. Такие же неживые, обугленные изнутри, как дряхлые брёвна сгоревшего дома. Нориаки высвободил руку и нежно провёл пальцами по наливающейся серостью щеке. Кожа была тёплой, мягкой, даже нежной, будто дыхание смерти её не успело коснуться. — Что с тобой? — хвост беспокойно заметался, забил нервную дробь по бёдрам. — Что здесь случилось? Джотаро молча уставился на останки ещё утром живого дома. Оттуда по-прежнему тянуло чем-то мерзким, горьким и маслянистым, как прогорклый жир. Что в их доме сгорело такое? Отчаяние так туго опоясало грудь, что дышать стало совсем невмоготу. А может, это Джотаро прижал его к себе так сильно, чтобы он лишний раз не вдыхал эту вонь. — Огонь очищает, — Джотаро всё не прекращал смотреть на пожарище, — только представь, сколько мерзости было в том ублюдке. Его вонь разнеслась на всю округу. Ледяные мурашки ужаса, уже совсем иного, не подкормленного отчаянием, пробежали по хребту. Нориаки медленно повернул голову к остывающему скелету дома. Руки, так ласково удерживающие его, вдруг обернулись железным капканом. А он даже не услышал лязга, когда тот захлопнулся. Там, в изуродованных огнём развалинах, дымилось тело его несостоявшегося убийцы. Нориаки его не видел, просто теперь знал, что оно там, почерневшее и зловонное. Какёин никогда не жалел людей, особенно таких, и страх, плотно усевшийся на плечи, раззадоривала вовсе не эта смерть. Всё смешалось в кучу — боль утраты их с Полнареффом маленького дома, отчаяние от навсегда потерянной спокойной жизни, ужас от осознания, кого на самом деле он к себе так близко подпустил. Джотаро ведь… Нориаки снова посмотрел в чёрные глаза и тихо выдохнул. — Иначе быть не могло, — Джотаро всё сжимал руки плотным кольцом вокруг его талии, — на его месте должен был быть ты. Нориаки прижал уши к голове и зажмурился. Зачем озвучивать то, что он и так уже успел понять? Зачем было его спасать? Однажды он уже сбежал от смерти, еле выкарабкался из могильной ямы, собрал себя заново. В то время они с Полнареффом и встретились на глухих тропах незнакомого Нориаки леса. Тогда он много метался, раненый и ослеплённый своей болью, потерял осторожность в надежде, что ему ещё можно помочь. Полнарефф и помог. Подобрал, вылечил, первое время всё пытаясь потрогать хвост, откормил измождённого лиса и приютил у себя. Дал ненужную Кицунэ крышу над головой и почти братскую любовь. Уже нужную. Его Нориаки никогда не обманывал, а себя и подавно — знал ведь, что каким-то чудом свернул с прямой дороги собственной судьбы. Он должен был умереть. А ему всё не удавалось. — Судьбу не обманешь, — он перестал пытаться освободиться от объятий, сам уронил голову на крепкое плечо. — Сбежим, — Джотаро словно немного отпустил напряжённость из тела, коснулся тёплыми пальцами его волос. Голос снова походил на человеческий. — Вечно бегать будем? — Нориаки посмотрел в чернильные провалы глаз и ощутил, будто сама бездна смотрит на него в ответ. Как же тяжело ему было дышать. — Вечно, — Джотаро медленно возвращал себе краски самой жизни. Серость сползала с его кожи, как тьма со стены под гнётом солнца. Возвращалась и лазурь, вытесняя всю чернь. — Я тебя не отпущу. Только не снова. Какёин не нашёл в себе сил на удивление. Страх притупился, свернулся чуть гудящим клубком где-то глубоко внутри. Он не понимал, даже не представлял, о чём ему только что поведали всего три последних слова. Что-то огромное, всепоглощающее, отравленное забытой болью и злым роком. — Кто ты? Он, казалось, уже столько раз задавал этот короткий, глупый вопрос, что впору было отчаяться услышать ответ. Джотаро будто специально мучил его, заставлял метаться, путаться в догадках и домыслах, изощрённо издевался над уставшим лисом. Противно зачесались глаза. Какёин никогда не лил слёз, не жалел себя, а сейчас был как никогда близок к этому. Кончик носа искололо раскалёнными иглами. Он, вложив все последние силы, оттолкнул Джотаро и сделал два шага назад, ощущая спиной, насколько густая стена жара расходится от пожарища. — Кто ты такой? — голос сорвался, а на пальцах взамен ногтям выросли острые когти. Надо будет, глотку себе ими вспорет. Окропит кровью прожжённую землю, вернёт себя в объятия смерти, от которой уже дважды убежал. Нориаки хотел жить. И слёзы, застывшие в глазах, были тому свидетелем. От несправедливости хотел выть во всю глотку — он ведь так мало пожил. Не видел этой жизни толком, блуждая по лесам одинокой, никем не понятой тенью. Даже это отобрали. Он-то думал, что Жан-Пьера встретил из-за милости судьбы, но снова ошибся, и теперь так горько и больно было от осознания, что всего этого вообще не должно было быть. Он урвал у жизни ещё целый год, который ему и не принадлежал. — Нориаки, — Джотаро сделал шаг к нему и протянул руку, уже не серую, опять живую. Какёин уклонился от касания. — Я всё тебе расскажу, но нам пора уходить. Какёин долго смотрел ему в глаза, не понимая, что ему теперь делать. Всё внутри сворачивалось в тугой жгут, дрожащий и болезненный. Он поднял глаза к небу, удивляясь такому ясному небу, чистому и голубому, яркому солнцу. Почему весь остальной мир существовал дальше, слепил красками, а не окрасился в пепельно-серый, когда его собственный рухнул? Его ладонь нежно обхватили тёплые пальцы. — Пожалуйста, пойдём, — Джотаро потянул его за руку в сторону леса. — Мне нужно попрощаться с Жан-Пьером, — Какёин всё смотрел на безразличное к нему небо и гадал, где ему найти силы на очередной побег. С макушки дерева сорвалась птица и упорхнула далеко ввысь. Свободная, счастливая, не отравленная злым роком. — Нельзя, — Джотаро снова потянул его за руку прочь. И на этот раз Нориаки ему поддался, когда по щекам скользнули слёзы понимания. — Всё должно быть так. Полнарефф решит, что это Какёин сгорел в доме, заплутав в жадных языках пламени. К ночи навсегда будут разбиты два сердца.

***

Горячая вода источника ласково покусывала озябшие ступни. Нориаки засмотрелся на широкую обнажённую спину, иногда выглядывающую из толщи воды. От поднимающегося к потолку пара слегка кружилась голова, оттого Какёин и залип почти бессовестно, наблюдая, как под смуглой кожей перекатываются мускулы от мощных гребков руками. Кажется, в прошлой жизни Джотаро был русалкой. Тянуло того в воду всегда и надолго, будь то ледяное горное озеро, солёное море или горячий, крохотный источник. Джотаро отталкивался ногами от каменных стенок природного бассейна и всё нарезал круги, иногда подплывая близко к Какёину, чтобы нежно обхватить бедро или лодыжку горячей рукой. Всё под воду затащить пытался, а Нориаки потом весь день хвост сушить. Но в этот раз сопротивлялся он вяло, даже лениво, из чистой вредности — сам желал окунуться в горячую воду, наконец согреться и расслабиться. Последние дни выдались напряжёнными. Глупое очеловечевшееся сердце обливалось кровью и плакало в груди, просилось обратно к Полнареффу и обугленным останкам прошлой жизни. Нориаки впервые за три дня принял облик человека. В лисьем теле куда проще было отречься от прошлого, от всех привязанностей и боли. Проще было бежать сквозь леса и огромные поля навстречу очередному украденному у судьбы рассвету. Джотаро всегда был рядом, в любой из окружающих его теней, бесшумно, но ощутимо следовал за ним, порой сам показывал путь куда-то на восток. Они пробежали вдвоём так много, унеслись, подгоняемые ветром, бесконечно далеко, чтобы очутиться тут. Дни сменяли друг друга так быстро, что листва на деревьях успела заржаветь от холода. Скоро опадёт, укроет землю влажным ковром перед скорой зимой. А Какёин так и не проронил ни слова с тех пор, как последний отголосок дыма перестал душить. Джотаро тоже молчал. В их тишине крылась особенная прелесть. Там же прятались все тайны и недосказанность. Джотаро вдруг мощным гребком оказался прямо напротив, обжигая взглядом ярко-голубых глаз. Выпрямился, чуть тряхнул головой, сбрасывая с волос лишние капли, опустил ладони возле бёдер Какёина. Наклонился ближе, вспарывая взглядом едва поджившие раны. Нориаки провёл пальцами по его влажной щеке. Он сбросил удушливый морок, опустил глаза, чтобы заметить, как вода поглотила тело Джотаро почти наполовину, игриво облизывая кожу у рёбер. Джотаро чуть раздвинул ему ноги, чтобы встать вплотную и дёрнуть рубашку на груди Какёина — то единственное, что ещё прятало наготу. Её Норики стянул через голову сам, отдавая голое тело жаркому пару, тусклому свету и глазам Джотаро. Кожа покрылась мурашками, когда широкие ладони обхватили талию и притянули ближе. Большие пальцы нежно обвели контур рваного уродливого шрама на животе, коснулись почти с благоговением. Джотаро аккуратно утянул его с собой, прямо в толщу горячей воды, и теперь Нориаки совсем не переживал, как потом будет сушить хвост — шерсть на нём уже успела отсыреть. Не было понятно, что обожгло сильнее — вода или тело Джотаро, к которому он прижался. Густой пар ударил в голову, застелил глаза, заставил дышать глубже и чаще. Голова кружилась, пока разодранное в ошмётки сердце устало стучало в груди. Нориаки подогнул ноги, позволяя горячей воде обнять плечи, коснуться шеи и намочить несобранные волосы. Он прикрыл глаза, впервые за всё это время чувствуя только спокойствие. Светло-голубые глаза Полнареффа ненадолго вспыхнули под веками, грустно заблестели напоследок. Попрощались. Нориаки зажмурился, унимая покалывание в носу, откинул голову назад резко, с силой, — хотел впечататься затылком в каменную стену, но его поймала рука Джотаро и приняла весь удар на себя. Какёин распахнул глаза и удивился тому, как близко оказалось лицо Джотаро. В голубых глазах — застывшая тоска, въедливая и такая знакомая, и сожаление. — Прости. Собственные слова встали в глотке таким плотным комом, что вытолкнуть их наружу, не разодрав себе горло, казалось невозможным. Поэтому Какёин молчал, только смотрел на то, как медленно скользят капли по чужому лицу. Джотаро подался ещё ближе, прижался к его лбу своим, руками обхватил, вжал в стену, и глупое сердце наконец стряхнуло с себя усталость и забилось чаще. Они почти стояли напротив друг друга на коленях, по подбородок в воде, так близко, что вскипала кровь. Кончик намокшей чёлки прилип к щеке, и Джотаро осторожно зачесал его волосы назад. Пальцы приятно прошлись по коже головы, задели прижатые уши, опустились на шею, чтобы провести по кадыку и коснуться выемки между ключицами. Нориаки чуть откинул голову, теперь чтобы подставиться под прикосновения. Он приоткрыл губы, выпустил наружу короткий выдох, тут же пойманный губами Джотаро. Мягкими, пухлыми, настойчивыми и жадными. Какёин сам подался ближе, обхватил руками сильную шею, с упоением пробуя на вкус свой первый поцелуй. Жалящий рой мыслей наконец утих, замолчали все сомнения, разжались клешни отчаяния. Внутри росло что-то новое, пугающее своей красотой и искренностью, распускалось прямо на забитых болью трещинах души. Другой Кицунэ уже вырвал бы из себя сорняк привязанности, безжалостно растоптал, а Нориаки только и делал, что поливал его надеждой и любовно оберегал. Неправильный лис, не отдавший себя смерти, вручил свою жизнь в руки Джотаро. Джотаро отпустил его губы и твёрдо посмотрел в глаза. — Мы встречались раньше, — тихо сказал он и оставил отпечаток поцелуя на щеке, — ты не помнишь… не можешь помнить. Я и сам забыл, пока тебя не увидел той ночью в окне. Яркий, как светлячок в темноте. Нориаки нахмурился, собирая эту историю по кускам. Ему казалось, что он уже исколол все пальцы, пока пытался сшить из обрывков фраз цельное полотно. — Я был человеком, а ты — лисом, — Джотаро провёл ладонями по его спине, задел безвольно повисший в воде хвост, — и нас прокляли. Тебя обрекли умирать и перерождаться из раза в раз без воспоминаний, а меня… наблюдать. — Кто? — собственный голос поцарапал горло хрипотцой. Нориаки смотрел на Джотаро широко раскрытыми глазами и чувствовал, как вода вокруг словно начала покрываться тонкой коркой льда. Всё, что Какёин знал о себе, — одинокое детство, безразличная мать-лисица, другие Кицунэ, внезапно перечёркивалось. — Уже не помню, — Джотаро тоже хмурился, отводил взгляд, безуспешно пытаясь спрятать всю ту неподъёмную глыбу боли внутри, — и не помню за что. За запретную связь? — его губы изогнулись в ироничной ухмылке. — Я всегда встречаю тебя незадолго до твоей смерти. Теряю из раза в раз, чтобы потом потерять ещё раз. И ещё. Его голос дрогнул. На глаза Нориаки набежали слёзы. За что с ними так? — До встречи с тобой просто блуждаю в темноте, даже не существую. Иду на твой свет. Всегда. Нориаки прервал его и обнял, прижавшись всем телом. Он не мог дышать, не мог даже осознать, пока горькие слёзы текли по щекам и терялись в воде. Джотаро обхватил его так, будто желал слиться в одно целое. Как Нориаки даже смел думать, чтобы отдаться своей судьбе и умереть? — Вспоминаю обо всём, когда становится уже поздно. Только в этот раз что-то изменилось, и я не собираюсь позволить снова отнять тебя у меня. Не отпущу. Не выдержу вновь. Эти слова — громче любого признания. Нориаки поцеловал его сам, делясь солёным вкусом своих слёз. Джотаро ласково его сцеловывал, проводил по щекам губами, всё гладил спину, жадно прижимал ближе. Этот рассвет они встретили, крепко обнявшись. Какёин сушил хвост на холодном утреннем солнце, кутался в свой плащ и ел где-то найденные Джотаро ягоды. Внутри царил покой. Он думал о том, что любое проклятие можно снять. Не сейчас, но однажды, может, даже не в этой жизни, оно спадёт и позволит им быть вместе. Может быть, в какой-то жизни они оба станут обычными людьми, напрочь забывшими своё прошлое. Но они всё равно встретятся в этом далёком будущем и попробуют заново. Из раза в раз. На ветку соседнего дерева с громким карканьем опустились два ворона. Какёин недовольно дёрнул хвостом и понял, что им пора бежать.