Лужа

Макс часто и крайне шумно дышит носом. Даже его дыхание дрожит. В прочем, как и всё тело от сильного напряжения. Его будоражит, выворачивает на изнанку, трясёт, как стиральную машинку. Но он старается сохранять самообладание. Так надо. Низ живота стягивает от сильного возбуждения. Оно, возбуждение, нещадно бьет в голову, застилает разум туманом, пытается отключить мысли, но Гуф старается сосредоточиться на них, не отвлекаться на ощущения и не давать себе спуску. Член стоит колом, головка слегка блестит от прозрачной естественной смазки, а ещё едва заметно пульсирует из-за прилива крови. Ну, как сказать... Едва заметно это только со стороны. А Макс очень и очень хорошо ощущает эту пульсацию. Она докучает, но не настолько сильно, как это могло бы быть. — Ты хороший мальчик, Макси, — Брэдли едко, насмешливо и даже как-то надменно усмехается, склоняя голову на бок. Сейчас кажется, что его идеально чистые голубые глаза буквально сверкают охотничьим азартом, как и белоснежные зубы, которые он обнажает, — А хорошие щенки должны пить много воды. Макс кивает и дрожит. Хотя уже не может пить, но всё равно соглашается. Не может ослушаться. Просто не способен отказать, потому что находится в полной власти Брэдли, причем отдался он в его власть совершенно добровольно. Быть подчиненным — это нечто настолько возбуждающее, что Макса мажет. Он просто любит это чувство, когда над ним доминируют, особо не церемонясь, когда грубо приказывают. Он признаёт Брэда своим хозяином и позволяет делать с ним всё, что старшему угодно. Макс приподнимает подбородок и подаётся всем телом вперёд, когда старший тянет за поводок на себя, резко и небрежно. Кажется, что тот мог бы спокойно сломать ему позвонки, если бы дернул еще резче и посильнее. Брэдли оставляет поводок в сильном натяжении, отводя руку в сторону, при этом подставляет бутылку с водой к пасти Макса. Тот послушно открывает рот, сводит брови вместе, смотрит щенячьими глазами снизу вверх и приставляет губы к пластиковому горлышку. — Умница. Пей, — ласково, но с предыханием и едва слышимым утробным рыком произносит Брэдли. Чуть наклоняет бутылку и позволяет Максу делать большие медленные глотки, — Не спеши так сильно. Это последняя водичка на сегодня, — он чуть сжимает губы в трубочку и тянет при этом уголки рта вверх. У Макса краснеет лицо, а на лбу выступает пот от напряжения, но он всё равно пьёт, чувствуя, как затылок ноет под давлением ошейника. Макс сидит на полу и он полностью голый. Все, что на нём есть, это толстый кожаный ошейник, к которому прикреплён поводок. И Брэдли периодически дергает за него, накрутив в несколько петель на ладонь. Старший сидит в кресле, вальяжно разводит в стороны ноги, позволяя своему "щенку" сидеть очень близко. Он поит его обычной водой из бутылки. Макс уже и не помнит, какая это бутылка по счету. Зато его мочевой пузырь хорошо помнит каждую каплю воды. Внизу живота сильно ноет и даже покалывает слабой болью. От такого количества жидкости в организме появляется нехилый дискомфорт и желание свести ноги вместе, напрягая все мышцы таза, а ещё желание вскочить сию же секунду и бежать в туалет. Но его Макс не собирается удовлетворять. Макс пьет ещё, хоть и не уверен, что его мочевой столько сможет выдержать. Кажется, он сейчас просто лопнет и придется вызывать скорую. Страшно до ужаса. Но, наверное, в несколько раз страшнее сейчас описаться. Брэду это не понравится. Хотя сильное возбуждение не даст этого сделать скорее всего. Кровь так прилила к члену, что уретральный канал плотно закрыт. А это значит, что через него ни капли не просочится. Но расслабляться всё равно нельзя. И терять над собой контроль тоже. Макс закрывает глаза, медленно пьет и шумно сопит носом. С каждым глотком легкие покалывания внизу становятся все интенсивнее. Организм вопит о том, что воды слишком много, требует срочного опустошения мочевого пузыря, бьет тревогу, посылая болевые ощущения. Но Гуф не слушает и не поддается. Он, как настоящий пёс, практикует выдержку. Все только ради хозяина. — Какой же ты молодец, Макси, — хихикает Брэд, восхищенно смотрит на почти опустошённую бутылку и чуть прикрывает веки. Его невероятно будоражит мысль о том, что примерно сейчас чувствует младший. Как же нравится вводить его в это состояние снова. Макс виляет хвостом как бы в ответ на похвалу. От этих ласковых слов только сильнее обостряется чувство возбуждения. Он упирается руками в пол, не смея себя коснуться. Терпит. Всё терпит. И желание сходить в туалет, и желание сделать себе приятно. Пока Брэдли не разрешит — нельзя делать ничего из этого. — Хороший щенок, хороший, — Брэдли поднимает бутылку чуть выше, отняв горлышко от губ, и последние капли воды падают на язык Макса с небольшой высоты. Младший только чуть приоткрывает веки и сильно высовывает язык, пытаясь все поймать. Брэдли ласково гладит по голове, водит ладонью по волосам, даже давит слегка на макушку, при этом не ослабляет поводок совсем, он держит голову Макса близко к своему паху и заставляет скулить. Пульсирующий член, дрожь во всем теле, легкая боль в шее и острые покалывания и дискомфорт в мочевом. Пожалуй, это слишком много, слишком большая перегрузка чувств. Кажется, во всем теле поднимается температура от того, насколько сильно все это со всех сторон давит. Перед глазами скоро всё поплывёт. Но Макс сидит неподвижно, чуть закусывает губу, опирается на руки, выгибается в спине и смотрит прямо в глаза своего хозяина. — Какой у меня послушный и покладистый щенок, — Брэдли чешет за ухом и, честно, приятное ощущение его тёплой и ласковой руки перекрывает любые дискомфортные. Всё прочее не так важно, когда старший дарит ласку, когда бархатным голосом обращается к Максу. Он им поистине доволен. И это ценнее всего, — Так хорошо терпишь. Ты мой молодец. Брэдли прекрасно понимает, что Максу сейчас несладко и каждая секунда воздержания — это огромный успех. За это поощряет его всеми возможными способами. Гладит, хвалит, а еще наклоняется вперед, дергает за поводок, подняв его выше, и целует прямо в большой мокрый нос. Макс уже довольно много вытерпел, учитывая то, как давно Брэдли начал накачивать его водой. И все это время младший, во-первых, не проронил ни капли, а во-вторых, не касался себя ни коим образом, хотя член того яростно требовал. И это повод для гордости. Как бы сильно уретра не сжималась от прилива крови, а всё-таки давление в мочевом пузыре тоже очень сильное. Жидкости внутри так много, что та всё ищет способ просочиться наружу. Но Макс очень старается, чтобы не дать этому случиться. Ему тяжело дышать, трудно сфокусировать взгляд, а ещё он не может перестать трястись, словно от холода или лихорадки. Всё внизу сводит от спазмов. Но Брэдли снова целует в нос, а потом кладет ладонь на лоб и ласково стирает капли пота. — Потерпи ещё немного, будь славным щеночком, — он томно шепчет и чувствует, насколько горячий у Макса лоб. Младший жалобно скулит и хочет обессиленно опустить голову, но этого ему не позволяют сделать: снова дергают за поводок, — Смотри на меня. Скорцентрируйся на мне. В твоих мыслях должен быть только хозяин, — Брэдли цедит сквозь зубы приказным тоном. Он очень умело переключается между интонациями. Но Макса уносит с любой, — Хочешь своего хозяина? Макс только активно кивает. Разговаривать ему в такие моменты нельзя, только скулить, стонать, выть, но не разговаривать. Он очень ждет момента, когда его оттрахают по самое нехочу. Но для этого нужно хорошо постараться и побыть самой славной собачкой на земле, чтобы получить от хозяина вознаграждение. Только тогда Брэдли будет целовать его всего, хвалить, называть хорошим мальчиком и насаживать на свой член, даря приторную ласку через касания ко всему телу. Тогда Брэдли будет крепко сжимать его член в своей руке, позволит кончить в его кулак. Нужно только быть хорошим щенком. Макс ждет своей награды. Но это вовсе не значит, что происходящее он воспринимает, как пытку. Совсем нет. Это тоже приятно в эмоциональном плане, дарит выброс адреналина и многих других гормонов. Физически может быть трудно и неприятно, но это вполне окупается психологически. — Мой щенок хочет писать, но так хорошо и долго терпит. Я тобой горжусь, Макс, — такие фразы подбивают на то, чтобы сжать последние силы и волю в кулак. Гуф не хочет оплошать, он не хочет разочаровать, расстроить или разозлить. Хочет быть хорошим мальчиком. Хочет заслужить ласку. Хочет сделать всё правильно. Внутри становится очень горячо, будто вся вода, что в нём есть, закипает. Из груди вырывается жалостливый стон, а после всхлип, а потом мурашки градом обсыпают тело. На глаза слезы наворачиваются от того, насколько физически докучает этот дискомфорт. По ощущениям, в животе что-то очень сильно набухло и мешает даже вдох сделать. Так неприятно. Если бы Брэдли коснулся этого небольшого выпирающего участка внизу живота, то Макс бы завыл волком. Но старший не трогает. Только смотрит внимательным взглядом. — Терпи, малыш, терпи. Я знаю, ты можешь, — он еще раз целует в нос. И ещё. Гладит морду обеими руками, забив на поводок на какое-то время. Смотрит на то, как Макс несмело елозит задницей по полу, как дрожат его руки, как выгибаются брови, как закатываются глаза. А жалостливые всхлипы вызывают восторг, так же, как и слезы, что стекают по щекам, — Плачь, Макс. Но главное терпи. Макс роняет слёзы, в которых нет никакой эмоциональной негативной подоплёки. Они, в сущности, являются лишь реакцией на физические ощущения, не более того. Потому Брэдли и нравится. Он любит, когда Макс плачет, нет, рыдает от этих ощущений. Это значит, что они уже даже более, чем достаточно острые. У самого в штанах уже тесно, но Брэдли тоже терпит. Хочется подольше поиграть с "любимой собачкой", хочется испытать его выдержку по полной программе, хочется насмотреться на его слезы. Брэдли смотрит в глаза с любовью и стирает со щёк соленые дорожки. Тут Макс вдруг взвизгивает, почувствовав, как незаметно расслабился на секунду и почти сразу же горячая жидкость под сильным напором все-таки проливается, прямо на пол. Не слишком много, он успевает это остановить и зажаться. Но становится очень и очень стыдно. — Макс, фу! — Брэдли щурится и снова оттягивает поводок, — Нельзя, — он правда обращается с ним, как с домашней собакой. И эти команды действуют просто прекрасно. Макс очень глубоко дышит, позволяя крови разгоняться и не отливать от члена. Багряная головка всё сильней пульсирует, густая смазка стекает по стволу, а на полу теперь красуется небольшая лужица, но больше уже ни капли не вытекает. Макс стыдливо поднимает свои заплаканные невинные щенячьи глаза на Брэдли и дует губы, прося простить его за то, что чуть обмочился без команды. Брэд продолжает щуриться, но недолго. — Ладно, — вздыхает он и смотрит на свои наручные часы. Он засёк и запомнил время, когда они начали. Макс вытерпел уже вполне достаточно, — Ты сегодня очень хороший мальчик. Я тобой горжусь, — он улыбается, показывая ряд ровных зубов, приближается лицом к лицу и, смакуя каждое слово, произносит долгожданную команду, — Можно. Можешь помочиться. Макс благодарно скулит, выдыхает, вздрагивает и пытается расслабиться. Это не так то просто сделать, когда член стоит колом. Но все же желание опорожнить мочевой невероятно сильное. Он стыдливо опускает глаза в пол и вскоре слышится такое позорное для Макса, но вместе с тем волнующее каждую клетку в теле Брэда журчание. Макс скулит, но уже от облегчения, когда почти вся выпитая им жидкость выливается на пол под огромным напором, быстро создавая огромную прозрачную лужицу совсем легкого желтоватого оттенка. — Мой щеночек сделал большую лужу, — Брэдли снова гладит по макушке, потом по затылку, а после перемещает руку на шею и почесывает, как у настоящей собаки, под подбородком. Правда от этого больше щекотно. Но Макс всё равно млеет. Он весь красный, не только от возбуждения, но и от стыда. Но ему так хорошо. Ощущения, когда обмочился после такого длительного воздержания, вполне сравнимы с оргазмом. — Иди ко мне, малыш, — Брэдли тянет за поводок очень ласково и склоняет голову на бок, — Только поднимайся аккуратно, не запачкай лапки. Макс протяжно мычит и медленно встаёт с пола, стараясь не задеть ни рукой, ни ногой сделанную им лужицу. Ему так хочется наконец ощутить на всём теле такие долгожданные прикосновения. Он был таким хорошим мальчиком. Так что вполне заслужил похвалы и любви, и много. Макс вскоре оказывается в плену цепких рук, прижимается всем телом к партнеру, неистово воет от восторга и крепко обнимает за шею, ерзая на коленях Брэда. Тот ласково обводит ягодицы, а после сразу же касается члена, который уже рискует посинеть. По щекам младшего всё продолжают течь слёзы, но тут уже есть смесь из причин. Он плачет, потому что ему слишком хорошо. Плачет, потому что испытал облегчение. Плачет, потому что до предела возбуждён. И Брэду его слёзы нравятся, но все же долго на них смотреть он не может. — Ну-ну, всё хорошо. Успокойся, — он целует Макса в губы, нежно и быстро, едва их коснувшись, — Я тобой правда горжусь, Макси. Ты заслужил награду. Но... — Брэдли ухмыляется и с размаху сильно шлепает по ягодице, а потом крепко и грубо сжимает её в своей руке, — Это за то, что подтёк раньше времени. Макс громко стонет, но никак не возмущается. Прекрасно знает, что заслужил того, что получает. Брэдли снова целует в губы, но теперь уже глубоко и мокро, ловит губами мычания, наполненные наслаждением, и двигает плавно рукой по члену. Максу нравится быть в полной власти Брэдли. Он получает от этого столько эмоций, такой бешенный выброс гормонов, какого никогда до этого не испытывал. Это настолько приятно, что коленки трясутся. Максу до умопомрачения нравится быть его хорошим мальчиком.