Разбитые

— Ты, когда суку ту ебала, явно же обо мне не думала! Маша шипит. У Маши отнимается голос. В горле застрял ком, а слёзы застывают стройными дорожками по щекам и на глазах. Верить во всё это не хотелось. И особо не верилось. Особенно не верилось, когда в кабинет вошла одна из министров. Особенно, когда та заявила о потрясающих навыках Нечаевой. И глубоко входящих в министра пальцах. Маша отшучивалась. Иронизировала. На попытки манипулировать ею смеялась. Не могла Ксюша так поступить. Архипова холодно и вежливо попросила министра покинуть её кабинет, и та ушла с хитрой улыбкой на губах. И весь день ушёл насмарку. Мария больше думать ни о чём не могла. Кроме рассказанных подробностей. Кроме довольной как кот, объевшийся сметаной, Нечаевой, когда генерал-лейтенант из очередной командировки вернулась. Кроме незнакомых духов, застывших на пиджаке Ксюши. Духов, которые она узнала с появлением женщины в кабинете. Маша не хотела в это верить. Но червь недоверия вгрызался осознанием правды в голову. Влезал в детали, которые вспоминались, пока она готовила ужин. Разгребал свалку рабочих документов в памяти ради одной единственной детали — чужой резинки для волос на запястье Ксюши в первый вечер после командировки. У Нечаевой все чёрные, под цвет волос, а эта была едва ли картонного цвета. А затем резинка пропала. Тогда она не обратила на это внимание — мало ли чем брюнетка собирала лезущие в глаза волосы. Но сейчас... Сейчас она стояла над выскользнувшей из пальцев тарелкой и не смогла сдержаться от ответа на очередную колкую фразу Нечаевой: "любимая, будь аккуратнее — о тебе же думаю". Тарелка звонко разбилась об пол, разделяясь пополам, и Маша не выдержала. Шипит. Ксюша мгновенно ловит агрессивные интонации Архиповой. Меняется в лице, пытаясь что-то понять. Понять причину столь резкой реакции. — Меня мало, да? На министров потянуло? — Мария разворачивается к ней лицом, и Нечаева сжимается. Чувствует угрозу. Страх медленно накрывает. Она наконец-то понимает, о чём та шипит. О безымянной министре с площади. О той, что столько времени к брюнетке руки запускала. — Может мне своего грохнуть, чтоб ты на меня внимание обратила? Я же в министерство это грёбанное из-за тебя пошла. Блондинка резко подхватывает стакан из раковины и замахивается. Что-то внутри Ксюши шепчет, что нужно бежать. Она мгновенно пригибается, и стакан с силой влетает в стену позади, разбиваясь на мелкие стёклышки. Как терпение Архиповой. Она слишком долго терпела, слишком долго молчала. Слишком долго закрывала глаза на выходки Ксюши. Но всему есть предел. — Маш, ты всё не так поняла... — начинает было Нечаева, но та ей и слова сказать не даёт. — Я слушать твои нелепые оправдания не хочу, Нечаева! — брюнетка отступает назад, Архипова грозно следует за ней. Медленно, зная, что зверь никуда не денется. Зверь в ловушке. Она отступает к двери в коридор, но входная дверь закрыта, а с балкона сигануть ей не хватит воли. Как бы Ксения не хотела — она из их квартиры не сбежит. — Меня не было месяц, Нечаева. Месяц! А ты уже кого-то успела трахнуть. Нечаева избегает смотреть ей в глаза. Стыдится? Боится? Жмётся то к мебели, то к стенам, прижимаясь в итоге к деревянной двери в коридор. Архипова настигает её. Между ними пара десятков сантиметров и ни одной преграды, которая могла бы защитить брюнетку. — Что в ней такого, чего нет во мне? — Мария ещё тише шипит и, не дождавшись от онемевшей Ксюши ответа, со всей дури ударяет по двери кулаком. В дереве остаётся отчётливая вмятина, и Нечаева выдохнуть не может. Она уже не может смотреть на неё. Ксюша вздрагивает и сжимается, зажмуриваясь и цепляясь пальцами в руку блондинки, пытаясь хоть как-то сдержать ту. Её тело Маша вдавливает в дверь и с силой просовывает колено между бёдер, будто пытаясь доставить удовольствие. Но становится лишь больнее. Обеим. — Трахается лучше меня? Позволяет делать с собой всё, что хочешь? Стонет громче? Не такая холодная, как я? Или, может быть, называет тебя хорошей девочкой и обещает повышение? Голубые глаза становятся ледяными, а в карих застывают слёзы. Ксюша не плачет, а Маша не кричит. Это аксиома, с ней не спорят. Но сердце Архиповой, израненное предательством и изменой, замирает от вида испугавшейся Ксюши. Испугавшейся её. Той, что поклялась всегда её оберегать и защищать. И ту, которую она выбросила в мусорный бак, будто конфетную обёртку. Разум Марии борется сам с собой, взгляд её бегает по лицу Нечаевой, что так и не раскрыла глаза, что так и не сдвинулась ни на миллиметр. Что боялась её. Костяшки горят огнём, и наверняка уже кровь ползёт по тоненьким каналам кожи тыльной стороны ладони. Может быть на двери останется не только вмятина, но и алые следы. Столько труда и сил было вложено в этот чёртов ремонт, сколько милых перебранок было между ними, чтобы одним месяцем всё треснуло, как трещала когда-то эта самая дверь при установке. — Что, сука, я сделала тебе такого, чтобы причинить мне такую боль? Я делаю всё для тебя, а ты мне платишь изменой. И с кем? С какой-то жалкой копией меня. У тебя были деньги, чтобы купить любой рейс на самолёт. У тебя было время, чтобы прилететь ко мне. И у тебя очевидно было желание, которое я могла удовлетворить. Но ты выбрала самый простой вариант — подобрать первую попавшуюся и трахнуть. Архипова отталкивается кулаком от двери. Смотрит свысока на сжавшуюся Нечаеву. Смотрит, будто видит впервые. Как на абсолютно незнакомого человека. Потому что больше не узнаёт. Отталкивает её в сторону и выходит из комнаты. Ксюша сползает на пол, обхватывая руками колени и утыкаясь лицом в них. Не смотрит — лишь слушает. Слушает, как слушала в детстве, когда с замиранием сердца застывала у двери и отсчитывала тяжёлые отцовские шаги вдали от её комнаты. Но Маша ходит по-кошачьи, неслышно. Через время громко хлопает дверь на балкон — Архипова ушла курить.