When you call my name it's like a little prayer

I hear your voice, it's like an angel sighing

I have no choice, I hear your voice

Feels like flying

I close my eyes, oh God I think I'm falling

Out of the sky, I close my eyes

Heaven help me       

      Прохладная механическая ладонь накрывает другую – теплую, живую. Со множеством мелких шрамов, с мозолями и огрубевшей сухой кожей на сгибах пальцев. Скин медленно расходится, рука поднимается на уровень лица человека. Замирает и медленно касается щеки.       Этого достаточно, чтобы человек сделал короткий вдох и подался вперед. В потемневших зеленых глазах столько боли и страха – воспоминания о пережитом в чудовищных по своей реалистичности приходах от «Мучительного раскаяния» исполосовали сознание глубокими рубцами. Ни медикаментозным препаратам, ни психотерапевту не под силу было избавить детектива Рида от этого гнета так быстро.       Он прижимает ладонь к своей щеке. Зажмуривается. У глаз проступают морщины – словно трещинки на померкшей от времени матовой фреске. На живом лице сложно скрыть сожаление. У Гэвина перехватывает дыхание, когда он вновь встречается взглядом с Ричардом.       Пусть так. Он хочет утонуть в его глазах. Ощутить под подушечками пальцев вибрации механического сердца. Кричать до хрипоты о том чувстве, что почти сожгло его дотла за те несколько дней на больничной койке. Он хочет почувствовать, как его обнимают сильные руки. До хруста в ребрах. Не отпускают. Секунды бегут, отсчитываемые гулкими ударами сердца.       Потеплевшая механическая рука ложится на затылок, зарывается в волосы, оттягивает короткие темные пряди.       Воздух, которого и так было мало, резко заканчивается. Его губ касаются другие – такие родные, желанные. Целуют сначала нежно, потом настойчиво, требовательно.       Все тело охватывает жидким пламенем. Мысли исчезают и, кажется, даже душевные раны терзают уже не так сильно. Черная рубашка расстегнута, а значит – можно прильнуть к самому корпусу. Близко-близко. Он весь сейчас – осколки, собранные воедино Ричардом. Живой пример реставрации японского кинцуги, только вместо керамики – кусочки израненного сердца, вместо сока лакового дерева, смешанного с позолотой – синтетическая душа в ореоле красных отблесков светодиодного кольца.       – Ричи.       – Я скучал, Гэв.       Тихо и нежно. Как он нуждается в этом голосе, когда в сотый раз видел, как напарник умирает у него на руках. Любовь, зародившаяся в момент агонии, ужаса, что он допустил ошибку, которую не исправить. С которой придется жить. Вот цена, которую он заплатил, чтобы сейчас не испытывать ничего, кроме слепого желания сорваться. Стать одним целым.       Даже искусственный интеллект не смог бы выдержать то, свидетелем чему стал RK900, не столкнувшись с системными сбоями. 84 часа, 4 минуты и 19 секунд. За этими цифрами – воспоминания. О том, как обожжённые пальцы царапали больничную одежду на груди, норовя разорвать, и как собственные руки держали чужие, не давая ранить; как воспаленные глаза, подернутые туманом наркотического опьянения, не мигая смотрели в потолок, пока на щеках высыхала горькая соль: как слышал собственное имя на искусанных в кровь губах, а вместо циничных и презрительно-высокомерных колкостей – «Прости меня, Ричи. Пожалуйста, прости».       Не только детектив Рид испытывал потребность в физической близости. Она была взаимной.       Механические пальцы оглаживают плечи, мышцы груди, очерчивают темную полоску внизу подтянутого живота. Гэвин чувствует, как тело становится непривычно легким. Как неосознанно выгибается навстречу каждому прикосновению, от которого плавится все внутри, и каждое нервное окончание, каждая клеточка его тела кричит: ближе, ещё. И Ричард следует этому невысказанному зову, ведет языком по внутренней поверхности бедер, припадает ртом к нежной коже и наконец позволяет своему человеку ощутить ту близость, которая затмевала собой все вокруг.       Тело выгнулось ещё раз. Пальцы судорожно сжали сначала простыни, а затем сильные плечи. Он не хотел заканчивать все так быстро, но ему нужно время. И Ричард дает ему несколько минут, жадно сглатывая до последней капли первую излившуюся в него волну возбуждения. Процессор на предельных мощностях обрабатывает поступающую в него информацию. Вкус, текстура, запах разгоряченного тела – все подвергается тщательному анализу. Запомнить каждую реакцию, искажение каждой лицевой мышцы, угол, в котором ему навстречу вскидываются бедра, интонацию севшего голоса, бессознательно повторяющего его имя как в молитве. Усовершенствовать. Повторить.       Гэвин едва успевает прийти в себя, когда ощущает, как его шею и плечи начинает исследовать мягкие губы. Кусают, оставляя багровые следы, похожие на молекулярные облака с вкраплениями зарождающихся звезд – не выдержавших такого давления капилляров. На предплечьях постепенно проявились иссиня-черные полосы от механических пальцев, словно призванные доказать, что все происходящее не сон. Он вообще никогда не думал, что может позволить бушующей внутри взрывоопасной смеси эмоций вырваться наружу вот так, полностью теряя контроль.       – Не останавливай себя. Сейчас не нужно. Со мной не нужно.       Бесконечная череда сообщений об ошибках давно слилась в сплошное красное зарево, пока не перестала иметь значения. Гэвин – вот кто приоритетен. Сейчас и всегда.       Белые пальцы снова скользят к паху, уверенно перемещаются вверх и вниз. С пересохших губ человека срывается хриплый стон, а за ним еще и еще. Он ощущал Ричарда повсюду снаружи. А потом снова ощутил себя у него внутри.       – Ричи... – Он задыхался, чувствуя, как от охватившего его экстаза в глазах закипают слезы. От вновь обретённой целостности. От того, что кошмар наконец выпустил его из своих цепких, сочащихся ядом когтей. От того, что над ухом раздалось тихое, скрадываемое помехами:       – Я люблю тебя, Гэвин.