цэвэр алт.

      Скрывать специфику взаимоотношений телохранителя и его нанимателя на протяжении четырех с лишним месяцев — не слишком проблематично, если учесть тот факт, что прятать это нужно только от одного единственного человека.        Они не друзья. Не пара. Даже не любовники. Это сложно описать так, чтобы каждый понял, что подразумевалось бы под спецификой связи младшего Дагбаева с его наёмником. Это не красиво. Не поэтично. И не для лишних глаз. Хотя Вадим поклялся бы в том, что всё с точностью наоборот — да только писать он не умеет, говорит красиво только по случаю, а нежности — не его конёк. Дракону досталась участь оберегать неприкосновенный цветок и он делал это на протяжении нескольких лет, исправно выполняя всё, что от него требовалось. И Вадиму было сложно представить свою жизнь отдельно от этой рутины — слишком много он видел того, что ему было не положено видеть, но если бы госпожа, глава, узнала, что между ними общего — подыскала бы другого на роль телохранителя своего брата — не потому что она горячо любила его или дорожила последним оставшимся у неё родственником, а потому что она имела представление о профессионализме.        У Юмжит, белоручки, всегда всё чисто, руки по локоть в крови собственные лишь косвенно, пока вершит дела чужими, но от своего имени. Сотни и тысячи в её распоряжении. Множество первоклассных наёмников. Вадим — не единственный, не уникальный, его сменит другой по щелчку пальцев, если это понадобится. Если Юма сочтёт, что Вадим пренебрег своими обязанностями, позволил себе больше или упустил последние попытки соблюдать субординацию. Его уволят или закопают где-нибудь в Ленинградской области, а может утопят близь Гонконга, всё одно — за слишком обширные знания о подноготной клана Дагбаевых. Ничего ему не светит, но отчего-то думает Вадим не о своей судьбе, а печётся о чужой. Отчасти. Ему любопытно. Смотреть ему иногда откровенно больно, если притупившиеся чувства Дракона способны резюмировать душевную боль, он видит — Алтан себя убивает. Нет, не он себя убивает, а они все убивают его.        Юма — копия деда, она не оценит, осудит и пресечёт на корню, потому что в её глазах это — ни что иное, как слабость. В её глазах Алтан всегда был слабым — «повзрослей», «так не веди себя, как ребенок», «будь выше этого», «ты должен быть сильнее». С самого раннего детства он слышал от неё упрёки — игнорировал, любил по-своему такую грозную и ворчливую сестру. Только чем старше Юма становилась, тем яснее было — они никогда не поладят. Он весь был в мать. А их мать никогда не хотела бы, чтобы они стали частью этого бизнеса. Он не хотел. Мафия — разве это для него? Осознав ошибку, дед вылепил копию себя самого из Юмы, как только понял, что «капризный мальчишка» не подходит на роль главы клана. Проблематично. Она ни во что его не ставила — для неё он всё ещё несносный младший брат: избалованный, недостаточно взрослый, подверженный мешающим чувствам. 

Мешающим в общем-то чему? Холоднокровным убийствам? Бред. 

      Юма — злая.        — «Ты захотел — я тебе разрешила», – её бледное острое лицо искажает скупая неприязнь, брови-ниточки изгибаются с долей угрозы — в её мимике угадываются чужие черты. Копия. — «А ты что за «игру камзолов» там устроил?», – саркастично выплёвывает девушка, гордо приподняв голову, она всегда смотрит свысока, никто не исключение. — «Да ещё и ради какого-то шута в маске?», – одёргивает, отчитывает будто мальчишку, щурит миндалевидные глаза в неодобрении.        — Хватит меня отчитывать, я не ребёнок, – подавленная агрессия отдаётся через слова. В душе к ней давно ничего не теплится. За сестрой однажды придут так же, как пришли за дедом — ему нет дела. Единственная причина, по которой Алтан не желал бы Юме смерти — криминальное наследие. Он ненавидит это, меньше всего ему хотелось бы встать во главе всего этого, учитывая отсутствие иных наследников, помимо Юмы.        — «Так не веди себя как ребёнок», – сухо отрезала брюнетка, сделав два шага навстречу, цокая каблуками — раздражает — по напольному покрытию.        Алтан отшатывается так, будто она всерьез ему угрожает, хмурится недоверчиво. Провал с Разумовским — не худшее из того, что Юма могла узнать. — Я имею право на свою месть, – выпаливает зло, но в глазах напротив читает всё то же пренебрежение, — «Однажды доиграешься». 

Однажды доиграется.

      Юма знать не должна. Это ей ни к чему. Алтан её личной жизнью никогда не интересовался, было бы хорошо, если бы и Юма не совала свой нос в чужие дела, однако с детства уж она была такой — ушлой и до того любопытной, что хоть из дома беги. Благо, Алтан тоже кое-что унаследовал — увёртливый до ужаса, с годами всё более расчётливый и местами надменный, что ещё не обошло ни кого из Дагбаевых, однако в нём всё было в меру — ни больше, ни меньше на один диалог, чем то количество яда, что выпускает черный аспид, чтобы моментально обездвижить свою жертву. Только у Юмы иммунитет ко всем ядам — она сама из себя чистейшее орудие убийства, бесшумное, но мучительное, как цианид натрия. Прирождённая убийца, жестокая и алчная.        Вадим ждет за дверью, вернее сказать — шатается за дверью туда-сюда от скуки, пока дожидается окончания «аудиенции» и, резко замерев, врезается в дверной проем взглядом, когда дверь распахивается и оттуда вышагивает Его Золотейшество, собственной персоной. Дагбаев выглядит хмурым, явно вымотанный этим диалогом, жестом указывает Дракону следовать за ним и направляется отсюда прочь, вниз по лестнице. Он всё ещё с трудом опирается на левую ногу — удар был сильным — поначалу он немного хромал, но сейчас удавалось удерживать равновесие, были причины воздержаться от драк и изменить стратегию. У него будет время заняться этим на время этого отъезда в Гонконг.       Вадим молчит, хотя молчать для него настоящий подвиг и истинный героизм — мало вещей в мире способно заставить его, наконец, закрыть рот, однако босс на взводе, пожалуй, в список входит.        Дракон открывает дверь автомобиля и придерживает, однако не удостаивается даже взгляда в свою сторону, когда Его Золотейшество садится в машину, а Вадим закрывает дверь и обходит автомобиль, чтобы сесть на водительское место. Обстановка кажется ему напряжённой, но он стойко игнорирует повисшее в воздухе беспокойство вперемешку с лёгким флёром раздражения.        Поворот ключей, автомобиль отъезжает со стоянки резво. Вадим выкручивает руль, нажимает на газ, почти вдавливая педаль в пол. За окном проносятся машины, огни зданий и неоновых вывесок баров мелькают сумбурно — стемнело всего час назад. На автомате включается один из треков Гаги. Aura.

I killed my former and left her in the trunk on Highway 10

Put the knife under the hood

If you find it, send it straight to Hollywood

Hahahaha, hahahaha, hahahaha

Aura-ah-ah, aura-ah-ah, aura-ah-ah, aura-ah-ah, aura-ah-ah, aura-ah-ah

I'm not a wandering slave, I am a woman of choice

My veil is protection for the gorgeousness of my face

You want to pity me cuz was arranged one man to love

But in the bedroom, the size of him's more than enough

Do you wanna see me naked, lover?

Do you wanna peek underneath the cover?

Do you wanna see the girl who lives behind the aura, behind the aura?

Do you wanna touch me cosmic, lover?

      Дракон, сбавляя ход, прикручивает музыку, нарушает своими словами ход чужих мыслей или просто откровенно бесит, абсолютно точно зная, что делает, — Могу я как-нибудь поднять вам настроение? – сейчас его босс был слишком зол, чтобы рисковать здоровьем со своими излишне фамильярными обращениями и это было сухое «вы», не лишённое нот насмешки в его интонации.        С Алтаном ни дня с момента их знакомства просто не было, вот и сейчас он, только раздражённо шикает на него, — Помолчать, – руки на груди скрещивает и отводит взгляд в сторону окна, за которым мелькали высотки. В Гонконге ему неуютно. Некомфортно. Юма, а прежде — дед, несколько лет обучения на ненавистной профессии. Нескончаемо действует на нервы. Он весь зажат. Хочется сесть на первый же рейс до Санкт-Петербурга и скрыться, никогда не возвращаясь в это гнилое место с менталитетом, который он всегда ненавидел.        — Ну нет, – сдаётся Вадик, сворачивая на более спокойную улицу, замечает саркастично, — Вы и так уж меня побили и обругали, а теперь и говорить со мной не желаете, а я, между прочим, извинился пред вами не меньше десятка раз, – Дракон останавливает машину возле одного из потрёпанных магазинчиков отдалённых уголков ваньчайского района и, вперившись взглядом в недовольное начальство, добавляет, — Давайте выйдем, успокоимся, хорошо? – добродушно улыбается, впервые за долгое время не особо напоминая ехидную гиену, даже зубочистку выбрасывает, отстёгивает ремень и тянется к боссу, явно рискуя получить по лицу, но на риск идя вполне оправдано, — Что такого сказала вам госпожа Юмжит?        Напрягается ведь он весь ещё больше, словно натянутая струна. О сестре слышать не желает, тем более от Вадима, тем более сейчас. — Я не собираюсь обсуждать это, – только, чем старше он становится, тем больше он начинает походить на неё. Не оттого ли такая неприязнь? Он боится стать похожим хоть на кого-нибудь из них. Боится до ночных кошмаров, нервного тремора и невозможности заставить себя сказать нейтрально хоть слово о собственных родственниках, исключая мать.        Дагбаев открывает дверь и выходит из машины, попутно доставая из кармана брюк электронную сигарету, делает пару шагов в сторону и затягивается, оперевшись на капот.        — Она не воспринимает меня всерьез, – едва слышно произносит. Напряжение угадывается за версту. Слабая дрожь в плечах. — Я не обязан делать только то, что она считает правильным, – противоречит сам себе.        Вадим улыбается уголками губ, едва уловимо, когда становится рядом, внимая чужим возмущениям. Всегда он такой — «не буду я об этом говорить», но ведь говорит.        — Проклятье. Все они вечно хотят решать за меня, – ворчит привычно, — Я сам знаю как лучше.       Вадик кивает согласно, — Конечно, знаете, – засматривается на чужой профиль, наблюдая, как Алтан обиженно хмурит брови, выдыхая дым, опускает взгляд. И думает, что он слишком юн для всего этого. Всегда излишне серьезен, но в глубине души всё ещё обиженный ребенок, в свои едва за двадцать. 

      Алтан бы убил его, если бы мог прочесть его мысли. 

      — Только и можешь, что поддакивать, – закатывает глаза на манер оскорбленной дивы, недовольно цокает и, сделав ещё одну затяжку, убирает электронку назад в карман.        — Что поделать, если ваш безвольный слуга привык вам угождать, золотце, – шутливо отзывается Дракон, пожимает плечами, лыбу давит довольную.        — Заткнись, – его удостаивают взгляда резкого и недоброго, тянут за ворот джинсовки требовательно, зло, знакомо, — Терпеть не могу этих выкрутасов, – Алтан врезал бы ему да не желает марать рук.        — Вашество, как ваш покорный раб, тем не менее, в священной ярости советую выплеснуть энергию в иное русло, – улыбка с лица Вадима вообще никогда не сходит, но эта интонация Алтану хорошо знакома. Мерзкий. Какой же он иногда мерзкий в своей двусмысленности.        Дагбаев в секунду вспыхивает румянцем, резко отпустив наёмника, нервно поправляет золотые запонки на манжетах и добавляет строгое, — Поехали отсюда, – с места сдвигается быстро, однако не лишенный свойственной ему грации надменного цветочного принца. Садится назад в машину.        Дракон хмыкает довольно, возвращаясь в автомобиль вслед за ним. 

… 

      До временного места жительства они добираются за полчаса, не больше. Настроение Дагбаева на сей раз Вадим так легко угадать не может — от случая к случаю он другой. Это и путает, и интригует.        Холодный и отстранённый Алтан никогда никого не подпускал к себе ближе, чем положено. Вадик наглый, своевольный и временами абсолютно неуправляемый — сорвал бы этот цветок первым, не взирая на преграды, но ему не позволят. С чего он взял, что он особенный?        Просто Вадим знал больше. Вадим такие грязные гадости любил. Была ведь у Дагбаева одна дилемма, суть которой он раскусил легче, чем мог бы.    Такая вот у Алтана была дилемма большую часть его жизни: он должен был обзавестись «подружкой» поначалу хотя бы ради того, чтобы укоренить статус, а позже продолжить род и явить свету ещё одного наследника клана, однако было в этом всём маленькое такое «но» — женщины Алтана не привлекали, как ни старайся. Изводил себя попытками найти «ту самую» он долго, а еще не мог перестать думать о том, что произойдет, если дед узнает о истинной природе его предпочтений. Благо, деда не стало, а сестричка глупой не была — догадалась обо всём ещё в годы начала юности младшего. Однако представить себе подобное Вадим пусть и мог в своих влажных фантазиях, а убежден поначалу не был. Да только додумывать — одно дело, а подмечать повадки, замечать взгляды и видеть журналы с содержанием в виде мужской обнаженной натуры — совсем иное.        Алтан прошел в квартиру молчаливо, но эмоциональный окрас не был похож ни на то пренебрежительное, ни на стервозное поведение, к которому Дракон привык, зная, как заканчиваются подобные диалоги. И лучше бы он получил по лицу, чем видел Алтана таким — опустошённым.        С ног до головы облаченный в черное, в баснословно дорогих кожаных туфлях, увешанный золотыми украшениями, с по-девичьи подведёнными глазами, он был словно живая драгоценность, целое состояние в образе. Холодное достоинство, утонченность и элегантность. Однако в нём не было иного — яркого чувства, что давало знать о себе за версту прежде, когда Вадим впервые увидел его, преступно юного, вспыльчивого и бойкого, упрямого до ужаса, но держащегося всё с той же красотой достойной принца. Золотце.        Алтан сильно изменился. В нём была сила и стойкость, дерзость, контроль, уверенность и надменность, они сочетались как чудесный коктейль, верх которого был украшен золотым ободком, но это всё было таким резким, удушающим, выдающим фальш, её львиную долю, что превращалось в пытку для самого Дагбаева. Резкий нрав в обрамлении изящной наружности скрывал боль. Холодный расчёт во всём прятал глубокое несчастье.        И Вадим всякий раз возвращался к мысли о том, что на самом деле происходило вокруг всё это время и какую роль он сам играл во всём этом.        Вадим никого не осуждал. Осуждение не было в списке его привычек и в списке дурных качеств тоже не числилось. Ему плевать на всех с высокой колокольни. Однако в тот день, когда он впервые понял, что за человек этот Алтан Дагбаев, Вадим всё же почувствовал это — он не мог не осудить Баатара, что так мучал единственного внука: отбирая все, подменяя ложными идеалами и надеждами, склоняя ещё совсем юнца к той же жестокости, которой славились они все.        «Насилие порождает лишь большее насилие», — всегда так думалось Вадиму, вернее, в библии сказали, — «Что посеял, то и пожнёшь», – а он то и переиначил. Только с Алтаном это работало не до конца. Насилие, порожденное насилием — охота на Разумовского, пташку, что разучилась летать, начал это сам Сергей, а в интересы Алтана входила лишь месть, при том справедливая. И пусть в деловых вопросах Дагбаев бывал жесток — лишних кровопролитий не терпел. Он никогда не хотел убивать людей. Он никогда не хотел быть частью всего этого. И это уничтожало Алтана изнутри. Он был эгоистичным и избалованным мальчишкой отродясь, но никогда не был убийцей. И Юмжит считала это истинным проявлением слабости.        Вадим знал всё, что знать ему было не положено. Знал, что его начальство мучают кошмары — они становятся всё мучительнее, иногда Дагбаев не спит сутками, ни сомкнув глаз и на минуту, отправляется работать, а затем отключается под ненавязчивый саундтрек прямо на заднем сидении автомобиля. Мало ест и много пьет. Пьет больше, чем Вадим пил в свои бурные слегка за двадцать. И тогда даже он начинает беспокоиться — быть может, Алтан просто хочет помереть, впав в алкогольную кому после опустошения непозволительного количества бутылок дюже дорогого вина. И теперь эта мысль не кажется ему бредовой — у босса нет алкогольной зависимости, ведь пьет он целенаправленно, строго то, к чему привык, но намеренно с каждым разом больше, будто в самом деле надеется сдохнуть так, став оправданно слабым в глазах Юмжит. И некому спасти его от самого себя — никого не подпускает. Он не хочет умереть так, как его дед. Лучше Алтан заснёт и не проснётся, чем получит пулю в лоб — это ясно как день, но ещё отвратительнее то, что он уже смирился, всё понял и закрылся в своём несчастье, в своей сломанной криминалом жизни.        Вадиму не положено знать, что на счёт этого всего думает Алтан, но он знает. У Алтана нет права на психотерапевта. Как минимум — нельзя разгласить лишней информации. А Вадиму действительно жаль и себя Вадим не узнает, когда испытывает эту двоякую эмоцию. И давно ему стало ясно — он отцовская фигура, которой юноша был лишен всю сознательную жизнь. И потому одновременно Алтана к нему и тянет, и не внушает он ему того доверия, которое мог бы внушать. Не его вина.        Когда начальство подолгу пропадает в ванной комнате — есть мысли подумать. Переоценить некоторые вещи никогда не будет лишним. 

…

      Алтан расплетает тугие косы, методично, спокойно, но в жестах его закрадывается эта усталость — у него взгляд болезненный, что отвечает ему лишь в отражении, когда он снимает линзы.       Раздеваясь, он кивает отражению, — «Схуднул», – но снова ничего не предпримет.        Стоя под струями душа, он думает о том, что хотел бы никогда не возвращаться сюда.        У Алтана не хватает терпения досушить волосы. Влажные после душа, они, цвета чёрного оникса, вьются ещё сильнее — ему плевать. Дагбаев просто набрасывает атласный халат, чёрный, увенчанный златом, не изменяя традициям, завязывает наспех и покидает ванную комнату.        В этой квартире нет столько кьянти и вдвое меньше розе, чтобы помочь ему заснуть хоть на пару часов. Здесь вообще толком ничего нет — небольшая кухня, плазменный телевизор, одно кресло, один диван, одна кровать.       Нет растений — отвратительно.       С пару секунд брюнет гипнотизирует мини-бар, будто надеясь, что там что-то появится, просто склонившись над открытой дверцей, но вскоре, смирившись со своей участью, достает оттуда одну единственную бутыль каберне, со скорбным вздохом.        Возле кухонной столешницы сталкиваясь с Вадимом, он молча, с предельно серьезным видом, сосредоточенно достает из ящика штопор и откупоривает бутылку под внимательный взгляд телохранителя. Бросает неприязненное, — Кончай пялиться, – и достает бокал.        — Жаль, что всего одна, вашество? – язвит Дракон, а взгляда не отводит. Ещё чего.        — Помолчи, за умного сойдешь, – шикает на него Алтан в своей пассивно-агрессивной манере.        Нет, за умного Вадим точно не сойдет — слишком откровенно засматривается, спуская взгляд с тонкой талии на обнажённые голени. Халат чуть выше колена. Взгляд скользит вдоль завитков золотой татуировки, выше задерживаясь там, где не следует. Вадим не стыдится мысли о том, что Алтан в своем непозволительно тонком дизайнерском халате, с распущенными частично влажными волосами и сердитым взглядом цвета спелой вишни, выглядит куда эротичнее любого изображения с обложки порно-журнала, создающей лишь внешнюю иллюзию приличия до тех пор, пока не заглянешь внутрь. И именно по этой причине в его обществе так тяжело находиться: по-блядски изящный в каждом своем движении, он либо не осознает этого, либо получает удовольствие от мысли о том, что у людей встает на него по щелчку пальцев. Алтану настолько все равно, что надевать нечто подобное в обществе Вадима не кажется проблемой — конечно, нет, Вадим свои яица держит в кулаке уже не первый год, хотя не счесть, сколько раз представлял себе всевозможные извращения со своим молодым боссом. Рука у Вадима уже заслуженно устала.        Алтан ничего подобного не испытывает давно — он слишком погружен в себя, чтобы желать. Все вокруг развлекаются как могут, но вот он даже после двадцати не решился, не сложилось, не захотел. Погруженный в работу, в перерывах ощущая себя предельно изничтоженным текущей реальностью, как он любил мысленно выражаться, он подобных связей не искал.        А Вадим был готов поклясться, что Алтан создан для воплощения самых смелых желаний. 

…

      Вадима надолго не хватает, как и вина. Уже через час в бутылке на дне, а он испытывает прилив смелости, чтобы отпустить едкий комментарий, — Найти бы вам ещё способы развеяться, кроме сна в обнимку с бутылкой, золотце, – и получает в ответ убийственный взгляд. — В конце концов, нужно же разнообразие, – у Вадима нет чувства самосохранения, но, к счастью, полетевшую на этом слове в него пустую бутыль он ловит, а затем присаживается на диван рядом и ставит ее аккурат на пол, — Поздний час, – добавляет Дракон без опаски.        — Не хочу, – холодное достоинство перекрывает глубокую печаль. А чего именно Алтан «не хочет»? Искать другие способы? Перестать пить? Спать? Видеть Вадима? Или просто ничего не хочет. Не хочет так жить дальше.        А Вадим не хочет чувствовать совершенно неуместную жалость по отношению к своему боссу. Не хочет смешивать это чувство с грязным желанием просто воспользоваться парнем подшофе. Он не смеет. Даже когда хочет настолько, что слышит безумный гул похоти в своей голове и едва ли не звон в собственных яйцах.       Вадим — плохой человек.       Он недостаточно злой, недостаточно высокомерный, недостаточно жестокий, он просто плохой.        — Обними меня, – это приказ, не просьба. Золотейшество никогда не просит, ведь жалкая челядь, подобная Вадиму, должна охотно исполнять любой приказ, даже если им прикажут выстрелить себе в голову — в этом Дагбаев убежден. Так должно выглядеть истинное подчинение. Но это не такой приказ. Это то, от чего Дракон с пару секунд теряется, когда переводит взгляд на начальство и видит в его взгляде это бесконечное одиночество.        Вадим тянется к тонкому, изящному телу подле себя и исполняет приказ: притягивает ближе, мягко и осторожно, будто боясь, что стоит ему коснуться запретного, как золотко тут же передумает.       Нельзя описать внятным языком, что испытывает Вадим, когда обнимает его, прижимает к себе и с осторожностью скользит ладонью меж острых лопаток, по атласной ткани, скрывающей бледную кожу, утешительно. От его волос пахнет чем-то свежим, цветочным и совершенно не вульгарным. Вадим отвлекается мыслью о чужом запахе от мысли непозволительно близкого тепла чужого тела.        Алтан прячет взгляд, прижавшись к широкой груди наёмника и уже не думает о чем-либо, кроме всеобъемлющего тепла. Это ведь всё не по-настоящему. Когда он подшофе, то делать подобные вещи гораздо проще.       Алтан не помнит, как ощущаются объятия — он не испытывал этого дольше, чем они с Вадимом знакомы. Ему больно от мысли, что это закончится. Если бы Юма знала — она бы уволила Вадима без раздумий. Вадим не такой, он не соблюдает субординацию и при том ничего не страшится. Вадим просто делает как должно.       Алтан ведёт ладонями по чужой сильной спине, жмётся ближе и глаза невольно щиплет. Проклятье.        Вадим просто молчит, терпеливо. Он будет держать столько, сколько понадобится, но отчего-то ему недостаточно простой мысли о том, что Алтан сдался вот так, позволил видеть себя таким. Неужели ему настолько плохо? Это заставляет неприятный комок скручиваться в груди.        Вадим подтягивает парня к себе на колени. Смело. Чрезмерно смело. Он просто пользуется чужим состоянием и его даже не тошнит от самого себя. Алтан действительно никак не сопротивляется, только Дракону достаточно мгновения, чтобы заметить влажный блеск в вишнёвых глазах и тогда он чувствует себя последним подонком.        — В чём дело, золотце? – бросает тихо, склонившись ближе, но ответа, ожидаемо, не получает. Изучает. Дракон всегда изучает любые ненавязчивые реакции, донельзя любопытный до человеческих чувств, до человеческой боли. Но не с Алтаном — Вадиму искренне не хочется, чтобы ему было больно. Он привык, он рядом с золотцем на своём месте и должен быть здесь до тех пор, пока ему не скажут уйти.        Парень на его коленях ёрзает, впервые ощущая слабую неуверенность, что ему совсем не свойственно. Знай он Дагбаева чуть хуже, никогда бы не заметил этого — ничего в его бесстрастном лице не выдавало правды, но взгляд. Взгляд всегда давал понять слишком многое. Вадим научился читать между строк, иначе, работая на Дагбаевых, не получалось. Он должен был понимать то, чего не понимали другие. Однако особенную эмоциональную связь он ощущал лишь с одним человеком — вздрагивающим обманчиво хрупким очарованием в его объятиях.        — Вадим, – зовёт едва слышно, прежде чем приподняться с опорой на чужие плечи и заглянуть в глаза напротив.        А Вадим ответить ничего не может, противопоставить этому взгляду, только тянется, как в трансе, прижимаясь к чужим губам своими. Крепче стиснув цветочек в объятьях, он думал только о том, что нарушил последнюю границу, правило любого наёмника, что было старо, как мир — не позволять себе испытывать к нанимателю что-либо, выходящее за грань деловых отношений.        Их взаимоотношения давно перестали быть полностью деловыми, но это был последний рубеж, который Вадим позволил себе преодолеть. И он утратил контроль, не получив сопротивления.       Губы у Алтана были мягкие, с привкусом вина. И Вадим набросился на него, словно голодный зверь, собственнически толкаясь языком в чужой рот, ловя кроткий вздох, Дракон скользнул ладонями вдоль его тела, задерживаясь на аристократично тонкой талии.        Алтана уже повело, он крепче сжал чужие плечи, выдавая движением недюжинную силу, сокрытую под утонченной наружностью, и пылко ответил, будто хотел этого столь же сильно, сколь и Вадим. Их губы столкнулись в оправданном желании попробовать друг друга, беззастенчиво открыто. Алтану доводилось целоваться прежде, вот так, жарко и откровенно, но дальше поцелуев у него никогда не заходило — никому не доверял.        Шатаясь по Гонконгским барам и клубам, в студенческие годы, он мог бы испробовать всё — множество девушек и парней, пожирающих его глазами. В его жизни были поцелуи и обещания — ненадежные, неправильные. Намёки на близость, но никаких попыток продолжить — он обрубал любые попытки на корню. Это не для него. Бизнес сделает его бескрайне одиноким в любом из исходов, так к чему стараться получить больше, чем можешь иметь? Беспорядочных связей Алтан не терпел.        И всё же, отчего Вадим не казался ему плохим вариантом, о котором не стоит даже думать? Они проводили вместе большую часть времени. Вадим всегда был где-то рядом, в любой момент готовый подойти по щелчку пальцев или примчаться по первому звонку. Только ему за это не доплачивали. И складывалось впечатление, что Вадим сейчас на той стадии, когда начинаешь любить свою работу. Или не только работу. Иногда было достаточно одного слова Дракона, чтобы усмирить пыл его начальства. И Вадик был одним из немногих, кому хотя бы раз в жизни доводилось видеть искреннюю улыбку Алтана Дагбаева. У Вадима шутки дурацкие, вот и всё. Или дело не в этом? Просто Алтан к Вадиму так привык, что не представляет на месте телохранителя другого человека, что вряд ли смог бы уволить, потому что сколько бы не ругался — ругаться на Вадима привычнее всего и получать в ответ на любые упрёки ехидную улыбку тоже привычно. Вадим часть его жизни, такая же неотъемлемая часть, как, чёрт бы побрал, этот бизнес. Без Вадима он не сможет. Он так отличается от всех вокруг, выбивается из фасада идеально выглаженных рубашек и надменных лиц, но не потому ли всё так? Нельзя привязываться к тем, кто на тебя работает.        Вадим сходит с ума, тело пред усилием воли стерпит, хотя, будь у него такая возможность и чуть меньше совести, готов поклясться, отымел бы парня прямо на этом диване. Вадим не хочет терять эту работу и голову терять тоже не хочет, в смысле отсечения её от туловища, потому что фигурально он давно её потерял. У Вадима руки дрожали, будто в них было сокровище непомерной ценности.        — Покажи мне, – выдыхает Алтан в его губы, приподнимаясь над ним, величественно и грациозно, упирается коленями в поверхность дивана, по бокам от чужих бёдер, а у самого дыхание сбивается и в голове полный беспорядок.        Алтан не уточняет, но этих слов достаточно, чтобы Вадим понял, в чём состоит его задача. Он научился понимать с полуслова и они оба это знают. Вадиму не нужно прилагать усилий, чтобы подхватить Золотейшество на руки, легко поднявшись с места вместе с ним. Алтан цепляется за него слегка нервно. Боится?        Свою драгоценную ношу Вадим опускает на постель и тяжело сглатывает, пересиливая собственное напряжение — ему дозволили. У Вадима не возникает ни единой мысли разочаровать, когда он осознает, что это значит.       Будто в прямой зависимости от подчинения, он опускается на колени подле кровати, смотрит на Алтана снизу вверх, губами касается острого колена и улыбается уголками губ, — Что мне позволено, золотце? – наблюдает, как Алтан неуверенно прикусывает губы, но взгляда не отводит, сверлит, будто самому себе пытаясь доказать собственную решительность перед вопросом.        — Я никогда не занимался чем-то подобным прежде, – выпаливает брюнет, быстро, лишь бы обычно ледяной тон не дрогнул, а сам, натянутый словно струна, заливается румянцем с каждой секундой всё ярче.        — Даже петтинг не пробовали? – ехидно выдаёт Вадим. Лыбится как дурень последний. Довольный, ей богу, как кот, объевшийся сметаны.        — Вадим! – возмущенно прерывает его начальство, хмурится сердито, игнорируя горящие щёки. Вадим находит это абсолютно очаровательным.        Конечно, он не пробовал. Был слишком занят, чтобы углубляться в тонкости половых утех, когда надо было попытаться выжить в сменившейся обстановке. Не то, чтобы он не хотел — всё это было слишком сложно. С Вадимом было не так сложно, хотя он всеми силами держался, чтобы не врезать ему.        — Цветочек, – насмешливо шепчет мужчина, скользя ладонью вдоль чужого бедра, тычется носом в краюшек атласной ткани выше колена и поднимает взгляд, — Хорошо, – заключает Вадим, что бы это не значило.        Хорошо это или плохо — Алтан слабо вздрагивает от его прикосновений, однако не отступается, настроенный серьезно. Вадима точно заводит, когда его партнер неотрывно наблюдает за действиями, которые Дракон себе позволяет, взгляд у него горит энергией. Вадим всегда был охоч до этих дел, опытен, однако готов признать — ни о ком, за свою весьма бурную жизнь, он не мечтал так, как о своем нанимателе на сей раз. Множество раз он представлял себе, как мог бы сделать это, как заставил бы его пасть ниц, подставляясь под размашистые движения руки или члена. Вадим не в силах усмирить этот яд внутри себя — он отравлен страстной жаждой.        Вадим видел. Видел. Видел. Видел слишком много. И пусть мальчишка не строит из себя невинной куклы — то, что в его покоях ни разу не бывал мужчина ничего не меняет. Он думал об этом. К чему вся эта показуха? Похабные картины в стиле эпохи ренессанса, гомоэротические журналы, романы, спрятанные между классических произведений, жадные взгляды и невинность, обёрнутая в греховное желание, перемешанное с жаждой большего. Будь у парня чуть больше времени на личную жизнь, он был бы совсем другим. 

О чем ты думаешь? Не думай. 

      Вадиму слишком хорошо знаком этот образ. Он строит из себя жертву, когда топит свою неприязнь к родственничкам в бокале вина, плачет в подушку, а после похабно изгибается на простынях, когда трахает себя игрушками, заглушая стоны тканью подушки или одеяла, потому что не знает, что такое настоящий член, потому что слишком колючий, чтобы подпустить к себе случайного мужика, но вот Вадим служил верой и правдой, конечно. Он не видит в нём больше или меньше, чем слугу. Вадим удовлетворяет интересы своего босса с утра и до вечера, а теперь Дагбаеву это надоело, ему мало, он хочет всё, что может получить. Хитрая маленькая змейка думает, что она сильнее дракона, что её яд страшнее драконьего пламени. Пусть будет так, ведь Вадим не против взять своё, пока за него говорит не то, что на уме приличного человека, коим Вадика назвать чертовски сложно, а то что между его ног, мечтая воплотить все свои грязные помыслы в жизнь. И Алтан примет правила игры, попросит ещё, а затем ещё, пока Юмжит не догадается обо всём и не решит, что Дракону пора сниматься с места, потому что его работа убивать, подчищать, охранять, а не ублажать, потому что Дракон больше не чувствует себя профессионалом рядом с Алтаном, потому что всё, чего хочет Вадим — иметь его до тех пор, пока Алтан не начнет умолять о том, чтобы его верный слуга остановился, а «с барина сегодня хватит учёта». До следующей ночи, разумеется.        Вадим задирает полы чужого халата и скрывает похабную улыбочку за откровенным прикосновением, склоняя голову ниже. Покорный раб ли? Дьявол ли во плоти? Алчный огнедышащий змей.        Сколько раз он представлял, как овладеет им. Сделает все грязные фокусы, на которые только способен. Его добрые сорок от роду не за горами, надо иногда тешить себя такими вещами, как развращение притворной юной аристократии. Боль и страсть идут рука об руку. У Вадима на боль особый фетиш, но в случае с Его Золотейшеством, что интересно, на боль душевную, а не физическую.

И роз шипы руки не ранят, когда цветок их столь прекрасен, что затмевает взор. 

      «К зверю в пасть», — единственное, что проскальзывает в мыслях Алтана, когда Дракон смотрит на него снизу вверх, алчно сверкнув глазами и припадает поцелуями к коже бёдер, аккурат, ведёт кончиком языка от колена до середины голени и покрывает поцелуями каждый завиток золотых цветов, выгравированных на его коже, скользит языком по шрамам, сокрытым под тату и хищно втягивает носом воздух, вдыхая запах кожи вперемешку с запахом дорогого парфюма и геля для душа. Долго и методично, заставляя изучающий взгляд скользить по напряженной фигуре мужчины, что стоял пред ним на коленях, нисколько не стесняясь своего положения.         Руки у Дракона сильные, притягивают ближе и тянутся выше, он слегка приподнимается, чтобы развязать золотой пояс халата и взглянуть, как Алтан чуть поведет плечами, чтобы заставить элемент одежды изящно соскользнуть ниже. Как в качественном порно.

Вызывающе, вопиюще сексуально.

      Он откидывает вьющиеся пряди волос, спадающие на лицо, во взгляде превосходство. Вадима от этого ведёт. Верно, Алтан никогда не трахался с мужчинами, но точно был создан для того, чтобы доставлять эстетичное удовольствие и заставлять чресла других мужчин изнывать от желания. Только ни один надменный взгляд не скроет тихих вздохов, не уменьшит количество крови, прилившей у щекам. Нравится.        Вадим откидывает его на подушки и чувствует, что готов взять прямо так. Останавливает себя на мысли — так не пойдет. У Вадика есть потребность заставить этого гордеца просить о том, чтобы его взяли.        Когда крепкие ладони прижимают его к постели, а язык скользит по изгибам тела, Алтан бесконтрольно жмурится, запрокидывает горящее румянцем лицо и сжимает губы, чтобы удержать лишние в его восприятии ситуации звуки, однако сдавленный стон вырывается у него мимо воли, как ни крути, когда Вадим накрывает ртом один из затвердевших сосков, ведёт языком и прикусывает, заставляя тихо пискнуть, а после повторяет всё то же самое с другим.        Алтан приподнимается на локтях, чтобы взглянуть: спускаясь ниже, Вадим поднимает на своего господина взгляд из под полуприкрытых ресниц, встречаясь с искрой смущения в чужих глазах и явно наслаждаясь этим. Он покрывает поцелуями каждый сантиметр бледной кожи. Тянет нижнее белье, чтобы откинуть прочь. Его горячие ладони сжимают бёдра. Алтан чувствует себя беззащитным. Учащенно вздыхает, прикусывает губу и продолжает неотрывно следить за чужими действиями. Когда Вадим скользит влажным языком по головке члена это становится краем, заставляет вскинуться, вцепиться в простыни, но не оторвать взгляда. Скользит по всей длине, а взгляд: глаза в глаза. Алтан дрожит под ним. Дракону этого мало.        Вадиму этого чудовищно мало. Он расстегивает джинсы только для того, чтобы пару раз передёрнуть себе. Легче не становится. Ни на йоту. Однако Дракон упрямо ведет, не позволяя насладиться процессом полностью, лишь распаляя до предела.        — Вашество, будьте добры, раздвиньте ножки пошире, – насмехается Вадим, за что получает не особо сильный удар коленом в челюсть. Алтану просто нравится демонстрировать Дракону его место.        — Как хотите, – опять во все тридцать два лыбу давит, но взглядом хищник перед прыжком на добычу, подхватывает под коленями и закидывает стройные ноги себе на плечи, заставляя беспокойно вздохнуть, ожидая подвоха в словах наёмника.        Вадим вызывающе ведет языком по всей длине члена, прикусывает внутреннюю сторону бедра и склоняется, чтобы провести влажную дорожку от копчика до мошонки, заставляя тело под собой вздрогнуть с новой силой. Когда мужчина разводит в стороны крепкие ягодицы и скользит кончиком языка по сжатому колечку мышц, с губ Алтана срывается звук чистой потребности, ничем не прикрытой, и Вадим не смеет перечить этой тихой мольбе. Никогда до этой минуты он не ощущал себя настолько далеким от любого момента, чем здесь и сейчас, всё, что Вадим мог — желать его всего, целиком и полностью. В любой изощренной ласке, в любой позе. Только его.        Эрекция Вадима уже через пару минут начала бы умолять его о том, чтобы наконец уделить внимание и себе любимому, но эта игра в покорность слишком заводила его, чтобы остановиться прямо сейчас. И потому он льнул ближе, ведя по беззащитному отверстию, проталкивая язык внутрь, заставляя Дагбаева едва слышно заскулить, поджимая пальцы ног, вскинуться на белоснежных простынях и поддаться навстречу — ему нужно больше, чем это. Это лишь изощренная откровенная пытка.       Ничто не должно быть столь вопиюще пошлым и столь же сексуальным — так думал Вадим, пока работал своим похабным ртом, когда услышал более откровенный стон, а колени парня судорожно дрогнули, будто он желал их свести, но не мог, удерживаемый на месте.        — Вадим, – резкое, с придыханием и несвойственной ему нетерпеливостью, это выбивало из колеи.        — Да, золотце? – наёмник оставил ещё один поцелуй, на сей раз на внешней стороне бедра, заинтригованно поднимая взгляд.        — Хватит тянуть, – поразительно строгая интонация для человека, буквально задыхающегося от ласк.        Вадим улыбается своим мыслям. Конечно, он, Алтан, знает, как это. Сколько раз он представлял вместо пальцев или игрушки другого мужчину? Или может он хоть раз представлял Вадима? Можно ведь Дракону помечтать, в конце концов.        — Не терпится? – спрашивает, потому что знает, возразить ему не смогут, максимум — стукнуть за всё хорошее, но Алтан совсем не в той кондиции, чтобы отвешивать верному слуге оплеухи.        — Знай своё место, – зло шипит Алтан.       О, своё место он прекрасно знал, ведь просто замечательно смотрелся меж ног Алтана, желательно издающего как можно более откровенные звуки в ответ на изощренные ласки.         «Цветочек», — снова отзывается в голове Вадима. Опустив чужие ноги, он поднимается выше, устроив подбородок на чужом животе и ведя ладонями по обнажённым бокам, нагло ухмыляется и уточняет бесстыдно, — Смазка то у нас есть, золотко?        Дагбаев заливается румянцем пуще прежнего, что Вадик находит весьма милым, однако уже секундой позже тюбик с лубрикантом, вытащенный из под подушки, прилетает Вадиму в лицо. Значит, планировал.        Вадим отстраняется, выдавив некоторое количество жидкости на пальцы и хитро лыбится, прежде чем с довольной миной выдать, — Расслабьтесь, – скользит одним внутрь, не особо церемонясь. Непозволительно узкий. Алтан терпит слабый дискомфорт, которым сопровождается данное действие. Он делал это сам, но когда кто-то другой касается его подобным образом, дело в физиологии — всё совсем иначе.        Вадим добавляет второй, методично толкаясь в горячую узость, сгибает фаланги, ощупывая гладкую мускулатуру, толкается резче и, наконец, находит то самое место, от контакта с которым Алтана всего прошивает, в сопровождении откровенного стона он сгибается на простынях, абсолютно очаровательно. Вадим нарочно медлит, когда круговыми движениями надавливает на простату, а уголки его губ невольно поднимаются вверх, когда он задерживает взгляд на партнере: Алтан прикрывает лицо руками, тяжело дыша.        Добавляя третий, Вадим не гнушается провокации, нависая над парнем. Эту позицию он делает абсолютно невозможной для того, чтобы скрыться от собственного взгляда. Колени Алтана соприкасаются с его же грудью, Вадим прижимает — знает ведь, что гибкий, превосходно, благодаря боевым искусствам или чему-нибудь ещё.       Вадим старается отключить мозг, когда его собственный член потирается о чужое бедро, а он проталкивает три пальца до упора, выбивая из чужой груди желанный звонкий стон удовольствия. Двигает упорно, не с целью растянуть, а с целью помучить. Вадим целенаправленно скользит внутри него так, чтобы подушечки пальцев едва задевали простату, не надавливая, не позволяя насладиться ощущением. У Алтана стоит во всю, тонкая нить предэякулята тянется от головки к коже живота, он беспомощно всхлипывает, кусает ребро собственной ладони, чтобы заглушить этот звук. Длинные тёмные ресницы дрожат, щеки горят, а грудная клетка вздымается в беспокойном дыхании — золото.        Вадим настойчиво трахает его пальцами, только чтобы потешить свое извращенное эго — пусть его начальство попросит его об этом.       И долго ждать Дракону и впрямь не приходится.        — Вад, – бормочет едва слышно, — Вад, – закрывает глаза тыльной стороной ладони, соблазнительно сжимается вокруг пальцев.        — Внимаю вашим словам, – издевательски шепчет Вадим, склоняясь к чужому уху и прикусывает мочку, проведя языком по золотой серьге. Вызывающе.    — Хочу, – звучит до невозможного капризно, — Хочу не пальцами, – подавляя свой стыд, произносит Алтан.    — Ваше слово — закон, — с наслаждением выдыхает Дракон, наконец, вынимая пальцы и, отодвинувшись, не удерживая его в таком положении боле, стягивает с себя футболку, отбросив ту подальше и приспускает штаны.       Мазнув головкой по растянутому входу, Вадим, словно в трансе, толкается в податливую узость, медленным поступательным движением вжимая Золотейшество в матрас, чувствует, как короткие ноготки царапают его предплечья, скользя вдоль линий разноцветной татуировки, чувствует влагу на чужих щеках, когда Алтан беспомощно утыкается куда-то ему в шею, горячо выдыхая с бессвязным стоном, цепляется за него изо всех сил.        Лишил своего босса анальной девственности. Неплохо. Чертовски неплохо. Вадим блаженно прикрывает глаза, опираясь локтями на кровать по обе стороны от чужой головы, выдыхает с хриплым стоном, толкнувшись на пробу.        Если Юмжит узнает об этом — Вадиму стоит заранее подыскать местечко для своего безвестного захоронения.        Вадим двигается глубоко и плавно, позволяя прочувствовать и привыкнуть, попутно надеясь, что продержится дольше, чем мог бы после того, как столь долго терпел, почти не касаясь себя.        Дагбаева конкретно ведёт, он весь — оголённый нерв, до ужаса распалённый и такой податливый, что кажется ещё немного и совсем накроет. Скрещивает ноги в районе чужой поясницы, притягивает ближе и в приказном тоне шепчет, чертовски возбуждающе, — Резче.        Вадим только этого, впрочем, и ждал. Одно слово — один приказ — один выпад вперед, чтобы проникнуть под более удачным углом. Отрывистые движения бёдер и приглушённые стоны любовника, которыми он упивался.        Алтан собирал внутри себя все возможные моральные и физические силы, чтобы быть тише. Хватаясь за плечи телохранителя, он оставлял на них множество белеющих следов от впивающихся в кожу ногтей, что затем становились алыми. В долгу, впрочем, Вадим не оставался. К тем следам, что он уже успел наставить по всему телу партнера, добавлялись новые, которыми он осыпал его шею, плечи и грудь, пока неустанно двигался.        Темп был подобран чертовски удачно, заставляя Алтана поддаться, выгибая спину со стоном откровенного удовольствия, несдержанно порнографичным, могло показаться Вадиму. Ничто не имело значения до тех пор, пока он мог неустанно толкаться во влажную узость, сжимающегося под напором резвых движений, кольца мышц. Такой великолепно подходящий ракурс — Вадим обожал такие пошлые мерзости.        Длинные смоляные кудри Алтана разметались по подушкам и острым плечам, несколько вьющихся прядей прилипло к влажному лбу. Взгляд рубиновых глаз сделался мутным, расфокусированным под пеленой удовольствия, а мягкие идеальные губы налились более ярким оттенком, искусанные и зацелованные, румянец разлился по аристократично бледной коже щек и груди.        Член Вадима от такого зрелища наливался с новой силой. Дракону казалось, он бы трахал Алтана до потери сознания, если бы мог это осуществить, хотя тот и так сейчас был явно за гранью миров, сладко постанывающий на каждом движении члена внутри, он был явно не здесь, жмурясь от удовольствия и крепче вцепляясь в плечи наёмника.        — Хочешь больше, цветочек? – низко вторит вздохам удовольствия мужчина, немного замедляясь, двигаясь плавно, растягивая удовольствие.        Алтан самозабвенно кивает, а Вадим, склоняясь к его лицу, шепчет тихое, — Перевернись на животик, золотце.        Чувствуя, как член покидает его, честно сказать, прилично так растраханный зад, Алтан переворачивается на живот и приподнимает бёдра. 

Ох, боже, блядь. 

      Вадим теряет голову во второй раз, а, быть может, уже и в третий, и в четвертый, когда Алтан идеально прогибается в пояснице, кинув на него томный взгляд через плечо. Вадик входит, подстёгиваемый словно неведомой силой. Его руки приятно скользят вдоль подтянутого живота любовника, оглаживают эрекцию под довольный стон снизу и поднимаются вверх, сжав упругие бёдра. Вадим берет быстрый темп, втрахивая Дагбаева в матрас, абсолютно бесстыдно наблюдая за тем, как тот хватается за подушку, покачиваясь бёдрами навстречу и срывается надрывным стоном на первом же толчке во всю длину в этой позе — бёдра Вадима ударяются о чужой зад с пошлым шлепком.        Напирая сверху, Вадим слышит откровенное, — «Ах, да-да, вот так», – Алтан не нарушает общего ритма. Черт, и это его первый раз. Дракон и вправду облизывается подобно хищнику и берет куда резче, начиная целенаправленно долбить простату, на каждом толчке наслаждаясь звуками абсолютного упоения и мольбами на смеси русского и бурятского. Он потеряет контроль. Слишком хорошо. Слишком сладко.       Вадим перехватывает чужой член, двигая рукой в такт движения собственных бёдер, на что Дагбаев отзывается одобрительным стоном. Ему хватает всего пары движений, прежде чем он судорожно сжимается вокруг чужого члена и кончает, приоткрыв рот в немом стоне, обмякая, но удерживая положение на последних силах. Вадим кончает следом, подгоняемый пульсацией сокращающихся мышц сфинктера и с гортанным стоном толкается ещё пару раз в завершение.        Вадиму хватает доли секунды, чтобы осознать — он кончил глубоко внутри. И сейчас либо получит поделом, либо останется без члена вовсе. Вечно у него внеплановый секс заканчивается какой-нибудь блядской неожиданностью.        Он выходит, засматриваясь на тело подле себя — измотанный, тяжело дышащий, с грёбанной спермой стекающей промеж дрожащих бёдер. Полный крах. Но как же хорошо.       — В следующий раз я заставлю тебя это слизывать, – раздражённо шикает Дагбаев, заваливаясь на бок. Он слишком устал, чтобы разбрасываться чем-то помимо угроз.        — Если прикажете, – говорит Вадим совершенно спокойно, будто бы это не было чем-то из ряда вон и ловит на себе скептический взгляд.        — Я сейчас откинусь, – констатирует факт Алтан, как всегда в своем репертуаре. В его баритоне слышится хрипотца — сорвал таки голос.        — Ну что вы, – Вадим заваливается рядом, довольный как удав, — Хотите массаж сделаю, – хитро щурит глаза и ловит ответный прищур, только совсем недобрый.        — В другой раз, – брюнет прикрывается краем одеяла, расслабленно прикрыв глаза, — Если ты в течение получаса не достанешь мне где-нибудь ещё одну бутылку каберне — уволю.       До конца трезветь ему никак нельзя — иначе пожалеет, а жалеть о подобном до наступления утра — себя не уважать.       Вадим склоняется ближе к чужому лицу, оставляя несвойственно нежный ему поцелуй на щеке, — Только если поделитесь. Вам в одно лицо, прошу простить за прямоту, золотце, слишком много будет.        — Ты не веришь, что я тебя уволю, – ворчливо отзывается Алтан.        — Скажем так — не до конца убеждён.       — Поделюсь, – приоткрыв глаза, строго взглянув на наёмника из под опущенных ресниц, он добавил, устало подпирая голову тыльной стороной ладони, — Иди уже.       Жалеют только о неудачном сексе, а в иных случаях лучше не жалеть, до тех пор, пока никто не знает.