Эй, Уизли!

В тот миг, когда где-то глубоко внутри лабиринта содрогнулся коридор, Рон Уизли едва не сорвался с ледяной ступени. Она вспыхнула под его ботинком тонким голубым светом, дрогнула, будто хотела исчезнуть, и стала прозрачной настолько, что Рон на секунду увидел под собой черную глубину. Не настоящую — он очень надеялся, что не настоящую, — но достаточно убедительную, чтобы сердце неприятно ударило где-то в горле. — Не стой, — резко сказала Астория, не повышая голоса, но так четко, что Рон дернулся раньше, чем успел испугаться окончательно. Её голос прозвучал спокойно, но не лениво. В нем не было ни паники, ни привычной слизеринской насмешки, которой Рон ждал с самого начала испытания. Только холодная собранность человека, который видит, что земля под ногами исчезает, и считает истерику пустой тратой времени. Рон дернулся вперед. Слишком резко. Следующая ступенька вспыхнула перед ним и тут же начала гаснуть. Он успел шагнуть на неё только потому, что Астория одновременно шагнула на свою — слева, чуть ниже. Лед под их ногами снова стал плотным. Они зависли над пропастью. Вокруг не было стен. Только узкая цепочка ледяных ступеней, возникающих парами, и темнота внизу, где иногда вспыхивали серебряные искры. Далеко впереди виднелась круглая площадка, похожая на островок среди пустоты. — Еще раз так дернешься, и мы оба полетим вниз, — сказала Астория, не глядя на него и осторожно перенося вес на следующую ступень. Рон раздраженно выдохнул, но спорить не стал. Во-первых, она была права. Во-вторых, спорить на исчезающих ступенях казалось особенно глупым способом умереть. — Я не дернулся, — сказал он, хмуро глядя себе под ноги, потому что совсем молчать тоже было невозможно. Астория осторожно перенесла вес на следующую ступеньку. Её мантия качнулась над пропастью, но сама она даже не пошатнулась. — Разумеется, — ответила она, чуть склонив голову и проверяя следующую пару ступеней. — Ты просто решил проверить, насколько быстро лед реагирует на глупость. Рон покосился на неё. — Ты всегда такая спокойная? — спросил он, сжимая палочку так крепко, будто та могла удержать его на месте. — Нет, — сказала Астория, наконец бросив на него короткий взгляд. — Иногда я просто не показываю, что мне страшно. Он хотел ответить что-нибудь резкое. Что-нибудь про слизеринцев, которые даже страх подают так, будто это часть этикета. Но ступенька под его ногой снова дрогнула, и Рон вдруг понял, что Астория тоже стоит над пропастью. Тоже не знает, насколько все это безопасно. Тоже вынуждена двигаться рядом с человеком, который полчаса назад смотрел на неё так, будто древний артефакт назначил ему наказание. И всё равно она держалась. Не потому, что ей не страшно. А потому, что она решила не позволить страху командовать. Рон сжал палочку крепче. — Ладно, — сказал он, глухо выдохнув и посмотрев на следующую пару ступеней. — На счет три? Астория наконец посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, но настолько сдержанное, что Рон почти мог сделать вид, будто не заметил. — На счет три, — кивнула она, выпрямляясь и чуть смещаясь левее. Они пошли дальше. Сначала неловко. Рон постоянно смотрел под ноги, слишком поздно замечал, где появляется следующая ступень, и пару раз едва не сбил ритм. Астория считала тихо, ровно, почти бесстрастно, но постепенно Рон начал слышать не только её голос, а паузы между цифрами. Понял, когда она готовится шагнуть, когда слегка задерживает дыхание, когда переносит вес. Через несколько минут они двигались уже почти одновременно. И это бесило. Потому что с Асторией Гринграсс, слизеринкой, с которой он почти никогда не разговаривал нормально, Рон вдруг шел над пропастью ровнее, чем ожидал. Не потому, что она командовала. Не потому, что он уступал. А потому, что выбора не было: если один пытался идти сам, ступени гасли. Лабиринт, похоже, считал самостоятельность переоцененной. Когда они наконец добрались до площадки, Рон шагнул на твердый лед и только тогда понял, насколько напряжены были плечи. Он выдохнул так резко, что воздух перед лицом превратился в белое облако. Астория остановилась рядом, аккуратно поправила манжету мантии и оглядела площадку. — Мы живы, — сказала она, почти спокойно, но Рон заметил, как её пальцы на секунду задержались на рукаве. — Не говори так удивленно, — проворчал Рон, пытаясь отдышаться и не смотреть обратно на пропасть. — Я пытаюсь быть вежливой, — ответила Астория, слегка приподняв бровь. — У тебя странное представление о вежливости, — буркнул он, выпрямляясь. — Я слизеринка, — спокойно сказала Астория, чуть пожав плечом. — Нас, видимо, учат иначе. Рон скривился по привычке, но привычная злость почему-то не поднялась. Может быть, потому что Астория произнесла это без вызова. Не как «я лучше тебя», а как «ты всё равно так думаешь, давай сэкономим время». На другой стороне площадки была арка, закрытая серебряной решеткой. На ней горела надпись: Дальше пройдет не тот, кто первым ступит, а тот, кто первым увидит. Рон нахмурился. — Увидит что? — спросил он, подходя ближе к решетке и щурясь на светящиеся слова. Астория не ответила сразу. Она стояла рядом с решеткой, но смотрела не на неё. — Ты весь вечер смотришь не туда, — сказала она наконец, тихо, но без колебания. Рон моргнул. — В смысле? — он повернулся к ней, уже начиная хмуриться. — Твоя пара — я, — перечислила Астория, загибая пальцы с пугающим спокойствием. — Твоя девушка идет с Забини. Твой лучший друг где-то в лабиринте с твоей сестрой. Но злишься ты почему-то сильнее всего из-за Грейнджер и Драко. Рон почувствовал, как у него вспыхнули уши. — Я не… — начал он, резко отворачиваясь. — Если скажешь «не злюсь», решетка, скорее всего, просто нас раздавит, — заметила Астория, слегка кивнув на серебряные прутья. — Так что, возможно, не стоит. Рон резко отвернулся к пропасти. Темнота внизу казалась теперь почти удобной. В неё хотя бы можно было смотреть и не видеть собственного лица. — Малфой ей не подходит, — сказал он, сжимая челюсть. — А кто подходит? — спросила Астория, не меняя тона. Рон открыл рот. Закрыл. Астория не торопила. Это было самым раздражающим. Гермиона бы спорила. Лаванда обиделась бы. Гарри сказал бы что-нибудь невыносимо правильное или невыносимо идиотское. Астория просто ждала, и от этого ответ становился невозможным. — Я не знаю, — выдавил Рон наконец, не глядя на неё. — Но не он. — Потому что он Драко? — уточнила Астория, чуть склонив голову. — Потому что он Малфой, — резко ответил Рон. Астория чуть склонила голову. — Иногда фамилии удобны, — сказала она спокойно. — За ними можно не видеть человека. Рон резко посмотрел на неё. — Ты защищаешь его? — спросил он, и голос сорвался почти на обвинение. — Я говорю о тебе, — ответила Астория, встретив его взгляд без страха. Это оказалось неприятнее. Он хотел разозлиться. Очень хотел. Злость была привычной, теплой, понятной. Её можно было направить на Малфоя, на слизеринцев, на этот проклятый Компас, на то, что Гермиона в последнее время улыбалась не ему, а человеку, который еще недавно был частью всего, что Рон считал неправильным. Но слова Астории застряли где-то внутри. — Она улыбается ему, — сказал Рон тихо и сам удивился, как жалко это прозвучало. Астория не усмехнулась. — Да, — сказала она мягче, чем прежде. — И спорит с ним, — продолжил он, уже не глядя на неё. — Но не так, как раньше со мной. Не зло. Не… не знаю. Живо, что ли. Ледяная площадка под ними тихо засветилась. Не опасно. Скорее внимательно. Рон сглотнул. — И я злюсь не потому, что она с Малфоем, — сказал он, медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать силой. — Ну… не только поэтому. Я злюсь, потому что не имею права злиться. Я сам с Лавандой. Я сам почти перестал быть рядом. А потом вдруг оказалось, что она не сидела на месте и не ждала, пока я перестану вести себя как идиот. Он выдохнул и сжал пальцы в кулак. — И это хуже всего, — добавил он тише. Астория какое-то время молчала. Когда она заговорила, голос у неё стал мягче, но не жалостливее. — Иногда ревность не значит, что человек твой, — сказала она, глядя на серебряную решетку. — Иногда она значит, что ты слишком поздно понял: он не обязан ждать. Рон закрыл глаза. Слова не были жестокими. Именно поэтому ударили точнее. — Спасибо, — пробормотал он, криво усмехнувшись. — Очень утешительно. — Я не обещала утешать, — ответила Астория, чуть пожав плечом. — Заметно, — буркнул Рон. Астория чуть улыбнулась. И вдруг Рон понял, что она тоже не настолько спокойная, как кажется. Просто её страх был тише. Её обиды не шумели на весь зал, не цеплялись за чужие рукава и не требовали немедленного ответа. — А ты? — спросил он неожиданно для самого себя, поворачиваясь к ней. Она посмотрела на него. — Что я? — спросила Астория, и её лицо стало чуть осторожнее. — Ты весь вечер тоже смотришь не туда, — сказал Рон, чуть неуверенно, но всё же сказал. На лице Астории почти ничего не изменилось. Почти. Только пальцы чуть сильнее сжали край рукава. — Это наблюдение или месть? — спросила она, глядя на него внимательнее. — Пока не решил, — ответил Рон, неловко пожав плечом. Она перевела взгляд на серебряную решетку. — Все думают, что я должна быть удобной, — сказала она после паузы, медленно и очень ровно. — Спокойной, правильной, воспитанной. Достаточно красивой, чтобы меня выбрали. Достаточно молчаливой, чтобы не мешать. Достаточно слизеринкой, чтобы понимать правила, но не настолько, чтобы пугать. Рон слушал молча. — Даже Драко иногда смотрит на меня так, будто заранее решил, какой я должна быть, — добавила она тише, не поворачиваясь к нему. — Хороший выбор. Подходящая пара. Безопасная. — А ты не хочешь быть безопасной? — спросил Рон, уже без привычной грубости. Астория посмотрела на него, и в этот раз в её глазах впервые мелькнуло что-то острое. — Я хочу, чтобы меня сначала спросили, какой я хочу быть, — сказала она, тихо, но так твердо, что серебряная решетка дрогнула. Один из прутьев растворился. Потом второй. Рон посмотрел на арку, потом на Асторию. — Кажется, лабиринту понравилось, — сказал он, осторожно, почти удивленно. — Значит, у него хороший вкус, — сухо ответила она, поправляя манжету. Рон усмехнулся. Не насмешливо. Почти по-настоящему. — Ты не такая, как я думал, — сказал он, немного неловко отводя взгляд. — Надеюсь, это комплимент, — Астория чуть приподняла бровь. — Я тоже, — признался Рон. Она покачала головой, но улыбнулась. Совсем немного. Когда они прошли через открывшуюся арку, ступени за их спинами вспыхнули золотым светом и исчезли, оставив после себя только ровную ледяную стену. Лабиринт принял их ответ. В другой части лабиринта Гермиона Грейнджер смотрела на стену с рунами и впервые за все испытание не знала, что делать с собственной злостью. Не потому, что задача была слишком сложной. Сложные задачи её не пугали. Напротив, они обычно успокаивали: если есть правило, его можно понять; если есть текст, его можно прочитать; если есть система, её можно разобрать на части. Но эта стена не была системой. Она была приговором. Руны вспыхивали одна за другой и складывались не в загадку, а в фразы: Малфой всегда останется Малфоем. Ему нельзя верить. Он просто играет хорошего. Стоит отвернуться — и он выберет себя. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается знакомое возмущение. Ей захотелось возразить стене. Объяснить, что люди меняются. Что прошлое не должно навсегда запирать человека в одной роли. Что если никто не дает возможности стать лучше, то это уже не справедливость, а удобная жестокость. Но Драко рядом только усмехнулся. — Какая драматичная стена, — протянул он, скользя взглядом по рунам и делая вид, что читает не обвинения, а неудачное объявление в школьной газете. — Не хватает только подписи Уизли снизу. — Не надо, — резко сказала Гермиона, поворачиваясь к нему всем корпусом. Он повернул к ней голову. — Что? — спросил он, всё еще пытаясь удержать ленивую усмешку. — Делать вид, что тебе всё равно, — сказала она, глядя прямо на него. Драко замолчал. Это было редкое зрелище, и обычно Гермиона оценила бы его по достоинству. Сейчас — нет. — Грейнджер, — сказал он наконец, слишком легко, слишком лениво, — если я начну переживать из-за каждой стены с плохим мнением обо мне, у нас не останется времени на прохождение лабиринта. — Это не просто стена, — ответила Гермиона, не смягчаясь. — Разумеется, — Драко слегка развел руками. — Это древняя, волшебная и очень грубая стена. Гермиона повернулась к нему полностью. — Драко, — сказала она тише, но гораздо серьезнее. Он перестал улыбаться не сразу. Улыбка еще несколько секунд держалась на лице, как хорошо отработанная защита, а потом исчезла. — Что ты хочешь услышать? — спросил он уже тише, скрестив руки на груди. — Что мне неприятно? Прекрасно. Мне неприятно. Довольна? — Нет, — сразу ответила Гермиона. — Какая жалость, — сказал Драко, отворачиваясь к стене. — Тебе не обязательно смеяться первым, чтобы никто не заметил, что тебя задело, — сказала она, шагнув ближе и не давая ему спрятаться за очередную колкость. Драко отвел взгляд. На стене вспыхнула новая фраза: Он сам себе не верит. Гермиона увидела, как он напрягся. Не сильно. Не так, чтобы это заметил кто-то, кто не сидел с ним в библиотеке, не видел, как он замолкает в неподходящие моменты, не слышал, как быстро он превращает любую серьезность в шутку. Но она заметила. — Иногда удобнее, когда все сразу ждут от тебя худшего, — сказал Драко после долгой паузы, глядя не на неё, а на ледяной пол. — Меньше шансов разочаровать. Гермиона почувствовала, как раздражение внутри сменяется чем-то более сложным. — Это ужасная логика, — сказала она, уже мягче. — Зато рабочая, — он криво усмехнулся, но без прежнего блеска. — Нет, — сказала она, качнув головой. — Она просто привычная. Драко коротко усмехнулся. — Ты становишься невыносимо проницательной, — сказал он, наконец поднимая на неё глаза. — Это не ответ, — напомнила Гермиона. — Знаю, — тихо сказал он. Стена перед ними дрогнула, но не открылась. Гермиона медленно выдохнула. Значит, лабиринт хотел не только его правды. Она посмотрела на руны, на серебряный свет, на собственное отражение в ледяном полу. Там она выглядела собранной, уверенной, почти безупречной. Девочка, которая знает ответы. Девочка, которая всегда держит себя в руках. Девочка, которая не должна злиться, ревновать, обижаться, потому что она же умная, она же разумная, она же выше этого. — Я тоже прячусь, — сказала Гермиона тихо, не отрывая взгляда от собственного отражения. Драко поднял на неё глаза. — За книгами? — спросил он осторожно, почти без насмешки. — За правильностью, — ответила она, сжимая пальцы на корешке книги. Он не стал шутить. И почему-то именно это помогло продолжить. — Если я знаю ответ, значит, всё под контролем, — сказала Гермиона, глядя на серебряные руны. — Если я могу объяснить, почему Рон ведет себя глупо, значит, мне не должно быть больно. Если я понимаю, что он сам запутался, значит, я не имею права злиться. Драко смотрел на неё без привычной насмешки. — А ты злишься, — сказал он тихо. Гермиона усмехнулась, но глаза у неё блеснули слишком резко. — Очень, — призналась она, резко выдохнув. — Хорошо, — сказал Драко. Она моргнула. — Хорошо? — переспросила Гермиона, будто он сказал что-то совершенно безумное. — Да, — Драко чуть пожал плечом. — А то я уже начал волноваться, что ты собираешься простить Уизли исключительно потому, что это логично. Гермиона неожиданно рассмеялась. Коротко. Почти сквозь усталость. — Ты ужасен, — сказала она, качнув головой. — Знаю, — Драко чуть склонил голову. — Но в этом случае полезен. Стена с рунами вспыхнула золотом. Фразы начали исчезать одна за другой. Сначала обвинения против Драко, потом невысказанные требования к Гермионе. Лед стал прозрачным, и за ним открылся проход. Драко посмотрел на него, потом на Гермиону. — Грейнджер? — сказал он, уже у прохода, но не делая шаг первым. — Что? — Гермиона повернулась к нему. — Когда мы выйдем отсюда, если я снова начну вести себя так, будто мне всё равно… — он замолчал, будто сам не был уверен, зачем начал. — Я замечу, — сказала она, спокойно, без улыбки, но мягче прежнего. Он чуть склонил голову. — Я почему-то так и думал, — ответил Драко, почти тихо. Они прошли дальше рядом. Не друзьями в привычном смысле. Не чем-то большим. Но уже и не людьми, которым нужно было постоянно доказывать, почему они оказались рядом. Лабиринт, кажется, счел это достаточным. У Лаванды Браун были плохие предчувствия. К сожалению, Блейз Забини относился к плохим предчувствиям Лаванды так, будто они были отдельным погодным явлением: шумным, непредсказуемым и, скорее всего, не заслуживающим доверия. — Я говорю тебе, этот проход неправильный, — сказала Лаванда, останавливаясь перед тремя арками и решительно скрещивая руки на груди. Блейз медленно посмотрел на первую арку, потом на вторую, потом на третью. Все три выглядели одинаково: белый лед, серебряные огни, тонкие завитки инея. Разница была только в том, что у средней арки свет был чуть мягче. — На основании чего? — спросил он, поворачиваясь к ней с осторожным недоверием. — На основании того, что у него ужасное настроение, — ответила Лаванда, не моргнув. Блейз повернулся к ней. — У прохода, — уточнил он медленно. — Да, — Лаванда кивнула, будто это было очевидно. — Настроение, — повторил Блейз, чуть приподняв бровь. — Да, — сказала она упрямо. Он помолчал. — Это самая нелепая стратегия выживания, которую я слышал, — произнес он наконец. Лаванда скрестила руки на груди. Она все еще была зла на Рона, обижена на весь этот дурацкий Компас и совершенно не собиралась терпеть снисходительность Забини только потому, что он умел говорить тихо и выглядеть так, будто заранее знает, чем всё закончится. — Зато мои нелепые стратегии обычно помогают понять, когда человек врет, — сказала она, прищурившись. Блейз слегка приподнял бровь. — И ледяные проходы тоже? — спросил он почти насмешливо. — Особенно они, — отрезала Лаванда. Он хотел ответить, но в этот момент средняя арка мягко засияла. Из нее донесся голос Рона: — Лаванда? — прозвучало из прохода растерянно и тепло. — Ты здесь? Иди сюда. Лаванда замерла. Голос был почти идеальным. Растерянный, виноватый, теплый. Именно такой, каким она хотела его услышать после объявления пар. Именно такой, чтобы броситься туда, забыв про всё остальное. Блейз посмотрел на неё внимательнее. — Не иди, — сказал он тихо, уже без насмешки. — Я знаю, — сказала она, хотя голос дрогнул. — Правда? — Блейз чуть наклонил голову, проверяя её лицо. — Да, Забини, — Лаванда резко повернулась к нему, раздраженно моргнув. — Я могу быть расстроенной и не полной идиоткой одновременно. Он едва заметно улыбнулся. — Полезное сочетание, — сказал он. Лаванда прищурилась, но потом снова посмотрела на арки. — Он звучит правильно, — сказала она, глядя на средний проход. — Слишком правильно. Настоящий Рон сначала бы сказал что-нибудь ужасно неловкое, потом попытался бы сделать вид, что ничего не произошло, потом покраснел бы и только потом, может быть, извинился. — Подробный анализ, — заметил Блейз, изучая её уже не с насмешкой, а с интересом. — Я знаю людей лучше, чем ты думаешь, — ответила Лаванда, не отрывая взгляда от арок. Блейз медленно кивнул. — Похоже на то, — сказал он, и на этот раз прозвучало почти уважительно. Лаванда посмотрела на левый проход. Там свет был холоднее, а воздух почему-то казался тяжелее. — Нам туда, — сказала она, указывая на левую арку. — Потому что у него хорошее настроение? — уточнил Блейз. — Нет, — сказала она, бросив на него короткий взгляд. — Потому что оно честное. Там страшно, но он не притворяется безопасным. Блейз посмотрел на левую арку, потом снова на Лаванду. — Ты правда выбираешь путь по эмоциональной честности стены, — произнес он медленно. — Да, — сказала Лаванда, поднимая подбородок. — Я должен быть потрясен, — ответил Блейз. — Будь тихо, — отрезала она и первой шагнула в левый проход. Они вошли в левый проход. Через несколько шагов средняя арка за их спинами закрылась, а изо льда там выросли тонкие иглы. Если бы Лаванда пошла на голос Рона, она оказалась бы прямо среди них. Блейз посмотрел назад. Потом на неё. — К сожалению, ты была права, — сказал он, чуть склонив голову. Лаванда вздернула подбородок. — Можешь повторить громче, — сказала она с явным удовольствием. — Не злоупотребляй, — ответил Блейз, снова глядя вперед. — Я запомню, что ты признал, — сказала Лаванда, почти довольная собой. Блейз вздохнул, но уже без прежнего раздражения. — Эмоции для тебя не просто шум, — сказал он спустя несколько шагов, не глядя на неё. — Ты правда считываешь через них информацию. Лаванда замедлила шаг. — А ты правда только что сказал что-то почти приятное? — спросила она, подозрительно посмотрев на него. — Не привыкай, — ответил Блейз. — Поздно, — сказала она. Он тихо фыркнул. И лабиринт перед ними впервые вспыхнул не серебром, а золотом. Дин Томас с самого начала пытался убедить себя, что ему просто не повезло с парой. Не потому, что Полумна Лавгуд была ему неприятна. Она шла рядом спокойно, почти невозмутимо, будто лабиринт с исчезающими проходами и чужими голосами был не опасным испытанием, а странной прогулкой после ужина. Просто Дин не знал, что делать с человеком, который время от времени останавливался, прислушивался к стенам и говорил такие вещи, после которых спорить было трудно не потому, что они звучали убедительно, а потому что через минуту оказывались правдой. Они вошли в зал, стены которого были покрыты ледяными картинами. В каждой из них что-то едва заметно двигалось: тени меняли направление, фигуры поворачивали головы, двери мягко светились золотом, будто приглашая войти. — Похоже, нужно выбрать выход, — сказал Дин, внимательно оглядывая фрески и задерживая взгляд на самой яркой двери. Полумна подошла к ближайшей картине, где за приоткрытой дверью горел теплый свет, и задумчиво покачала головой. — Не выбрать, — сказала она, не глядя на него и наклоняясь к нижнему краю рамы. — Закончить. Дин повернулся к ней. — Что? — спросил он, растерянно моргнув. — Картины незаконченные, — спокойно объяснила она, проводя пальцем в воздухе вдоль ледяной поверхности. — Поэтому двери притворяются выходами. Он уже хотел спросить, как дверь может притворяться, но Полумна указала на тень у нижнего края рамы. — Смотри, — сказала она, чуть склонив голову. — Свет идет справа, а тень падает так, будто он слева. Она врет. Дин присмотрелся — и замер. Тень действительно была неправильной. Он прошел вдоль стены уже внимательнее, стараясь не смотреть на красивые золотые двери, а замечать линии, изгибы и пустые места, где изображению явно чего-то не хватало. Вскоре он остановился у дальней картины. На ней был изображен берег озера, две фигуры и темная вода между ними. Одна фигура стояла ближе к краю, будто собиралась перейти на другую сторону, но перед ней ничего не было. Дин прищурился. — Здесь не хватает линии, — сказал он тише, почти забыв о лабиринте. — Тень падает так, будто мост есть, но его не нарисовали. Полумна посмотрела на него с мягким интересом. — Ты хорошо замечаешь то, чего другие не видят, — сказала она, будто просто называла факт. Дин криво усмехнулся, и улыбка вышла совсем не веселой. — Не всегда, — ответил он, опуская взгляд. Полумна не стала переспрашивать. Она просто стояла рядом, и из-за этого молчание не давило. Дин смотрел на незаконченный мост, а думал о Джинни — о том, как она улыбнулась ему у окна, тепло и искренне, но не так, как он надеялся. О том, как стоило Гарри пройти мимо, воздух вокруг неё будто менялся, хотя тот даже ничего не сказал. — Я думал, если рядом со мной ей будет спокойно, этого хватит, — признался он, не глядя на Полумну и сжимая палочку в пальцах. — Это тоже что-то значит, — тихо сказала она. Дин повернул голову. Полумна смотрела на ледяную картину, но говорила так, будто прекрасно понимала, о ком он. — Просто не всегда значит то, что мы хотим, — добавила она мягко. Он сжал губы и опустил взгляд. — Значит, я просто не тот выбор, — сказал Дин, стараясь звучать спокойно и не очень успешно. — Нет, — мягко возразила Полумна, повернувшись к нему. — Люди не становятся хуже только потому, что их не выбирают. Иногда их дорога просто не поворачивает туда, где мы стоим. Дин долго молчал. Слова не утешали сразу, но почему-то от них становилось не так унизительно больно. — А если хотелось, чтобы повернула? — спросил он наконец. — Тогда больно, — честно ответила Полумна. — Но дорога от этого не становится твоей. Дин выдохнул и снова посмотрел на фреску. — Значит, надо дорисовать мост, — сказал он, медленно поднимая палочку. — Думаю, да, — сказала Полумна, чуть наклонив голову. — Только чуть ниже. Иначе он приведет туда, куда картина притворяется, что ведет. На этот раз Дин не стал спорить. Он еще раз посмотрел на тень под ногами ледяной фигуры и заметил, что она действительно ложится немного ниже, чем подсказывала первая линия. Красивее было бы провести мост ровно, прямо к центру картины. Но правильнее — чуть в сторону, туда, где свет и тень наконец совпадали. Он поднял палочку. — Попробуем, — сказал Дин, сосредоточенно выдыхая. С кончика палочки сорвалась тонкая серебристая линия и легла на ледяную поверхность картины. Дин провел её медленно, осторожно, как провел бы карандашом по пергаменту, соединяя берег с пустотой над водой. Сначала ничего не произошло. Потом изображение дрогнуло. Нарисованная линия вспыхнула золотом, стала плотнее, глубже, и на её месте медленно проявился мост — тонкий, неровный, не слишком красивый, но настоящий. Две фигуры на картине повернулись друг к другу, а за дальним берегом открылся проход. Зал наполнился мягким золотым светом. Дин опустил палочку и посмотрел на Полумну. — Ты довольно хороша в том, чтобы видеть странные вещи, — сказал он, и в голосе впервые за долгое время появилась настоящая улыбка. — Спасибо, — сказала она без обиды. — А ты довольно хорош в том, чтобы делать их понятными. Он тихо рассмеялся. — Это комплимент? — спросил Дин. — Да, — ответила Полумна спокойно. У выхода Полумна остановилась и обернулась. — Дин? — позвала она, чуть мечтательно глядя на него. — Да? — он остановился рядом. Она посмотрела на него спокойно, чуть мечтательно, но на этот раз её слова прозвучали удивительно ясно: — Не все выбирают самый тихий путь, — сказала она. Дин подумал о Джинни, о её упрямом взгляде, о Гарри, который, кажется, и был для неё таким путем — раздражающим, опасным, ведущим неизвестно куда. Это всё еще было больно. Но уже не похоже на поражение. — Тогда, наверное, мне тоже стоит найти свой, — сказал он, медленно кивая. Полумна улыбнулась. — Только сначала проверь тень, — добавила она. Дин усмехнулся уже по-настоящему, и они вместе прошли через открывшийся проход. За их спинами ледяной мост на картине вспыхнул золотом, становясь частью рисунка, который теперь наконец был завершен. Лабиринт принял их ответ. Невилл Лонгботтом никогда не думал, что окажется в ледяном саду рядом с Пэнси Паркинсон и будет отдавать ей приказы. Жизнь, очевидно, решила наверстать упущенное. Они стояли среди растений, сделанных то ли из льда, то ли из живого серебристого стекла. Стебли поднимались из снега тонкими дугами, листья были прозрачными и острыми, как ножи, а цветы медленно раскрывались и закрывались, будто дышали. Пэнси держала палочку перед собой и выглядела так, будто готова проклясть весь сад сразу. — Если эта штука двинется, я её взорву, — сказала она, резко указывая палочкой на ближайший цветок. — Не надо, — быстро ответил Невилл, не сводя глаз с растения. Она резко повернулась к нему. — Лонгботтом, сейчас не лучшее время для твоей любви к сорнякам, — прошипела Пэнси. — Это не сорняки, — сказал Невилл, не сводя глаз с ближайшего цветка и неожиданно звуча тверже обычного. — И они реагируют на резкие движения. Пэнси открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент один из стеблей дернулся к её руке. Она инстинктивно подняла палочку. — Не двигайся, — резко сказал Невилл, поднимая руку, чтобы остановить её. Она застыла. Не потому, что испугалась его тона. Просто впервые за все испытание он прозвучал так, будто точно знает, что делает. — Ты сейчас мне приказываешь, Лонгботтом? — спросила Пэнси очень тихо, не шевелясь и только скосив на него глаза. Невилл медленно подошел ближе, не делая резких движений. — Да, — сказал он, глядя не на неё, а на ледяной стебель. — Если хочешь сохранить руку. Пэнси побледнела. Стебель остановился в нескольких дюймах от её запястья. Его ледяные листья раскрывались и закрывались, словно пробовали воздух на вкус. Невилл осторожно поднял палочку. — Herba Somnum, — произнес он мягко, направляя палочку к корням растения. С кончика палочки упала теплая зеленоватая искра. Она коснулась снега у корней растения, и стебель постепенно расслабился, опуская листья. Цветок закрылся. Пэнси не шевелилась еще несколько секунд. Потом медленно опустила палочку. — Откуда ты это знаешь? — спросила она, уже без прежней резкости. Невилл покраснел, но не стал отступать и мямлить, как сделал бы раньше. — Я хорошо знаю травологию, — сказал он, поправляя мантию и стараясь не выглядеть слишком смущенным. Пэнси посмотрела на уснувшее растение. Потом на него. — Да, — сказала она наконец. — Похоже, знаешь. Это было не восхищение. Но и не насмешка. Для Пэнси Паркинсон, как подумал Невилл, это, возможно, было почти овацией. Он смущенно поправил мантию. — Дальше нужно идти медленно, — сказал Невилл, показывая палочкой на узкую дорожку между растениями. — Они не злые. Просто защищаются. — Великолепно, — пробормотала Пэнси, осторожно делая первый шаг. — Даже растения в этом лабиринте имеют причины для агрессии. Невилл неожиданно улыбнулся. — Обычно имеют, — сказал он. Она посмотрела на него так, будто не ожидала от него шутки. Потом, к его удивлению, не стала говорить ничего язвительного. Они пошли дальше осторожно, медленно, почти бесшумно. Пэнси больше не пыталась командовать. Невилл больше не извинялся за каждый шаг. Когда очередной ледяной стебель шевельнулся слишком близко, Пэнси сама остановилась и бросила на Невилла короткий вопросительный взгляд. Он кивнул. Она послушала. И сад пропустил их. К тому времени, когда они добрались до выхода, Пэнси выглядела раздраженной, замерзшей и совершенно не готовой признать, что Невилл Лонгботтом только что провел их через опасный участок лучше, чем справилась бы она сама. — Если ты кому-нибудь расскажешь, что я тебя слушала, — сказала она, не глядя на него и поправляя рукав мантии, — я всё отрицать буду. Невилл подумал. — Хорошо, — сказал он после паузы. Она посмотрела на него с подозрением. — Вот так просто? — спросила Пэнси, прищурившись. — Да, — сказал он. — Но ты не будешь больше называть их сорняками. Пэнси моргнула. Потом неожиданно фыркнула. — Договорились, Лонгботтом, — сказала она, и в голосе почти не осталось прежнего презрения. Золотой свет вспыхнул между ледяными деревьями. Лабиринт принял и их. В разных частях лабиринта серебряные огни один за другим меняли цвет. Сначала у ледяной пропасти, где Рон и Астория прошли через арку уже не как враги, случайно связанные чужим решением, а как люди, которые хотя бы попытались увидеть друг друга без факультетских цветов. Потом у стены с рунами, где Гермиона и Драко оставили за спиной чужие приговоры и собственные привычные маски. Следом в узком проходе, где Лаванда Браун доказала, что чувства могут быть не слабостью, а способом видеть правду, а Блейз Забини впервые за долгое время не высмеял то, чего не понимал. И наконец в ледяном саду, где Пэнси Паркинсон послушала Невилла Лонгботтома, а Невилл не извинился за то, что оказался сильным. Зеркальный компас не ошибся. Он не выбирал приятные пары. Не выбирал удобные. Не выбирал тех, кто сам захотел бы идти рядом. Он выбирал тех, кто мог вытащить друг из друга то, что обычно пряталось слишком глубоко: честность из ревности, доверие из раздражения, внимание из холодности, силу из неуверенности. Лабиринт принимал их ответы. Один за другим. Но в самом дальнем секторе серебряный свет не становился золотым. Он горел ярче. Резче. Тревожнее. Там, где шли Гарри Поттер и Джинни Уизли, стены не расходились и не принимали ответ. Там лабиринт не просто проверял пару. Он начинал ломаться.