Эй, Уизли!

Утро после бала оказалось намного громче, чем должно было быть. В Хогвартсе вообще редко что-то оставалось тайной дольше одной ночи, но некоторые события распространялись по замку не просто быстро, а с такой жадностью, будто стены сами пересказывали их всем, кто проходил мимо. Уже к завтраку половина школы знала, что Гарри Поттер ударил Блейза Забини в коридоре. Вторая половина знала, что это было из-за Джинни Уизли. А те, кто особенно любил подробности, уже успели добавить к этой истории Дина Томаса, загадочную несуществующую спутницу Гарри и танец, после которого даже самые равнодушные ученики почему-то начали переглядываться. До каникул оставалось совсем немного. Замок уже жил не уроками, не домашними заданиями и даже не расписанием, а ожиданием отъезда: по коридорам таскали чемоданы, у совятни толпились ученики с письмами домой, в гостиных спорили, кто с кем поедет в одном купе, а в Большом зале за завтраком обсуждали не занятия, а Рождество, подарки, дорогу и, конечно, всё, что случилось на балу. Гарри услышал первый шепот ещё на лестнице. Он шел в Большой зал рядом с Роном и Гермионой, держа руки в карманах мантии и стараясь не обращать внимания на то, как неприятно тянет сбитые костяшки. Джинни вчера залечила их достаточно хорошо, чтобы рука не выглядела так, будто он решил выяснить отношения со стеной, но недостаточно хорошо, чтобы он совсем забыл, как именно получил эту боль. При каждом движении пальцев кожа натягивалась, и это раздражало его сильнее, чем должно было. — Это он, — прошептала какая-то третьекурсница подруге, когда Гарри прошел мимо; она попыталась спрятаться за шарфом, но глаза всё равно оставались слишком круглыми и слишком любопытными. — Говорят, Забини до сих пор губу прячет. — А Уизли? — ответила вторая девочка, наклоняясь к подруге и совершенно не умея шептать так, чтобы это действительно оставалось шепотом. — Она же с Томасом должна была быть. — Ну, была, видимо, недолго, — хихикнула первая, бросив быстрый взгляд на Гарри. — У Поттера вообще девушки надолго не задерживаются. Рон, идущий слева, резко повернул голову. Его плечи поднялись, пальцы уже дернулись, будто он собирался развернуться и высказать им всё, что думал об их утреннем интересе к чужой жизни, но Гермиона тут же поймала его за рукав. — Не надо, — сказала Гермиона тихо, даже не глядя на него, и сжала ткань его мантии чуть сильнее. Рон нахмурился. — Я ничего не сделал, — пробормотал он, но всё ещё косился назад. — Ты уже приготовился, — ответила Гермиона, отпуская его рукав только тогда, когда он снова повернулся вперед. — Это другое, — буркнул Рон, оскорбленно поправляя мантию. Гарри не остановился. Он даже не замедлил шаг. Только челюсть у него сжалась так сильно, что на секунду стало больно в висках. Он смотрел прямо перед собой, на распахнутые двери Большого зала, и старался держать лицо таким спокойным, будто вообще не слышал ничего. Получалось, наверное, неплохо, потому что несколько учеников у входа поспешно отвернулись, когда он посмотрел в их сторону. Но внутри всё было не спокойно. Совсем. Большой зал утром выглядел почти насмешливо обычным. Те же длинные столы, тот же потолок, показывающий бледное зимнее небо, те же тарелки, кувшины, совы, шум голосов, чей-то смех у слизеринского стола, спор за когтевранским. Только вчера здесь кружились пары, ледяные гирлянды вспыхивали серебром, музыка заглушала чужие разговоры, а Джинни держала его руку так, будто весь зал перестал иметь значение. Сегодня всё снова стало дневным, слишком ясным, слишком школьным — даже при том, что в воздухе уже висело предканикульное безделье. И именно поэтому происходящее казалось ещё хуже. Потому что вчерашний вечер никто не забыл. — Слышал? — пробормотал кто-то у гриффиндорского стола, когда Гарри проходил мимо; парень наклонился к соседу, но говорил достаточно громко, чтобы услышали все вокруг. — Они раньше только задирали друг друга. — Кто? — спросил второй, поворачивая голову. — Поттер и Уизли, — ответил первый, выразительно скосив глаза в сторону Гарри. — Ага, — хмыкнул третий, пододвигая к себе тарелку. — А вчера как голубки танцевали. Гарри остановился на долю секунды. Совсем коротко. Но Рон заметил. Гермиона тоже. Рон тут же шагнул ближе, будто собирался встать между Гарри и всем столом, а Гермиона чуть наклонилась вперед, уже готовая сказать что-то вроде “не реагируй”. Гарри почувствовал это, и от одного того, что они оба ожидали от него взрыва, ему стало ещё неприятнее. Он сел. Спокойно. Слишком спокойно. Он взял вилку, положил её рядом с тарелкой, потом снова взял и чуть повернул между пальцами. Металл неприятно надавил на сбитые костяшки, и он сжал вилку сильнее, чем нужно. Рон сел напротив и сразу уставился на его руку. — Хорошая новость, — сказал Рон осторожно, явно пытаясь подобрать тон между шуткой и предупреждением. — Забини жив. Гарри медленно поднял на него взгляд. — А плохая? — спросил он тихо. Рон почесал затылок, бросил быстрый взгляд на слизеринский стол и поморщился. — Он выглядит так, будто хочет, чтобы ты перестал быть, — сказал Рон, снова повернувшись к Гарри. Гарри посмотрел туда же. Блейз сидел среди слизеринцев, чуть откинувшись на спинку скамьи. На его губе действительно виднелся след вчерашнего удара, хотя он явно пытался держаться так, будто это была не рана, а часть тщательно продуманного образа. Он что-то говорил сидящему рядом парню, улыбался, но улыбка получалась жесткой. Когда их взгляды встретились, Блейз слегка приподнял брови. Гарри не отвел глаз первым. — Пусть попробует, — сказал он тихо. Гермиона поставила кубок на стол чуть резче, чем собиралась. — Гарри, — произнесла она предупреждающе, глядя на его руку. Он повернулся к ней. — Что? — спросил он слишком спокойно. — Не надо, — сказала Гермиона, чуть наклонив голову. — Я ничего не делаю, — ответил Гарри. Гермиона посмотрела на вилку в его пальцах. Металл чуть согнулся. Гарри заметил это, разжал руку и положил вилку на стол. — Она была слабой, — сказал он, отводя взгляд. Рон фыркнул, но тут же прикрыл рот рукой, когда Гермиона бросила на него взгляд. Потом кашлянул, сделал вид, что занят тостом, и, кажется, решил на время не помогать никому советами. По крайней мере до следующей катастрофы. Гарри попытался заставить себя есть. Он даже положил на тарелку немного яичницы, отломил кусок тоста и сделал вид, что занят завтраком, но почти сразу понял, что это бесполезно. Он всё время смотрел на двери. Не открыто, не поворачиваясь всем корпусом, но взгляд сам возвращался туда каждый раз, когда в зал входил кто-то новый. Гермиона заметила. Конечно заметила. Но, к его удивлению, ничего не сказала. Только чуть мягче посмотрела на него и снова вернулась к своему чаю, хотя пальцы у неё всё равно остались на ручке чашки чуть дольше, чем нужно. Джинни вошла через несколько минут. С Демельзой. Не одна, но и не с Дином. Гарри увидел её сразу, хотя пытался не смотреть именно в тот момент. Она была в обычной школьной мантии, волосы собраны чуть небрежнее, чем обычно, на лице — выражение человека, который заранее решил не обращать внимания ни на чьи взгляды. Но Гарри слишком хорошо помнил, как вчера её рука лежала в его ладони, как она смотрела на него во время танца, как тихо сказала “ты видел?”, когда серебро скользнуло по потолку. Сегодня она выглядела иначе. Собраннее. Осторожнее. Дальше. Она тоже услышала шепот. Гарри понял это по тому, как на секунду напряглись её плечи. — Вот она, — сказал кто-то сбоку не слишком громко, но достаточно, чтобы Гарри услышал. — Уизли. — С Поттером теперь, что ли? — спросил другой голос. — Да не знаю, — протянул третий. — Но вчера они выглядели так, будто… Джинни прошла мимо, даже не повернув головы. Только пальцы её сильнее сжались на ремне сумки, перекинутой через плечо. Демельза что-то сказала ей на ухо, наверняка пытаясь отвлечь, и Джинни коротко усмехнулась в ответ. Усмешка получилась почти настоящей. Почти. Она села не рядом с Гарри. Даже не близко. Она выбрала место ближе к концу гриффиндорского стола, рядом с Демельзой и ещё двумя девочками с курса. Гарри смотрел, как она садится, как откидывает волосы за плечо, как берет кубок обеими руками, будто ей нужно чем-то занять пальцы. Она ни разу не посмотрела на него прямо. Ни разу. Но когда Рон случайно уронил нож, и звук ударил по столу слишком резко, Джинни всё-таки повернула голову. На одну секунду. Её взгляд скользнул по Рону, потом по Гермионе, потом остановился на Гарри. И замер. Всего на мгновение. Гарри почувствовал этот взгляд почти физически. Вчера, когда она смотрела на него в танце, всё казалось проще именно потому, что вокруг была музыка. Вчера можно было делать вид, что это только движение, только вечер, только один танец. Сейчас не было музыки. Не было мягкого света. Не было оправдания. Только утро, чужие взгляды, шум Большого зала и расстояние между ними, которое она сама выбрала. Гарри не отвел глаз. Джинни отвела первой. Он почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Не смотри так, — пробормотал Рон с набитым ртом, внимательно наблюдая за Гарри. Гарри резко повернулся к нему. — Как? — спросил он. Рон проглотил, чуть подавился, отпил тыквенного сока и только потом ответил: — Как будто пытаешься понять, она тебя избегает или просто ест завтрак, — сказал он, осторожно косясь на Гермиону, будто заранее проверял, можно ли говорить дальше. Гарри нахмурился. — Я не пытаюсь, — сказал он. Рон посмотрел на его почти нетронутую тарелку. — Тогда плохо получается, — ответил он. Гермиона, к удивлению Гарри, не стала вмешиваться. Только посмотрела на Джинни, потом на него, и опустила глаза. В этом молчании было слишком много понимания, и Гарри стало от этого ещё хуже. Потому что если Гермиона тоже всё видела, значит, это было уже не только у него в голове. Джинни тем временем смеялась чему-то, что сказала Демельза. Смех был короткий, но достаточно убедительный, чтобы кто-то со стороны решил, будто ей действительно спокойно. Гарри знал, что это не так. По крайней мере, хотел знать. Но чем дольше она не смотрела в его сторону, тем сильнее в нем поднималась злость, неприятная, тихая, больше похожая на обиду. Вчера она не выглядела так, будто хочет держаться подальше. Вчера она вложила руку в его. Вчера она сказала, что не жалеет. Нет. Она этого ещё не сказала. Эту мысль он поймал слишком поздно и сразу возненавидел. Она не говорила, что не жалеет. Она просто не ушла. Просто танцевала. Просто смотрела на него так, что он перестал слышать весь зал. Просто. Гарри резко отодвинул тарелку. — Я пойду, — сказал он, уже поднимаясь. Рон поднял голову. — До поезда ещё два дня, — заметил он, прищурившись. — Поздравляю с наблюдательностью, — бросил Гарри. — Это был намек, что тебе не обязательно нестись по замку с таким лицом, будто ты собираешься лично ускорить каникулы, — сказал Рон, откладывая тост. Гарри уже встал. — У меня нормальное лицо, — ответил он. Рон посмотрел на Гермиону. — Скажи ему, — попросил он. Гермиона спокойно отпила чай. — У него ужасное лицо, — сказала она, даже не пытаясь смягчить. — Спасибо, — сказал Рон, указывая на неё. — Вот. Гарри на секунду почти улыбнулся, но злость быстро вернулась. Он бросил взгляд в сторону Джинни, сам не желая этого, и увидел, что она тоже уже встает. Демельза что-то спрашивала её — кажется, про то, успела ли она собрать вещи перед отъездом, — но Джинни только кивнула и перекинула сумку на плечо. Гарри вышел из-за стола раньше, чем успел передумать. У дверей Большого зала было тесно. Ученики расходились кто куда: кто-то тащил за собой чемодан, кто-то обсуждал рождественские планы, кто-то задерживался у входа просто ради того, чтобы услышать свежие сплетни после бала. Гарри остановился чуть в стороне, у колонны, делая вид, что поправляет ремень сумки, хотя на самом деле ждал. Это было глупо. Очевидно. И если бы рядом оказался Драко, он бы обязательно сказал что-нибудь невыносимое. Джинни вышла через минуту. Она заметила его сразу. Гарри понял это по тому, как она на полшага замедлилась. Не остановилась, нет. Просто замедлилась, будто тело успело отреагировать раньше, чем гордость приказала идти дальше. Потом она выпрямилась и направилась к выходу, явно собираясь пройти мимо. Гарри оттолкнулся плечом от колонны. — Ты меня избегаешь? — спросил он, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно вышел слишком резким. Джинни остановилась. Не сразу повернулась. Сначала поправила ремень сумки на плече, провела пальцами по краю рукава, будто там была складка, которую нужно срочно разгладить, и только потом посмотрела на него. Лицо у неё было спокойное, но глаза слишком внимательные. — Что за глупости? — сказала она, чуть приподнимая бровь. Гарри чуть усмехнулся. Усмешка получилась сухой, почти чужой. — Значит, мне показалось, — ответил он. — Видимо, — сказала Джинни и уже хотела пройти дальше. Она хотела пройти дальше, но он сделал шаг вместе с ней, не преграждая путь, но оказываясь рядом. Это было почти хуже, чем если бы он просто встал перед ней: он шел сбоку, слишком близко, и Джинни чувствовала это расстояние каждой клеткой. После вчерашнего танца даже несколько дюймов между ними казались чем-то значащим. — Удобно, — сказал Гарри, глядя вперед. Джинни резко повернула голову. — Что? — спросила она. Он смотрел вперед, но челюсть у него была сжата. — Ничего, — ответил Гарри. — Нет, ты уже начал, — сказала Джинни, останавливаясь. — Договаривай. Гарри остановился. Поток учеников обтек их с двух сторон. Кто-то посмотрел слишком любопытно, и Джинни сразу нахмурилась, но не ушла. Она стояла напротив Гарри, держась прямо, пальцы всё ещё сжимали ремень сумки. — То есть вчерашний вечер ничего не значил? — спросил он. Слова вырвались быстрее, чем он хотел. Слишком прямо. Слишком уязвимо. Он понял это по тому, как у Джинни изменилось лицо: насмешливая защита не исчезла, но под ней мелькнуло что-то растерянное. Она не ответила сразу. Гарри видел, как её пальцы чуть сильнее сжали ремень. Видел, как она отвела взгляд в сторону окна, где по стеклу медленно стекала растаявшая снежинка. Видел, как она собирает себя, выбирает, что сказать, и почему-то уже знал, что выбранные слова ему не понравятся. — Это был танец, Гарри, — сказала она наконец, глядя не на него, а куда-то в сторону. Он смотрел на неё, не моргая. — Просто танец? — спросил он тише. Она вернула взгляд к нему. Гарри почти хотел, чтобы она разозлилась. Чтобы сказала что-то резкое. Чтобы ударила его по самолюбию открыто, а не вот так — спокойной фразой, от которой внутри становилось пусто. Джинни смотрела на него слишком долго, и в этом долгом взгляде было всё, чего она не собиралась произносить. Но вслух она сказала: — Да, — произнесла Джинни, сжимая ремень сумки. — Просто танец. И ничего больше. Гарри кивнул. Очень медленно. Усмешка появилась сама, но никакого веселья в ней не было. — Понятно, — сказал он. Джинни сразу поняла, что попала больно. Он видел это по тому, как она едва заметно дернулась, будто хотела исправить, но гордость удержала её на месте. Она расправила плечи и подняла подбородок. — Не делай такое лицо, — сказала она. — Какое? — спросил Гарри. — Будто я только что сказала что-то ужасное, — ответила Джинни, но голос у неё стал тише. Гарри наклонил голову, глядя на неё чуть пристальнее. — А ты сказала? — спросил он. Она открыла рот, но ничего не произнесла. Вокруг всё ещё шли ученики, кто-то смеялся, кто-то окликал друга, но между Гарри и Джинни воздух стал таким плотным, будто их отрезало от коридора невидимой стеной. Гарри сделал шаг ближе. Не угрожающе. Скорее так, будто не мог удержаться. — Ты жалеешь? — спросил он. На этот раз Джинни ответила сразу. — Нет, — сказала она. Слишком быстро, чтобы это было безразличием. И на секунду Гарри стало легче. Это было глупо, потому что одно слово ничего не решало, но он всё равно почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло. Джинни тоже это увидела. И, возможно, именно поэтому добавила: — Но это не значит, что между нами что-то поменялось, — сказала она. Вот это ударило сильнее, чем “просто танец”. Гарри смотрел на неё ещё секунду, потом отступил. Не резко. Даже красиво. Так, будто просто решил закончить разговор первым. — Прекрасно, — сказал он. Джинни нахмурилась. — Гарри… — начала она, сделав полшага к нему. — Тогда хорошо, что мы это выяснили, — сказал он и развернулся. Он пошел прочь. Не быстро. Не так, будто убегал. Наоборот, он шел слишком спокойно, и именно это было хуже. Джинни осталась у колонны, глядя ему вслед, пальцы всё ещё сжимали ремень сумки. Ей хотелось крикнуть ему, что он всё понял неправильно. Что “ничего не поменялось” не означало “мне всё равно”. Что она сама не понимает, что поменялось, а значит, не может дать ему ответ просто потому, что он смотрит на неё так, будто внутри у него всё уже решено. Но она молчала. Потому что если бы сказала это вслух, пришлось бы признать, что вчерашний танец был не просто танцем. А она пока не могла. --- Драко нашел Гарри на лестнице между третьим и четвертым этажом. Гарри стоял у окна, одной рукой опираясь на каменный подоконник, другой сжимая ремень сумки. Снаружи падал редкий снег, и белые хлопья растворялись в сером утреннем воздухе. Он смотрел на двор, но едва ли видел его. В голове у него снова и снова звучало: “Просто танец. И ничего больше.” Каждый раз хуже. — Поттер, — раздался за спиной голос Драко, — у тебя удивительный талант выглядеть так, будто ты проиграл спор, который сам же начал. Гарри закрыл глаза. Всего на секунду. Потом открыл и не повернулся. — Малфой, не сейчас, — сказал он. — О, значит, попал, — ответил Драко и неторопливо поднялся на следующую ступень. Гарри резко развернулся. — Чего ты хочешь? — спросил он. Драко стоял на несколько ступеней ниже, держа сумку за ремень одним пальцем так, будто даже книги, пергаменты и предканикульная суета не имели права мешать его безупречной осанке. На лице у него была привычная насмешка, но глаза смотрели внимательнее, чем обычно. Он перевел взгляд с лица Гарри на его руку, заметил чуть покрасневшие костяшки и только после этого снова посмотрел ему в глаза. — Сказать, что тебе нравится Уизли, — произнес Драко, будто сообщал очевидный факт из учебника. Гарри закатил глаза так резко, будто физически пытался вытолкнуть эту фразу из воздуха. — Мерлин, только не начинай, — сказал он. — Я не начинаю, — ответил Драко, поднимаясь выше. — Я продолжаю очевидное. — Мне не нужно, чтобы ты анализировал мою жизнь, — сказал Гарри сквозь зубы. — Тебе много чего не нужно, — заметил Драко, медленно поднимаясь по ступеням, не спеша, будто каждое слово выбирал с особым удовольствием. — Например, выдуманная пара, драка в коридоре и выражение лица человека, которого бросили после одного танца. Гарри сжал челюсть. — Меня никто не бросал, — сказал он. Драко остановился на той же ступени, но оставил между ними достаточно расстояния, чтобы не получить случайно второй кулак за сутки. — Конечно, — сказал он. — Потому что для этого нужно сначала признать, что тебя кто-то держал. Гарри смотрел на него холодно. — Ты закончил? — спросил он. — Даже не приблизился, — ответил Драко. — Жаль, — сказал Гарри. Драко склонил голову набок. — Скажи, что она тебе не нравится, — предложил он. Гарри фыркнул. — Отвали, — ответил он. — Нет, правда, — сказал Драко, складывая руки на груди. — Очень простая фраза. “Джинни Уизли мне не нравится”. Тебе даже не нужно подбирать изящные формулировки, что, признаю, обычно не твоя сильная сторона. Гарри открыл рот. И не сказал. Это длилось не больше секунды. Может быть, меньше. Но в этой секунде было слишком много. Гарри почувствовал, как слова застряли где-то в горле, потому что сказать их оказалось не просто неприятно, а невозможно. Не потому что Драко смотрел. Не потому что это было унизительно. А потому что это было бы враньем, настолько очевидным, что даже он сам не смог бы притвориться. Драко заметил. Конечно заметил. Его ухмылка стала тише. Не исчезла, но потеряла часть издевательской остроты. — Вот именно, — сказал он. Гарри резко отвернулся к окну. — Это ничего не значит, — сказал он. — Поттер, ты вчера ударил Забини по лицу, потому что он держал её за руку, — ответил Драко. Гарри повернулся обратно слишком быстро. — Он перешел границу, — сказал он. — Да, — согласился Драко, чуть подняв бровь. — И если бы он держал за руку любую другую девушку, ты бы, конечно, устроил такую же магловскую демонстрацию ревности. — Это была не ревность, — сказал Гарри. — Тогда что? — спросил Драко. Гарри молчал. Вопрос был простым. Слишком простым. Если убрать Блейза, Дина, ложь, бал, слухи, гордость и всё, что он пытался поставить между собой и правдой, оставалось только одно: он не смог смотреть, как кто-то другой держит Джинни, пугает её, говорит о ней так, будто имеет право. Но это всё равно не было словом, которое он хотел произносить. Драко усмехнулся краем губ. — Ты можешь врать Уизли, можешь врать Рону, можешь даже попробовать врать Грейнджер, хотя это форма самоубийства, — сказал он. — Но себе, Поттер, у тебя получается хуже всего. Гарри провел рукой по волосам. Движение вышло резким, раздраженным, и несколько прядей упали ему на лоб. — Она сказала, что это был просто танец, — сказал он. Драко посмотрел на него внимательнее. — А ты поверил? — спросил он. Гарри уставился на него. — Она сказала, — ответил он. — Это не ответ, — сказал Драко. — Для неё, видимо, ответ, — отрезал Гарри. Драко несколько секунд молчал. Это было необычно. Обычно он использовал любую паузу, чтобы вставить что-нибудь неприятное, но сейчас только смотрел на Гарри с выражением, которое слишком сильно походило на понимание. — Уизли не из тех, кто позволит всему замку решить за неё, что она чувствует, — сказал он наконец. — Особенно если весь замок действительно прав. Гарри тихо рассмеялся, но смех получился злым. — Ты теперь эксперт по Джинни Уизли? — спросил он. — Нет, — ответил Драко. — Я эксперт по отрицанию. У вас обоих сейчас просто выдающийся уровень. Гарри отвернулся. Драко прошел мимо него на пару ступеней выше, но остановился рядом, опершись плечом о стену. — Она сказала “просто танец” не потому, что это был просто танец, — сказал он. Гарри не смотрел на него. — Тогда почему? — спросил он. — Потому что если она скажет иначе, ей придется признать, что вчера она пришла не с Томасом, танцевала с тобой, весь зал это видел, а сегодня половина школы уже решила, что ты её героически завоевал после удара по Забини, — сказал Драко и поморщился. — Согласись, звучит отвратительно. Гарри сжал пальцы. — Я не завоевывал её, — сказал он тихо. — Вот и скажи это лицом, которое не выглядит так, будто ты ждешь награды за моральное страдание, — ответил Драко. Гарри повернулся к нему с таким видом, что кто-нибудь другой, возможно, отступил бы. Драко не отступил. — Она мне не награда, — сказал Гарри. — Тогда перестань вести себя так, будто тебе её не выдали, — сказал Драко. Эта фраза ударила точно. Гарри ничего не ответил. Сначала потому, что хотел ударить Драко, а потом потому, что понял: в словах Малфоя было что-то неприятно правильное. Он не думал о Джинни как о награде. Никогда. Но часть его действительно ждала после вчерашнего хоть какого-то подтверждения. Взгляда. Слова. Признания, что танец значил для неё то же, что и для него. А когда она не дала этого, он сразу сделал худший вывод. Драко выпрямился. — Через пять минут Грейнджер начнёт искать нас обоих, потому что решила, что свободный день перед каникулами нужно провести в библиотеке с максимальной пользой для чужой нервной системы, — сказал он, поправляя ремень сумки. — Если ты собираешься ещё немного пострадать у окна, советую страдать быстрее. Гарри бросил на него тяжелый взгляд. — Ты ужасный друг, — сказал он. Драко чуть улыбнулся. — Зато эффективный, — ответил он. И пошел вверх по лестнице, оставив Гарри одного с тем, что он всё ещё не мог сказать: “Джинни Уизли мне не нравится”. Потому что это было неправдой. --- Джинни нашла Дина ближе к полудню. Она не планировала делать это именно тогда. На самом деле она всё утро пыталась убедить себя, что нужно дать ему время. Что подходить слишком рано жестоко. Что он сам не хочет её видеть. Что разговор можно отложить хотя бы до вечера, до завтра, до самого отъезда на каникулы, когда поезд, шум платформы и чужие чемоданы сделают любое объяснение короче и проще. Но потом она увидела его в коридоре у окна, того самого, где они вчера остановились перед балом, и все её оправдания стали смешными. Дин стоял один, держа в руках тетрадь. Он не читал. Просто водил пальцем по краю обложки, будто ему нужно было занять руки. Рядом на полу стояла дорожная сумка, ещё не застегнутая до конца; из неё торчал край шарфа, и Джинни почему-то стало от этого хуже, потому что всё вокруг уже собиралось уезжать на каникулы, а вчерашний вечер всё ещё оставался здесь, между ними, у окна. Когда Джинни остановилась в нескольких шагах от него, он поднял взгляд не сразу. Сначала закрыл тетрадь, потом выровнял её край, потом наконец посмотрел на неё. — Дин, — сказала Джинни, сжимая ремень сумки. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Он кивнул. — Джинни, — ответил он тихо. Между ними повисла пауза. Не такая, как с Гарри. С Гарри паузы всегда были острыми, полными невысказанных слов, которые хотелось бросить друг в друга. С Дином пауза была тяжелой и виноватой. В ней не было игры. Только последствия. Джинни сжала ремень сумки и заставила себя не смотреть в сторону. — Я хотела извиниться, — сказала она. Дин посмотрел на неё спокойно, но пальцы на тетради сжались. — За вчера? — спросил он. — Да, — ответила Джинни, глубоко вдохнув. — Не за то, что ты понял. За то, что я заставила тебя понять вот так. Он опустил взгляд. Несколько секунд он молчал, и Джинни стало казаться, что она сказала что-то не так. Слишком поздно. Слишком мало. Слишком аккуратно, чтобы это могло что-то исправить. Потом Дин тихо сказал: — Я понял раньше, — произнес он, всё ещё глядя на тетрадь. Джинни замерла. — Что? — спросила она. Он провел большим пальцем по уголку тетради, чуть согнув его, потом разгладил обратно. Движение было маленьким, почти незаметным, но в нем было больше боли, чем в громком обвинении. — Не вчера, — сказал Дин. — Раньше. Джинни почувствовала, как в груди неприятно сжалось. — Тогда почему молчал? — спросила она тише. Дин пожал плечом, но не посмотрел на неё сразу. — Потому что иногда видишь правду и всё равно надеешься, что ошибся, — ответил он. Она опустила глаза. Сказать было нечего. Любое “мне жаль” звучало бы слишком маленьким. Дин поднял взгляд. Он не был злым. Возможно, Джинни было бы легче, если бы он злился. Если бы сказал что-то резкое, несправедливое, грубое. Тогда можно было бы ответить, защититься, разозлиться тоже. Но он стоял перед ней спокойный и задетый, и от этого ей приходилось видеть не его плохое поведение, а своё. — Значит, теперь все решили, что ты с Поттером, — сказал он. Джинни напряглась мгновенно. — Я не с Поттером, — ответила она. Дин посмотрел на неё внимательно. — Я не сказал, что ты с ним, — произнес он. — Я сказал, что все решили. Она выдохнула и отвернулась к окну. За стеклом падал снег. Опять снег. Казалось, весь замок решил сегодня показывать ей только окна, коридоры и последствия её собственных слов. — Все могут думать что угодно, — сказала она. — Могут, — согласился Дин. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. Джинни повернулась обратно. — Но? — спросила она. Дин чуть наклонил голову. — Но им не пришлось бы так легко думать, если бы это совсем не было похоже на правду, — сказал он. Джинни резко вскинула голову. — Дин, — произнесла она предупреждающе. — Тебе нравится Гарри, — сказал он. — Нет, — ответила Джинни мгновенно. Слово вылетело слишком быстро. Слишком мгновенно. Дин грустно улыбнулся. Не насмешливо. Не победно. Скорее так, будто узнавал этот ответ, потому что уже слышал вчера что-то похожее. — Вот так ты вчера сказала, что смотришь не на него, — сказал он. Джинни сжала губы. — Не делай вид, что всё так просто, — сказала она. — Я и не делаю, — ответил Дин. — Тогда не говори так, будто можешь просто поставить точку, — сказала она, чувствуя, как защита снова поднимается раньше правды. Дин посмотрел на неё долго, и в этом взгляде не было желания спорить. Только усталость. — Джинни, я не ставлю точку за тебя, — сказал он. — Я просто перестал притворяться, что не вижу её перед собой. Она отвернулась. На этот раз не потому, что хотела показать холодность. Просто не могла смотреть на него прямо. Ей не нравилось слово “нравится”. Оно было слишком простым. Слишком школьным. Слишком маленьким для всего, что произошло между ней и Гарри за последние дни. Гарри был не просто мальчиком, на которого она смотрела за завтраком. Он был человеком, с которым она прошла лабиринт, прошлое, страх, древнюю магию, чужие воспоминания и возвращение. Он был тем, кто мог одним взглядом заставить её злиться сильнее, чем кто-либо, и одним молчанием — чувствовать, что воздух вокруг стал тяжелее. Он был тем, чьим именем она назвала Дина. И всё равно она не могла сказать: “да”. Потому что если сказать “да”, всё станет слишком настоящим. — Я не думаю, что ты уже знаешь, что с этим делать, — сказал Дин тише. Джинни посмотрела на него. В этот раз она не стала сразу защищаться. — Не знаю, — призналась она. Это было честно. Не всё, но честно. Дин кивнул, будто именно этого и ждал. — Но ты знаешь, что это не просто танец, — сказал он. Джинни не ответила. Она могла бы сказать “нет”. Могла бы снова повторить фразу, которой утром ударила Гарри. “Просто танец.” Это было бы удобно. Быстро. Привычно. Но после того, как Дин посмотрел на неё так спокойно, а Гарри утром так резко ушел, эти слова уже казались слишком слабыми, чтобы удержать правду. Дин понял её молчание. — Я злюсь, — сказал он. Джинни подняла глаза. — Я знаю, — ответила она. — Не потому, что это он, — добавил Дин, проводя пальцем по краю тетради. Она нахмурилась. — А почему? — спросила Джинни. Дин отвел взгляд к окну, и на секунду снежный свет сделал его лицо совсем усталым. — Потому что я понял это раньше тебя и всё равно надеялся, что ошибаюсь, — ответил он. Джинни сглотнула. — Дин… — сказала она. Он покачал головой. — Не надо сейчас, — произнес он тихо. — Правда. Она замолчала. Он взял тетрадь крепче, словно разговор был закончен не потому, что все сказано, а потому, что больше он не выдержит. Потом посмотрел на неё ещё раз. — Ты не плохая, Джинни, — сказал он. Она слабо усмехнулась, но в глазах у неё было совсем не смешно. — Ты уже говорил, — ответила она. — Повторяю, потому что ты выглядишь так, будто не поверила, — сказал Дин. Она не знала, что ответить. Дин сделал шаг назад, подхватил дорожную сумку и поправил ремень на плече. Движение было обычным, но Джинни почему-то снова стало от него больно: он уже уходил, уже собирал себя, уже вытаскивал себя из этой истории, пока она всё ещё стояла в ней по щиколотку и делала вид, что не тонет. — Просто не говори себе, что ничего не происходит, — сказал он. — Это нечестно. Ни к нему, ни к тебе, ни к тем, кто стоит рядом. Он ушел первым. Джинни осталась у окна и долго смотрела на то место, где он только что стоял. В груди было тяжело, но не так, как утром после разговора с Гарри. С Гарри боль была острой, злой, почти живой. С Дином — глухой, виноватой. “Тебе нравится Гарри.” Она закрыла глаза. Нет. Слишком быстро. Слишком неправда. --- К обеду Гарри был уже не просто раздражен. Он был зол. На Блейза, который смотрел через зал слишком нагло. На Драко, который сказал слишком много правды и ушел слишком довольным. На слухи, которые множились вокруг быстрее, чем совы разносили почту. На Джинни, которая сказала “просто танец” так, будто вчера он один стоял в центре зала и придумывал, что между ними что-то есть. И больше всего — на себя. Потому что когда Драко сказал: “Скажи, что она тебе не нравится”, Гарри не смог. Эта невозможность сидела в нем весь день как заноза. Он пытался не думать. В гостиной смотрел в открытый учебник, который не читал, и понимал только то, что уже десять минут держит одну и ту же страницу. В коридоре слушал Рона, который рассказывал, что миссис Уизли снова наверняка заставит всех чистить картошку на Рождество, но слышал только обрывки. В библиотеке Гермиона спросила его, всё ли в порядке, и он ответил “да” так резко, что она просто замолчала, а потом стала смотреть на него ещё внимательнее. К вечеру он уже хотел просто дожить до ужина и никого не ударить. Это оказалось слишком амбициозной целью. Блейз появился в коридоре возле лестницы, где обычно становилось тесно перед ужином: ученики расходились из библиотеки, возвращались из совятни, тащили чемоданы ближе к гостиным или просто слонялись по замку, потому что перед каникулами никто уже не знал, чем занять себя между завтраком, обедом, ужином и отъездом. Гарри шел рядом с Драко, что само по себе всё ещё вызывало у некоторых учеников странные взгляды. Рона рядом не было — его утащила Гермиона в библиотеку, потому что, по её словам, “свободный день не означает интеллектуальную смерть”, и Гарри был почти благодарен, потому что не хотел, чтобы Рон видел, насколько легко сегодня вывести его из себя. Драко как раз говорил что-то о том, что “если Поттер продолжит ломать школьные предметы одним взглядом, Макгонагалл включит это в список рождественских чудес”, когда Блейз вышел из бокового коридора и остановился перед ними. Не случайно. Гарри понял это сразу. Блейз держался расслабленно, но глаза у него были слишком холодные. След на губе стал темнее, и он явно не пытался его скрыть. Наоборот, казалось, он хотел, чтобы все видели: да, Поттер ударил его. Да, он всё равно стоит здесь. Да, история ещё не закончена. — Поттер, — произнес Блейз, останавливаясь прямо перед ними. Драко замолчал. Гарри остановился. Очень медленно повернул голову к нему. — Забини, — ответил он. Блейз улыбнулся. — Слышал, твоя спутница всё-таки появилась, — сказал Блейз, скользнув взглядом по лицу Гарри. — Правда, сначала пришла с другим. Несколько учеников рядом замедлили шаг. Гарри заметил это краем глаза, и от этого злость стала еще холоднее. Блейз выбрал место не случайно. Ему нужны были свидетели. Ему нужно было вернуть себе лицо после вчерашнего удара. Гарри сунул руки в карманы мантии, потому что иначе мог сжать их в кулаки слишком рано. — Тебе мало вчерашнего? — спросил он. Драко чуть повернул голову к Гарри. Ничего не сказал, но взгляд у него стал предупреждающим. Блейз сделал вид, что задумался. — Мне просто интересно, Уизли теперь официально твоя или всё ещё выбирает, с кем ей выгоднее танцевать? — спросил он с ленивой улыбкой. Драко резко выпрямился. — Забини, — произнес он холодно. Но Гарри уже сделал шаг вперед. Мир снова сузился. Не так, как вчера, когда он увидел руку Блейза на запястье Джинни. Тогда злость была чистой, почти простой. Сейчас всё было хуже. В словах Блейза смешалось всё, от чего Гарри весь день пытался отмахнуться: слухи, “голубки”, “просто танец”, Драко со своей правдой, Джинни с её поднятым подбородком и голосом, который слишком ровно говорил, что между ними ничего не поменялось. — Повтори, — сказал Гарри тихо. Блейз улыбнулся шире. — Что именно? — спросил он, чуть наклоняясь вперед. — Про твою Уизли или про то, что она сама, похоже, не решила, чья она? Гарри шагнул еще ближе. Драко дернулся, словно собирался схватить его за плечо, но не успел. — Гарри, — раздался сбоку голос Джинни. Он не обернулся сразу. Не смог. Джинни появилась из толпы у лестницы, с сумкой на плече и книгами в руках. Не учебники к урокам — несколько библиотечных томов, которые она явно собиралась вернуть до отъезда. Она, видимо, услышала последнюю фразу, потому что лицо у неё было бледнее обычного, но глаза горели. Несколько учеников сразу отступили, будто почувствовали, что сейчас коридор станет слишком маленьким для всех. Джинни подошла быстро. Не к Блейзу. К Гарри. И схватила его за запястье. Не мягко. Не осторожно. Крепко. — Не надо, — сказала она, сжав пальцы на его руке. Гарри наконец повернул голову к ней. Он был злой. Не так, как утром. Утром злость была прикрытием для боли. Сейчас она была уже открытой, резкой, горячей, и Джинни почувствовала это по тому, как напряжены мышцы под её пальцами. — Отпусти, — сказал Гарри. — Нет, — ответила она. Его глаза сузились. — Джинни, — произнес он предупреждающе. — Я сказала, не надо, — повторила она, не отпуская его. Блейз тихо усмехнулся. — Трогательно, — сказал он. — Уже командует. Гарри дернулся, и Джинни удержала его сильнее. Книги, которые она держала в другой руке, прижались к груди, одна тетрадь чуть съехала, но она не отпустила его запястье. — Забини, — сказала она, не отводя взгляда от Гарри. Потом всё-таки повернула голову к Блейзу, и голос её стал таким ровным, что даже стоящие рядом ученики притихли. — Ещё одно слово, — сказала Джинни, глядя на него холодно, — и я сама покажу, почему Гарри вчера зря поторопился. Блейз посмотрел на неё. На секунду в его лице мелькнула настоящая злость. Он хотел ответить. Это было видно. Хотел сказать что-то ещё, обязательно мерзкое, обязательно так, чтобы задеть обоих. Но Джинни смотрела на него без тени сомнения, палочка была уже почти в её пальцах, а Гарри стоял рядом такой напряженный, что любое слово могло снова сорвать его с места. Драко сделал шаг вперед. — Уйди, Забини, — сказал он тихо. — Ты уже достаточно унизился для одного дня. Блейз перевел взгляд на него. — Малфой, — сказал он с холодной усмешкой, — не думал, что ты теперь держишь Поттера на поводке. Драко улыбнулся, но глаза остались холодными. — А я не думал, что тебе одного удара недостаточно для развития инстинкта самосохранения, — ответил он. — Все мы разочарованы. Кто-то рядом прыснул, тут же замолчал. Блейз посмотрел на Гарри, потом на Джинни, и уголок его разбитой губы дернулся. — Какая милая пара, — сказал он. — Даже дерутся по очереди. И ушел. Не быстро. Слишком гордо для человека, который только что отступил. Но всё равно ушел. Напряжение в коридоре не исчезло сразу. Ученики стояли ещё несколько секунд, будто ждали продолжения. Джинни отпустила запястье Гарри только тогда, когда Блейз скрылся за поворотом. На его коже остался след от её пальцев, и Гарри почему-то почувствовал его сильнее, чем боль в костяшках. Драко посмотрел на них обоих, задержал взгляд на лице Гарри, потом на руке Джинни, которая всё ещё была поднята, будто она не сразу поняла, что отпустила его. — Я бы остался насладиться продолжением, — сказал Драко сухо, поправляя манжету, — но подозреваю, что мне ещё понадобится прожить этот день. Джинни бросила на него раздраженный взгляд. — Малфой, — сказала она. — Уизли, — ответил он, слегка наклонив голову. Он посмотрел на Гарри. — Поттер, — добавил Драко. — Не убей никого, пока я не вернусь. Это создаст мне организационные неудобства. Гарри ничего не ответил. Драко ушел, а ученики наконец начали расходиться, хотя некоторые всё ещё оглядывались. Джинни стояла перед Гарри, крепко прижимая книги к груди. Гарри смотрел не на неё, а туда, где исчез Блейз. — Ты собирался снова его ударить, — сказала Джинни. Гарри медленно повернулся. — Он снова говорил о тебе, — ответил он. — Я слышала, — сказала она. — Тогда почему ты остановила меня? — спросил Гарри. Джинни моргнула, будто вопрос был настолько очевидно неправильным, что ей пришлось на секунду проверить, правда ли он его задал. — Потому что ты не можешь каждый раз бить людей, когда они говорят что-то обо мне, — сказала она. Гарри усмехнулся. Холодно. — Прости, — сказал он. — Я забыл. Вчерашний вечер ведь ничего не значил. Джинни застыла. Книги в её руках чуть опустились. Лицо изменилось не сразу, но Гарри увидел, как его слова попали. В утреннем разговоре он ушел первым, не дав себе сказать ничего слишком злого. Сейчас не удержался. — Не используй мои слова так, — сказала она тихо. — А как мне их использовать? — спросил Гарри, глядя на неё слишком прямо. — Ты сказала достаточно понятно. Она подошла ближе. Злость снова вспыхнула в её глазах, но теперь в ней было больше боли. — Я сказала, что один танец не решает всё за нас, — ответила Джинни. — Нет, — сказал Гарри, тоже сделав шаг к ней. — Ты сказала, что это был просто танец. — Потому что ты смотрел на меня так, будто ждал, что я сразу скажу тебе, кто мы друг другу! — выпалила она. — А ты не знаешь? — спросил он. Пауза. Она стала резкой, почти болезненной. Джинни смотрела на него, и в её лице впервые за весь день не было готового ответа. Ни колкости. Ни защиты. Ни привычной усмешки. Только злость, страх и что-то такое, что она тут же попыталась спрятать, но Гарри уже увидел. Он увидел — и сам испугался. Потому что если она не знает, это больно. А если знает, но не может сказать, это ещё страшнее. Джинни первой отвела взгляд. Не полностью. Только на секунду, вниз, к его руке, где на запястье краснел след от её пальцев. Потом она снова подняла глаза. — Я знаю, что не хочу, чтобы весь замок решил это за меня, — сказала она. Гарри выдохнул через нос. — А я здесь при чём? — спросил он. Она посмотрела на него так, будто он нарочно сделал вид, что не понимает. — При том, что ты вчера ударил Забини, соврал про пару, потом позвал меня танцевать, а сегодня смотришь так, будто я должна подтвердить, что всё это было не зря, — сказала Джинни. Гарри ответил почти сразу: — Потому что для меня это было не зря, — сказал он. Он сам понял, что сказал, только когда слова уже прозвучали. Джинни замолчала. Её пальцы сжались на книгах так сильно, что уголок одной обложки врезался в ладонь. На лице у неё дрогнуло что-то мягкое, почти испуганное, но она быстро спрятала это. Гарри тоже не двигался. Он стоял перед ней, злой, уязвленный, с открытой фразой между ними, слишком близкой к признанию и слишком честной, чтобы её можно было вернуть обратно. — Гарри… — сказала она наконец. Он резко покачал головой. — Нет, — сказал он. — Не надо. Сейчас ты скажешь, что это ничего не меняет. — Я не это хотела сказать, — ответила Джинни. — А что? — спросил Гарри. Она открыла рот. И не сказала. Гарри горько усмехнулся. — Вот именно, — сказал он. Он развернулся. — Не уходи, — вырвалось у Джинни раньше, чем она успела подумать. Гарри остановился. Не повернулся сразу. Плечи у него были напряжены, руки сжаты в кулаки, и Джинни вдруг подумала, что за весь день он, наверное, ни разу по-настоящему не расслабился. С самого утра. С того момента, как вошел в зал и услышал шепот. С того момента, как она сказала “просто танец”. Он медленно повернул голову. — Зачем? — спросил он. Вопрос был тихим, но злым. Джинни сжала книги крепче, потом раздраженно опустила их на ближайший подоконник, потому что держать что-то в руках стало невозможно. Ей нужно было занять пальцы, и она сцепила их перед собой, но тут же разжала, потому что этот жест казался слишком слабым. — Потому что я не хочу, чтобы ты уходил злым, — сказала она. Гарри повернулся к ней полностью. — А каким ты хочешь, чтобы я уходил? — спросил он. Она не ответила. Не потому что не хотела. Потому что правда была слишком сложной. Она не хотела, чтобы он уходил злым. Не хотела, чтобы уходил обиженным. Не хотела, чтобы уходил вообще. Но сказать последнее было невозможно. Слишком рано. Слишком много после Дина, после слухов, после всего замка, который уже шептал о них так, будто им самим оставалось только согласиться. Гарри смотрел на неё, ожидая ответа. В его глазах ещё была злость, но под ней Джинни теперь видела другое. Обида. Неуверенность. Страх, который он никогда не назвал бы страхом. Она медленно вдохнула. — Я не жалею о танце, — сказала она. Гарри смотрел на неё долго. Слишком долго. — Но это ничего не меняет? — спросил он. Джинни закрыла глаза на секунду. Она могла бы снова выбрать защиту. Сказать “да”. Сказать “не начинай”. Сказать что-нибудь острое, чтобы вернуть между ними привычную дистанцию. Но после разговора с Дином и после того, как Гарри сказал “для меня это было не зря”, ложь стала тяжелее. — Я не знаю, что это меняет, — сказала она. Гарри молчал. Его лицо чуть смягчилось, но не полностью. Злость не исчезла сразу, и Джинни была почти благодарна за это. Было бы слишком просто, если бы одна честная фраза всё исправила. — Это честнее, — сказал он. Она открыла глаза. — Не привыкай, — сказала Джинни. — Не собирался, — ответил Гарри. Они стояли у подоконника, между ними оставалось расстояние меньше шага, но никто его не сокращал. Слишком много людей прошло мимо, слишком много слов было сказано не так, слишком много гордости всё ещё стояло между ними, чтобы просто взять и стать мягкими. Гарри опустил взгляд на книги, которые она бросила на подоконник. — Ты куда-то шла, — сказал он. — Ты тоже, — ответила она. — Я не хочу, — сказал Гарри. — Я тоже, — сказала Джинни. Они оба почти улыбнулись. Почти. За поворотом кто-то громко обсуждал, кто в какой вагон сядет через два дня, и этот обычный, предканикульный шум почему-то только сильнее подчёркивал, насколько не обычным стало всё между ними. Весь замок уже жил ожиданием отъезда, Рождества, дома, каникул, а Гарри и Джинни всё ещё стояли у подоконника так, будто не могли сдвинуться с места после вчерашнего танца. Потом Джинни забрала книги. Её пальцы случайно коснулись его руки, потому что он стоял слишком близко к подоконнику. Касание было коротким, совершенно случайным, но оба заметили. Гарри не отодвинулся. Джинни тоже не сразу убрала руку. Потом всё-таки убрала. — Гарри, — сказала она тише. Он поднял глаза. — Что? — спросил он. Она смотрела на него так, будто сама не была уверена, стоит ли продолжать. — Не бей его снова из-за меня, — сказала Джинни. Гарри напрягся. — Если он снова… — начал он. — Я не сказала, что он не заслужит, — перебила она, чуть наклонив голову, и в её голосе снова появилась знакомая упрямая резкость. — Я сказала: не из-за меня. Он молчал, переваривая разницу. Джинни взяла сумку на плечо. — Я не хочу быть причиной, по которой ты теряешь контроль, — сказала она. Гарри посмотрел на неё внимательнее. — Ты не причина, — ответил он. — Тогда что? — спросила Джинни. Он не ответил сразу. Потому что ответ был слишком близко к тому, что Драко заставил его почти признать утром. Слишком близко к тому, что он не смог сказать: “она мне не нравится”. — Ты не причина, — повторил Гарри наконец. — Ты просто… не та, о ком я могу спокойно слушать такое. Джинни замерла. Эта фраза была не признанием. Не совсем. Но она была опасно близко. Достаточно близко, чтобы у неё на секунду перехватило дыхание. Она опустила взгляд на книги, потом снова на него. — Это звучит почти нормально, — сказала она. Гарри тихо усмехнулся. — Почти? — спросил он. — Не обольщайся, — ответила Джинни. — Постараюсь, — сказал он. Пауза стала мягче, но не легче. Скорее наоборот: теперь, когда они оба сказали чуть больше правды, стоять рядом стало ещё труднее. Джинни сделала шаг назад первой. — Мне правда нужно идти, — сказала она. Гарри кивнул. — Да, — ответил он. Она развернулась, прошла несколько шагов, потом остановилась. Не обернулась полностью, только повернула голову через плечо. — И Гарри? — сказала она. Он посмотрел на неё. — Что? — спросил он. Джинни несколько секунд молчала, будто всё ещё могла передумать. Потом сказала: — Это был не просто танец, — произнесла она тихо. И ушла. Гарри остался у подоконника. Несколько секунд он не двигался вообще. Потом медленно выдохнул и опустил взгляд на свою руку, где всё ещё чувствовалось её случайное прикосновение, её пальцы на запястье, её голос: “не уходи”. Утром она сказала, что это был просто танец. К вечеру они оба уже знали, что это была ложь. Просто ни один из них пока не был достаточно смелым, чтобы сказать, что именно было правдой.